Тьма и пустота.

Она не знает, почему приходит к нему. Снова и снова. Спустя год...два, три? Когда она закончила обучение у него? Ей кажется, что никогда. Иначе бы не приходила. Иначе бы не слушала его стихи, наставления и такое знакомо-ненавистное «la petite fille ». Она быстрым шагом, едва не срываясь на бег, спускается по ступенькам в маленькую подвальную страну Короля убийств. В детстве она боялась тьмы. Тьма трущоб стискивала её в своих грязных улицах, не давая вдохнуть полной грудью, за каждым углом угрожала жестокой расправой. Но этой тьмы она не боится. Эта тьма другая. Она уютно обнимает её за плечи, завлекает к себе в бесконечное одиночество и ожидание шторма. Ласково просит, почти умоляет остаться, застыть хоть на немного в вязкой пространственно-временно-душевной пустоте. Она сопротивляется, вырывается из её объятий, но в итоге... Покоряется. Она — Гин Акутагава. Одна из глав подразделения «Чёрные ящерицы». Профессиональная хладнокровная убийца, давно пустившая себе в вены темную мафиозную кровь. Но, преодолевая последнюю ступеньку и открывая тяжёлую железную дверь подвала, она становится... — Salut , la petite fille. Я знал, что ты придешь. Опять назревает что-то ужасное. — Сидите безвылазно здесь и всё знаете, — шепчет Гин еле слышно, но для нечеловечески острого слуха Поля Верлена этого достаточно. — Мне не нужно выходить отсюда, чтобы знать, что мир катится в пучину безумия. Ибо я сам — его порождение. Король убийств выходит из теней, дабы поприветствовать постоянную гостью своего королевства как положено. — В любом случае je suis enchanté de te voir! — восклицает он, разведя руки в стороны, будто приглашая в объятия. Гин даже на мгновение представила это. Обнимать месье Верлена было бы всё равно что обнимать застывшую магму — когда-то пылающую жаром, а теперь лишь холодное твёрдое напоминание о былой мощи. Но в любом случае магма — застывшая или кипящая — часть природы, а природа к человеческой сентиментальности равнодушна. Гин отогнала от себя эту мысль. Верный признак глубокой усталости — думать о всякой чуши. Да, она и вправду устала. Она понимает это только сейчас, только здесь. — Ты пришла послушать мои новые сочинения? Его карие глаза смотрят в её серые с такой надеждой, его голос так мягок, а улыбка так изящна. Ни один человек не смог бы посоревноваться с ним в искусстве притворства, потому что его притворство — не искусство, а строгий код. Временами она мечтала поступить так со своими эмоциями. Закодировать их, чтобы не выбивали из колеи. А какие-то — вообще стереть из программы. Беспокойство за брата, например. Абсолютно бесполезное чувство. Рюноскэ продолжит влезать в неприятности в угоду своей ненормальной привязанности к чертовому Дазаю Осаму, продолжит вести себя как брошенный щенок, а она... — Нет, я пришла не за этим. Один и тот же вопрос. Один и тот же ответ. Гин не знает точно, откуда у них пошёл этот ритуал, но предполагает, что месье Верлен таким образом даёт ей время скинуть маску уверенности и спокойствия, чтобы не прятаться за оправданиями (как она делает это обычно), а сказать прямо. По правде говоря, месье Верлен играет нечестно: всегда старается влезть ей в голову, а сам так и остается для неё по большей части закрытой книгой. Как же это раздражает. Он уверен, он знает, что она объяснит ему, в чем дело. Поэтому он стоит, наклонив голову набок, и терпеливо ждёт, пока гостья перестанет сопротивляться тьме его королевства. Обычно Гин долго упорствует, просто чтобы досадить ему, но в этот раз у неё нет настроения и сил даже на эту наигранную непокорность. — Рюноскэ спустя четыре года после ухода Дазая-сана снова встретился с ним. Моему брату было поручено поймать тигра, а Дазай-сан... вмешался, — Гин сжимает руки в кулаки до побеления костяшек. — Вы ведь понимаете, что это значит? Верлен ничего не отвечает, даже не удостаивает её кивком, но Гин плевать. Ей не нужна его реакция. Ей не нужны его советы, его поддержка. Если ей приставят дуло пистолета к виску, она и тогда не сможет сказать, что ей от него нужно. Она не знает. Поэтому просто выливает всю накопленную ярость и обиду: — Четыре года, четыре чертовых года о нём не было ни слуху ни духу, и я позволила себе надеяться, что Рюноскэ наконец успокоился! Наконец освободился от влияния этого психопата, перестал гробить себя ради признания! А теперь всё начнётся снова! Когда Рюноскэ пришёл обратно в штаб... Вы бы видели эту картину. Он хватался одной рукой за рёбра — сломанные, как потом выяснилось — и харкал кровью. После того, как его залатали в медблоке, я спросила у него, что случилось, и он сказал, что видел Дазая-сана. Месье Верлен, он сказал это с такой радостью, — выплевывает она. — В его глазах была такая преданность. Если бы у него не были сломаны рёбра, я бы сама ему врезала. Дазай-сан на стороне детективов. Он наш враг. Просто... — Гин обхватывает голову руками, вцепившись пальцами в чёрные растрёпанные волосы, и срывается на крик. — Когда мой брат поймёт это?! Гин несколько секунд переводит дыхание после своей тирады. Месье Верлен молчит. Гин пристально рассматривает его: светлый костюм-тройку, такие же светлые перчатки, которые он снимал от силы раз пять на её памяти, маленькая коса сбоку, переходящая в хвост. Он совершенно не меняется. С другой стороны, ему незачем меняться, а как-то реагировать на её монолог — тем более. Он может просто развернуться и уйти вглубь своего королевства — даже искусственно созданные короли иногда устают угождать гостям. Когда Гин уже начинает думать, что месье Верлен так и поступит, его величество наконец соизволяет почтить её слух звуком своего голоса: — А если бы я перешёл на сторону врага? Если его жалкая имитация души чему-то и радуется, так это её шоку. О, как он любит задавать ей неожиданные вопросы и наблюдать, как она ломает голову над ответом. В голове возникает образ месье Верлена, живущего в подвале штаба детективного агентства — учитывая, что детективы всяческими (раздражающими Босса и Исполком) способами защищают свободу-равенство-братство, они отнесутся к нему достаточно гуманно — или заточенного в огромной комнате с бронированными стёклами в штабе Отдела по делам одарённых — а вот эти правительственные подонки никогда не были милосердны. И что она бы делала, став Верлен её врагом? Нет, не так. Что она бы чувствовала? И тут мысленная картинка размазывается, приобретает вкус чего-то горького на языке. Осознавать, что тот, кто когда-то сделал из неё бойца, кто вложил ей в руку клинок, теперь находится с ней по разные стороны баррикад, так неправильно. Это расходится с её привычным пониманием врага. Враг — это незнакомец. Ты знаешь о нем не больше и не меньше, чем нужно. Он о тебе — тоже. Единственное, что есть между вами общего — желание победить другого. К врагу ты, как правило, вообще ничего не чувствуешь, в некоторых случаях — ненависть, если враг оказывается редкостным ублюдком. Враг не обучал тебя боевым искусствам. Враг не позволял говорить обо всём, что лежит на душе. Враг не открывал перед тобой двери своего королевства, глубины той тьмы, которая не пугает, а защищает. Враг не удерживал тебя от падения в бездну ярости и тоски. Враг не вызывает у тебя чувство благодарности. Поль Верлен — сотни строк кода, сила гравитации и чудовище по имени Гивр, заключённые в человеческом теле. Поль Верлен — самый сложный «человек», которого Гин когда-либо знала. Поль Верлен — её наставник не только по части боевых искусств. Поль Верлен — не враг ей. Ни при каких обстоятельствах она не способна воспринимать его как врага, даже если мир, как он выразился, катится в пучину безумия. Но озвучит ли Гин свои выводы? Разумеется, нет. Сколько бы он не продолжал называть её «la petite fille», она стала взрослее. Сколько бы тьма подвального королевства не располагала к откровениям, она научилась держать свои чувства под контролем. — Вы не перейдете на сторону врага. Этого «если» не может быть. Вы всегда сидите здесь, пишете стихи и ждёте свой шторм. — Вот как? — месье Верлен мягко улыбается. — Ты действительно так считаешь? Гин знала, что он не поверит, но и давить не станет. Месье Верлен когда-то убивал сильнейших эсперов пачками. В глазах всего мира он был не просто опасным преступником. Он был кровожадным хищником, не знающим жалости. Даже теперь, будучи членом мафии, не имеющий доступа во внешний мир, растерявший большую часть своей силы, он всё ещё хищник, но теперь, правда, до ужаса ленивый: ждёт, когда жертва сама полезет ему в пасть. А если этого не происходит, делает вид, что расстроен, вот как сейчас: сжимает губы в тонкую линию, хмурит брови и молчит. Гин даже думает о том, чтобы сказать правду. Но только на одно мгновение. В следующее она берёт себя в руки и твёрдо решает оставить всё как есть, зеркаля мягкую улыбку своего учителя и Короля: — Да, ваш уход из мафии невозможен. И говорить тут больше не о чем. — Раз говорить больше не о чем, ты уходишь? Гин качает головой и улыбается чуть шире: — Нет. Я ведь ещё не послушала ваши стихи. *** Стихи месье Верлена такие же до тошноты тоскливые, как он сам. Внятную оценку она дать не может, а потому просто говорит, что они красивые и лучше, чем те, которые были в прошлый раз. Даже не лжёт. Бросает на прощание: — Au revoir , monsieur Verlaine. Слышит в ответ: — Au revoir, la petite fille. И уходит. Она знает, что придёт к нему снова. Отдаст себя в объятия уютной тьме и вязкой пустоте. Но не знает, почему.