Альбина Альбертовна и работа в школе

Этот класс, что затерялся в самом дальнем крыле школы, где даже уборщицы появлялись раз в неделю, был моим личным адом. Мне всего девятнадцать, я сама еще учусь на заочном, а уже должна кого-то обучать. Но платили здесь неплохо, и я глотала эту горькую пилюлю, стараясь не смотреть в глаза этим подросткам, чей возраст отделял от моего какой-то жалкий провал в три-четыре года. «Альбина Альбертовна» — это прозвучало из их уст как насмешка. Я чувствовала себя переодетой школьницей, играющей во взрослую, и они это видели. Воздух в кабинете был спертым. Я пыталась говорить о вечных темах мировой литературы, но мои слова, словно пули из водяного пистолета, разбивались о их броню из равнодушия и дерзости. — Альбина Альбертовна, а вот в «Пятидесяти оттенках» это ведь тоже классика отношений, да? — голос был томным и наглым. Это сказала Ахметова. Смуглая, с густыми черными волосами, ниспадающими на плечи, и вызывающим блеском в карих глазах. Она сидела развалившись, откровенно рассматривая меня, будто товар. В ее позе, в повороте головы читалась уверенность хищницы, привыкшей к вниманию. — Это не та литература, которую мы обсуждаем, — попыталась я парировать, но мой протест утонул в хихиканье. Ее подруга, Яковлева, полненькая блондинка с румяными щеками и лукавым прищуром, что-то шепнула на ухо третьей. — Ну почему же, там тоже есть своя философия, — вступила она, ее голос был звонким и язвительным. — Власть, подчинение… Это ж вечные темы, как у вашего Шекспира. Третья — Орлова. Худая, с острыми чертами лица и светлыми, почти бесцветными волосами, собранными в тугой хвост. Она не смеялась, а изучала меня холодным, аналитическим взглядом. Ее пальцы с коротко стриженными ногтями барабанили по крышке стола. — Шекспир был бы в шоке, — пробормотала я себе под нос. — Что-что, Альбина Альбертовна? — тут же отреагировала Ахметова, склонив голову набок. — Вы говорите, он бы оценил? Ну, в «Укрощении строптивой» тоже не без этого. Меня охватила паника. Они вели свою игру, навязывая мне правила, в которых я была полным профаном. Я почувствовала, как краснею, и от этого становилось только хуже. Четвертая девушка, Захарова, с татарскими чертами лица и длинной, иссиня-черной косой, молчала, но ее улыбка была красноречивее любых слов — снисходительной и понимающей. И лишь один парень, Зимин, белобрысый и тонкий, в просторной школьной форме, сидит, уткнувшись в книгу. Но я поймала его быстрый, скользящий взгляд из-под челки. Он все видел и все слышал. — Давайте вернемся к «Отцам и детям», — настойчиво, но с дрожью в голосе сказала я, пытаясь переломить ход беседы. — Скучно, — протянула Яковлева, играя прядью волос. — Весь этот «нигилизм»… Это просто от недостатка качественного… напряжения. Орлова фыркнула. Ахметова ухмыльнулась, ее взгляд скользнул по моей фигуре, заставив меня почувствовать себя голой. Мне нужно было что-то сделать. Проявить власть, которой у меня не было. Я резко подошла к журналу. — К доске. Ахметова. В классе на секунду повисла тишина. Затем Ахметова медленно, с кошачьей грацией, поднялась с места. Ее губы растянулись в уверенной улыбке. Она двинулась к доске, ее каблуки отстукивали мерный ритм по гулкому полу. Каждый шаг приближал ее ко мне, а мое сердце бешено колотилось в груди. Ахметова встала у доски с видом полнейшего самообладания. Она не брала мел, а просто облокотилась белую поверхность, уставившись на меня прищуренным, изучающим взглядом. — Если говорить о классике, Альбина Альбертовна, — начала она, растягивая слова, — то самая глубокая проблематика часто лежит в области перераспределения власти. Когда иллюзия авторитета сталкивается с реальной силой. Я почувствовала, как сжимается желудок. Нужно было остановить это сейчас же. — Ахметова, факультатив посвящен… — я начала фразу, стараясь говорить твердо и по-деловому, но не успела закончить. Сзади ко мне приблизилась Яковлева. Ее движение было плавным, почти бесшумным. — Ой, да вы так зажались, Альбина Альбертовна, — ее голос прозвучал прямо у моего уха, сладко и навязчиво. — Весь день на ногах, нервы… Ее теплые ладони мягко легли на мои виски, и на секунду это действительно принесло облегчение. Глупость. Непростительная глупость. Я позволила себе эту секунду слабости, и этого хватило. Ее пальцы медленно сползли со лба, скользнули по скулам, и прежде чем я успела среагировать, ее правая ладонь плотно прижалась к моему рту, зажимая его. — М-м-мф! — это был жалкий, приглушенный звук, в котором утонула вся моя попытка урезонить ее. Мой протест превратился в нелепое мычание. Я сидела, парализованная стыдом и нерешительностью. Горячая, чуть влажная ладонь Яковлевой была единственной реальностью. Я чувствовала легкий, сладковатый запах ее парфюма, смешанный с запахом кожи. Он окутывал меня, вызывая противную дрожь по спине. Я упустила момент. Любое резкое движение теперь выглядело бы истерикой. А Ахметова у доски, тем временем, продолжала свой монолог, ее голос звучал все более томно и развратно: — Например, представьте: учительница, формально старшая и наделенная властью, на самом деле полностью беспомощна перед волей своих учеников. Они диктуют правила. Они определяют границы. Они решают, какой будет игра… и чем она закончится. Это ведь куда интереснее сухой теории, не правда ли? Пока она говорила, Орлова и Захарова неторопливо поднялись со своих мест. Они подошли ко мне без суеты, их движения были выверенными и спокойными. Орлова взяла мою руку с таким видом, будто помогала мне встать, и плавно отвела ее за спину. Я не сопротивлялась. Что было смысла? Захарова проделала то же самое со второй рукой. Я ощутила прохладное прикосновение кожаного ремня — кто-то снял его с сумки. Он обвил мои запястья, и пряжка с тихим щелчком застегнулась. Руки были скручены за спиной. Я сидела в учительском кресле, с зажатым ртом и связанными руками, в центре круга из трех девушек. Яковлева все так же держала ладонь на моем лице, ее дыхание было ровным и спокойным. Орлова и Захарова стояли по бокам, наблюдая с легкими, торжествующими ухмылками. Ахметова, закончив свою речь, оттолкнулась от доски и медленно, покачивая бедрами, направилась ко мне, чтобы завершить картину моего унижения. Руки Орловой и Захаровой подхватили меня под локти и без особого труда подняли с кресла. Мое мычание стало громче, отчаяннее, но ладонь Яковлевой по-прежнему плотно прижималась к моему рту, приглушая звуки. Пальцы теперь впились в мои щеки так, что я не могла даже повернуть голову. Меня подтащили к учительскому столу и развернули к классу. Ахметова, с холодной улыбкой, медленно, словно смакуя процесс, стала расстегивать пуговицы моей блузки. Одна, вторая… Тонкая ткань разошлась, обнажив бюстгальтер. Чья-то чужая, прохладная рука скользнула под него, грубо сжав грудь. Я вздрогнула от отвращения и шока. В тот же миг Яковлева, все так же держа меня за лицо, резко сжала мои ноздри пальцами. Воздух перекрыло. Паника, острая и слепая, ударила в виски. Я замерла, глаза широко распахнулись. В ушах зазвенело. Эти десять секунд бездыханного ужаса показались вечностью. Я перестала дергаться, инстинкт выживания парализовал тело. — Вы что, офигели совсем? — раздался сдавленный голос Зимина. Он стоял у своей парты, бледный, с округлившимися глазами. Ахметова, закончив с моей блузкой, скользнула руками подолу моей юбки и резко задрала его. — Да, кстати, — сказала она, не оборачиваясь. — Захарова, помоги нашему скромнику присоединиться. Захарова, оставив меня Орловой, которая теперь одной рукой держала мои связанные руки, направилась к Зимину. Девушка привела его, уверенно взяв за руку. — Не бойся, ты нам нужен, — с деланным сочувствием сказала она. — Просто у тебя есть кое-что, чего нет у нас. И сейчас это пригодится. Зимин бормотал что-то невнятное: «Да вы с ума сошли… Прекратите…», но его протесты были вялыми, больше похожими на растерянность. Он не пытался вырваться по-настоящему. Яковлева ослабила хватку, и я с хриплым, прерывистым всхлипом глотнула воздух. Но сил сопротивляться уже не было. Я видела, как руки девушек потянулись к белым ширинке Зимина, как он замер, застыв между шоком и пробуждающимся вопреки его воли возбуждением. Четыре руки принялись за парня. Захарова, улучив момент, ловко расстегнула его джинсы и спустила их вместе с трусами на пол, обнажив дрожащие колени. Ее ладонь мягко, но настойчиво обхватила его постепенно наполняющийся член. В то же время Ахметова прижалась к нему спереди, ее пальцы нашли его соски сквозь тонкую ткань футболки и принялись сжимать и теребить их. Она прильнула губами к его шее, словно влюбленная, и прошептала что-то на ухо, отчего он вздрогнул всем телом. Легкий укус мочку уха заставил его сдавленно ахнуть. Его сопротивление таяло на глазах, сменяясь тяжелым, прерывистым дыханием и затуманенным взглядом. Вид его быстротечной капитуляции заставил меня снова рвануться, вырвав из-под ладони Яковлевой приглушенный крик. Ответ был мгновенным и безжалостным: ее пальцы вновь сомкнулись на моих ноздрях, и мир сузился до панического огня в легких. Я замерла, и, почувствовав это, она ослабила хватку. Я судорожно кивнула, сломленная. Ахметова и Захарова, словно две сирены, подвели ко мне потерянного, покрасневшего Зимина. Его глаза были стеклянными от возбуждения и растерянности. — Подождите… — слабо попытался он возразить, но Ахметова с легкой, почти игривой улыбкой прижала ладонь к его рту. — Тише, мальчик, — прошептала она. — Не мешай процессу. Яковлева и Орлова грубо развернули меня и наклонили над столом. Я чувствовала, как их руки направляют его, как что-то горячее и твердое упирается в мою промежность, а затем резко входит внутрь. Из моего горла вырвался хриплый, беззвучный стон. Я могла только тяжело дышать носом, ощущая на своем лице жар и влажность ладони Яковлевой, чувствуя отвратительные толчки внутри. Ахметова, наблюдая за этим с холодным удовлетворением, обвела взглядом нашу унизительную сцену и произнесла мягко, но так, что было слышно каждое слово: — Вот видишь, Альбина Альбертовна… А ведь казалось, что вы тут главная. А статус — такая хрупкая вещь. Он ничего не значит, когда на одной чаше весов — диплом, а на другой… очевидный перевес в силе и решимости. Время в кабинете потеряло всякий смысл, расплываясь в густой, липкой агонии. Меня переворачивали, снова ставили на колени, прижимали к столу. Сопротивляться было бесполезно — не столько из-за физической силы, сколько из-за парализующего стыда и осознания полной своей принадлежности им. Я лишь металась взглядом, пытаясь найти точку опоры, и натыкалась на Зимина. С ним обращались как с дорогой игрушкой. Ему то закрывали глаза ладонью, то прижимали к его губам пальцы, заглушая низкие, животные постанывания, которые вырывались из его груди. Ахметова, не отрываясь, шептала ему что-то на ухо, и он вздрагивал, его движения становились резче, отчаяннее. Он уже не протестовал. Он тонул. А я… я чувствовала, как внутри меня нарастает чудовищное, предательское напряжение. Волны удовольствия, противные и неуклонные, поднимались из самого низа, смывая остатки воли. Я пыталась бороться, сжимаясь внутри, но это лишь подстегнуло огонь. И когда финальная, сокрушительная волна накрыла меня с головой, мое тело выгнулось в немом, исступленном крике. В тот же миг ладони Яковлевой намертво вжались в мое лицо, а большие пальцы перекрыли доступ воздуха, до боли сжимая крылья носа. Мой оргазм выплеснулся в абсолютную, давящую тишину. Я билась в ее руках, задыхаясь в вакууме, и это было одновременно адом и невыразимым наслаждением. — Видите? — рассмеялась кто-то рядом, и голос прозвучал будто сквозь воду. — А говорила «нет». Мы же знали, что тебе это понравится. В самый последний момент, пока я еще трепетала в конвульсиях, Захарова резко оттащила Зимина назад. Его член, блестящий и напряженный, пульсировал в ее сжатой ладони. Несколько резких движений — и он с сдавленным стоном выбросил на пыльный пол обильные белые струи. — Молодец, — одобрительно сказала Ахметова, глядя на него сверху вниз. — Справился. Я лежала на столе, беспомощная и разбитая, чувствуя, как их руки наконец отпускают меня. Воздух обжег легкие. Я была побеждена не только ими, но и собственным телом. И это осознание было горше любого унижения. Запястья наконец развязали. Кровь хлынула в онемевшие пальцы, вызывая мурашки и покалывание. Ко мне потянулись руки с влажными салфетками, и я застыла, пока Ахметова и Захарова, почти нежно, вытирали следы пота, пыли и пережитых мной эмоций с моих ног, живота, лица. Их движения были странно заботливыми, как будто они ухаживали за испачканной куклой. Взгляд мой сам собой уплыл в угол класса. Яковлева усадила Зимина на стул, ее широкая ладонь плотно зажимала ему рот, не давая издать ни звука. Она медленно, с наслаждением опускалась и поднималась на его все еще возбужденном члене, ее бедра двигались в ленивом, мерном ритме. Ее пальцы впивались в его щеку, а язык скользнул по его скуле, оставляя влажный след. Он лишь глухо стонал, его тело содрогалось, полностью ей подконтрольное. Меня же мягко, но настойчиво усадили обратно в учительское кресло. Ахметова подошла к доске, как ни в чем не бывало. — Таким образом, — ее голос вновь обрел лекторские интонации, — проблема власти часто упирается не в формальные статусы, а в личные кинки и готовность пересекать границы. И даже самые, казалось бы, респектабельные люди под давлением обстоятельств… теряют маски. В этот момент тонкие, прохладные пальцы Орловой легли на мои виски и начали медленно, плавно массировать кожу. После грубой горячности рук Яковлевы это прикосновение было поразительно приятным, почти целительным для разгоряченной кожи. Я не отстранилась. Не было сил. Да и, черт возьми, это действительно помогало прийти в себя. — Да, — тихо, но четко сказала я, глядя прямо на Ахметову. Мой голос прозвучал хрипло, но без дрожи. — Вы правы. Границы… условны. Ахметова довольно кивнула, будто получила высшую оценку своей теории. — Факультатив окончен, — объявила я, и в этот раз в моих словах не было ни капли неуверенности. — Продолжим на следующей неделе. Девушки переглянулись с удовлетворенным, почти одобрительным видом. В углу Яковлева, услышав это, прекратила свои движения, с наслаждением потянулась и поднялась с колен Зимина, оставив его тяжело дышащим на стуле. Я медленно выдохнула, глядя на опустевшую доску. Я понимала. Это была не победа и не возвращение контроля. Это была капитуляция на новых условиях. И самая страшная часть заключалась в том, что я уже не смогу просто так уйти из этой школы. Что-то внутри сломалось и перезапустилось. И они, и я сама это знали.