The Steel and the Sun

      Великие залы Эребора затихали, словно исполинский зверь, уставший после пира. В тяжелых золоченых канделябрах догорали свечи. Их свет бросал на стены, помнившие клятвы предков, беспокойные узоры из теней.       Одиночные шаги, прежде такие звонкие в грубых походных сапогах, теперь, в легких женских ботинках, едва шелестели по отполированному камню. Их поглощала не просто тишина, а гулкое, давящее безмолвие, что веками копилось под сводами.       Темно-синий бархат нижней юбки мягко скользил по ногам и шелестел по камню, как тень, что следовала за ней по пятам. Парадный кафтан, расшитый серебряными нитями под цвет серых глаз, сидел безупречно, ничуть не стесняя грудь. Однако душа, опустошенная битвой, и тело, спаянное в походах, требовали назад истрепанную тунику, пропахшую дымом и ветром, прочные штаны и плащ, привычный вес полупустого колчана за спиной и надежную тетиву лука в руке.       Всё кончено, Зигрун, дочь Гронда. Твой поход завершен. Твоя путеводная звезда погасла, навеки упокоившись в каменной гробнице.       Твой король мертв... пора возвращаться домой.       Зигрун остановилась недалеко от канделябра у проема в стене, откуда открывался вид на долину. Поле битвы было усыпано крошечными трепещущими огоньками — памятными свечами, рассеивающими ночную тьму.       Сейчас бы походную трубку, подумала Зигрун. Затянуться рядом с уютным костром, сидя на жесткой земле, слушая хриплые песни Бофура, наточить до бритвенной остроты кинжалы и найденный в пещере троллей эльфийский меч да уснуть без сил под треск горящих сучьев и звуки гортанного смеха.       Заразительнее Кили в отряде не смеялся никто.       При воспоминании о его улыбке, такой живой и беззаботной в свете костра, по телу Зигрун прошла судорожная волна, и в животе остро заныло. Она едва не согнулась пополам, вцепившись пальцами в холодный камень оконного парапета.       «Эй, Брунор! — крикнул Кили, когда на самой первой ночевке у подножья холма они, наконец, развели небольшой костерок. — Иди, поешь с нами!»       «Смешно тебе? — осадил его Двалин, пнув в плечо и глянул в сторону Зигрун, стоящей поодаль со сложенными на груди руками и лицом, скрытым за плотной повязкой. — Хочешь на своей шкуре узнать, каково это — разваливаться на части?»       «Угораздило же парня, — покачал головой Дори, глядя на нее сквозь дрожащее пламя. — Не всякого старого рудокопа настигнет гномья проказа, а тут юнец, что Кили, поди еще и восьмидесяти лет не прожил...»       «Далеко, видать, забрался, — прочавкал Нори, прежде чем зачерпнуть в деревянную ложку еще похлебки. — Не повезло».       «Вот, держи, — произнес приближающийся Бофур, как всегда в своей смешной шапке-ушанке, с миской тушеного мяса и ломтем хлеба в руках. — Поешь».       Зигрун помнила соблазнительный дразнящий запах еды, смешавшийся с дымом походного костра. Каждый мускул, каждая частица тела, измотанного долгой дорогой, повелевали немедленно, с благодарностью забрать еду из рук соратника. Но разум был сильнее. Резким выученным движением она повернулась и, сжав ладони в кулаки, скрестила перед лицом согнутые в локтях руки, вынуждая Бофура остановиться. Этот жест Зигрун знала еще с тех пор, когда ее дядя медленно умирал от гномьей проказы. Жест, в сочетании с повязкой, скрывающей рассыпающуюся нижнюю челюсть, был безмолвным, но суровым предупреждением: «Я болен. Не подходи. Опасно».       «Да знаю я, знаю, — пробормотал Бофур, и его взгляд, всегда немного отрешенный, наполнился мрачным сочувствием. Он аккуратно поставил деревянную миску на землю и, выпрямившись, вздохнул. Его взгляд будто извинялся за то, что он, Бофур, вынужден оставить товарищу миску, словно бездомному псу. — Ты если что... ну, в общем, приятного аппетита, друг».       Зигрун молча прикрыла глаза и склонила голову, принимая и жертву, и жалость. Подняв миску, она собралась отвернуться и уйти в ночь, подальше от тепла и общения, чтобы, избавившись от перчаток и повязки, скрывающих девичьи пальцы, широкие нежные скулы и мягкие губы, поесть без свидетелей.       Непроизвольно взгляд упал на Фили. Он сидел по другую сторону костра и смотрел на нее пристально и задумчиво, будто пытался разгадать сложную головоломку. Снова склонив голову в молчаливом кивке, Зигрун поспешила отвернуться, внутри себя отчаянно взывая к праотцам.       «Ты чего пялишься?» — услышала она голос Кили, обращенный к брату.       «Странное чувство, — последовал негромкий, задумчивый ответ Фили. — Где-то я уже видел его глаза... только не припомню, где».       «В Габилгатхол, — предположил Кили, набивая рот картошкой. — Он ведь оттуда».       «Да, оттуда», — эхом отозвался Фили.       Зигрун чувствовала его взгляд спиной сквозь походную куртку, лук и колчан со стрелами, и потому поспешила убраться в спасительную темноту, от греха подальше. Сквозь негромкий смех и разговоры в спину ей все же долетело отчетливое:       «Где же я тебя видел, Брунор? Где я тебя видел?..»       В темноте за большим валуном Зигрун, наконец, смогла приспустить повязку, стянуть перчатки и наброситься на еду, стараясь убедить себя, что Фили не вспомнит. На ум ему не придет ни душная, пропахшая пивом и жареным мясом таверна «Каменный Молот» в Синих горах, ни девчонка с темными тугими косами, которая ловко обносила кружками шумных гномов, слушая их разговоры и насмешки — «Зигрун-то у Гронда ещё не замужем? Засиделась в девках, скоро за трактирной стойкой и не видно будет» — видя заплывшее от хмеля лицо брата...       (Когда-то, давным-давно, Брунор, еще не познавший дурманящей власти эля, учил ее натягивать тетиву на задворках их дома и с гордостью шептал: «Молодец, сестренка, метко! Лучше любого парня из кузни!». А потом Брунор забыл. И о ней, и о луке, променяв все на огонь кузни, который прожигал не только металл, но и душу, и на мутный эль, дававший забвение...)       Зигрун беззвучно выдохнула, глядя на сотни огней в долине. Они мерцали, как воспоминания, уводя ее еще дальше в прошлое — туда, где навсегда осталась сероглазая девчонка в выцветшем до желтизны рабочем переднике.       В тот вечер она стояла у стола, заставленного кружками, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. От странного, щекочущего и тревожного чувства, что заставляло сердце биться чаще. Она смотрела в лицо Фили, в его уже слегка захмелевшие, насмешливые глаза. Душа ее наполнялась противоречивой смесью симпатии к молодому гному с королевской осанкой и благородными чертами, и одновременно диким, животным желанием развернуться и унести от него ноги как можно дальше.       «Как звать тебя, красота?» — голос Фили сквозь хмельную дымку прозвучал томно и бархатно.       «Зигрун», — ответила она, сжимая подол передника и глядя, как его лицо, обрамленное аккуратной светлой бородой, расплывается в заинтересованной нагловатой улыбке. Взгляд медленно скользнул от ее подбородка к шее, а затем ниже, задерживаясь на линии плеч и пышной груди. В этом взгляде не было грубой похоти трактирных завсегдатаев, но было нечто куда более опасное: уверенное восхищение и любопытство.       «Зигрун... я запомнил», — сказал он, и прежде чем она успела среагировать, его сильная рука обвила и легко притянула ее за талию.       Зигрун среагировала тотчас же: опрокинула кружку, которую только что собиралась поставить на стол, и, едва Фили окатило пенистой влагой, с размаху ударила его по щеке чуть выше линии бороды.       Под громоподобный хохот товарищей по столу Фили медленно провел ладонью по залитому элем лицу и краснеющему отпечатку ее пальцев. Искоса глянув в скуластое девичье лицо, в большие серые глаза, пылающие гневом и паникой, он демонстративно кашлянул в кулак и кивнул, словно ставя точку в негласном споре.       «Пожалуй, это было лишним. Мои извинения, — он слегка наклонил голову, и несмотря на мокрую бороду и красную щеку, жест вышел у него удивительно королевским. — Клянусь бородой, из всех красавиц, что я встречал, ты самая пригожая. Но, видит Дурин, это не оправдание моему поступку».       Он сделал паузу, давая ей перевести дух, и его губы тронула легкая, почти виноватая улыбка.       «Будь добра, обнови мне кружку, если не сложно. Эта, — он кивнул на опрокинутую, — за мой счет»...       Зигрун закрыла глаза. Память, как верный спутник, вела ее дальше — к той ночи, когда она перестала быть Зигрун, дочерью хозяина таверны, и стала Брунором, прокаженным смертником.       Та ночь была холодной и беззвездной. Лунный серп тонул в рваных тучах. Слабый ветер шептал в узких улочках ее родного города, разнося запах дыма из очагов и влажного от дождя камня. Она покидала Габилгатхол, и каждый шаг отдавался в ее груди гулким эхом.       На спине болтался лук, когда-то собственноручно сделанный и подаренный братом, и тощий колчан со стрелами, у пояса — тяжелый кузнечный молот. Грубые мужские портки и куртка натирали кожу. Через тугую повязку, скрывавшую лицо от подбородка до самых глаз, было трудно дышать, но она справлялась.       Зигрун шла, скрываясь в тени, словно вор. В ушах гремела суета свадебных приготовлений, которые должны были начаться с рассветом. Она видела лицо отца, суровое и одновременно растерянное, искавшее ее взгляда за ужином. Видела заплывшее, довольное лицо Брунора, для которого замужество сестры сулило куда более праздную жизнь. Чувствовала, как стены таверны «Каменный Молот», когда-то бывшие ее защитой, неумолимо сжимаются, грозя раздавить.       Войдя в Чертоги Торина, в кромешной тьме она разглядела его. Не самого, конечно, а лишь тусклый свет в окне того самого дома на отшибе. Он горел, как одинокий маяк, зовущий к краю бездонной пропасти. Зигрун шла на этот свет, цепляясь за свою решимость, как утопающий за соломинку. Шла, чтобы предложить свою жизнь в обмен на свободу.       Некоторое время она стояла на пороге, думая о том, что за этой деревянной дверью навсегда решится ее судьба. Зигрун вдохнула последний глоток воздуха, пахнущего дождем, и толкнула дверь.       Он стоял у камина, опершись на край широкого дубового стола, устланного картами. Точно такой, как о нем рассказывали. Темные волосы, просеченные сединой, словно следами долгих зимних метелей, были откинуты назад, открывая высокий гордый лоб и суровые черты лица. Увидев его с порога, Зигрун на мгновение забыла как дышать. Густые брови нависали над глазами цвета летнего неба перед грозой, ясными, холодными и невероятно усталыми. В его глазах жила тяжесть потерь, ярость изгнания и непотухающий огонь царственной крови. Так о них говорили. Когда Торин Дубощит выпрямил спину, Зигрун почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это определенно была не влюбленность, она и слова такого не знала. Но уже в тот миг она поняла, что пойдет за ним куда угодно: хоть в горнило кузницы, хоть дракону в пасть, хоть под лезвия орочьих топоров, просто чтобы видеть, как он смотрит на горизонт, холодный и неприступный, в поисках ему одному ведомой цели.       «Еще один, — зычным голосом фыркнул Глоин, прерывая тишину. — Очередной бродяга, которому нечего терять. Шли его лесом, Торин! Хватит с нас наемников».       Торин медленно поднял глаза. Пронзительно-синий взгляд упал на невысокую фигуру в дверном проеме, закутанную в плащ, с лицом, скрытым тканью.       «Этот не похож на бродягу, — возразил Торин, и его голос, низкий и властный, заставил воздух замереть. Он сделал несколько шагов навстречу, и Зигрун почувствовала, как подкашиваются ноги. — Как тебя зовут?»       Вместо ответа ее ладони резко сжались в кулаки, согнутые в локтях руки молниеносно скрестились на уровне лица, тяжело звякнули подошвы сапог, а затем, заслонившись левой рукой, она отвела взгляд, стараясь дышать глубже.       Торин остановился в двух шагах, внимательно изучая гостя.       «Топор мне в глотку, — вздохнул Глоин. — Этот парень болен проказой!»       «Рудокоп, стало быть», — произнес Двалин, его испытующий взгляд буравил Зигрун.       Та, переведя на него взгляд, молча склонила голову, подтверждая его догадку.       Торин молча протянул руку. Стараясь не дотронуться до него, Зигрун демонстративно отвернула голову и вложила ему в ладонь сверток. Торин развернул его. В тишине комнаты, нарушаемой лишь бормотанием гномов и чавканьем Оина, было слышно его ровное, чуть тяжеловатое дыхание. Он внимательно читал, и каждая морщинка на его лице казалась высеченной резцом.       «Брунор, сын Гронда, — изрек он, наконец, поднимая глаза. — Явился из Габилгатхол. Вижу, молот у тебя кузнечный и лук кустарный. Тетива у него хлипкая».       «Он стрелять-то хоть умеет? — с легкой и даже добродушной насмешкой произнес Оин, отвлекаясь от миски с переспелыми фруктами и прикладывая к уху слуховую трубку. — Или это так, бутафория?»       Прежде чем кто-либо успел ответить, Двалин с невозмутимым видом взял из миски Оина яблоко и коротким, точным движением подбросил его в воздух.       Мир для Зигрун сузился до летящего красного пятна. Мысли отступили, уступая место телу, помнящему каждое движение. Рывок, и стрела уже в ее пальцах. Скрип натягивающейся тетивы, короткий свист в воздухе, глухой удар. Стрела пролетела на расстоянии пальца от уха нахмурившегося Глоина и намертво пригвоздила яблоко к деревянной стене.       Глоин неопределенно заворчал, поправляя плащ. Двалин покачал головой, но в его глазах мелькнуло одобрение, и он вопросительно глянул на Торина.       «Недурно для самодельного лука, — сказал Торин, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, кроме холодной оценки. — Вижу, ты меткий стрелок».       «Дерзкий, — отозвался Глоин. — Что, парень, решил заработать денег на собственные похороны?»       Ее ответом было молчание. Взгляд Зигрун снова нашел синие глаза Торина. Она плавно опустилась на одно колено. Движение было исполнено не раболепия, но вызова и решимости. Она прижала сжатый правый кулак к сердцу в немой клятве.       Я отдаю себя. Свою жизнь. За тебя, мой господин. За твою цель, куда бы она ни вела.       В комнате повисла густая тягучая тишина. Торин Дубощит смотрел на преклонившую колено фигуру, на повязку, скрывавшую лицо, но не скрывавшую огня в серых глазах.       «Смертник, значит, — произнес он, подводя итог. В низком голосе звучала странная смесь скорби, сочувствия и уважения. — Что ж, Брунор, сын Гронда из Габилгатхол. Добро пожаловать в отряд. Твой лук для нашего похода не годится, завтра ты получишь другой. И стрелы тоже. С кинжалами умеешь управляться?..»       Месяцы в походе сменяли друг друга, сливаясь в калейдоскоп мгновений, острых, как запах грозы, и ярких, как пламя в кузнечном горне. Ночи у костра, когда гортанное пение Бофура заставляло даже угрюмого Двалина притоптывать ногой, а громкий хриплый смех отряда разносился под звездами. Бесконечные дороги, когда подошвы сапог едва не стирались в пыль, а измученные пони едва переставляли ноги, но каждый шаг приближал к цели, что горела впереди недосягаемым тусклым светом.       Отчаянная схватка в гоблиновых пещерах, где в кромешной тьме звенели клинки и слышался свист стрел — ее и Кили — находивших цель по одному лишь звуку.       Были тихие, а порой невыносимо тягостные моменты. Когда она сидела в стороне, глотая безвкусную похлебку и слушая, как на другом конце поляны Фили и Кили дурачатся, затеяв шуточную борьбу. Как Балин, умудренный сединами, говорил о сияющих залах Эребора, и в глазах каждого гнома загорался тот самый, давний огонек тоски по родному краю. Она видела, как Торин, сидя у огня, сжимает в руке старый, почерневший от времени, камень с руной рода Дурина и смотрит вдаль, на восток. Ей хотелось подойти, снять перчатку и молча положить ладонь на его плечо, как это делали другие, но она могла лишь издалека разделять его боль, скрывая девичье лицо под повязкой.       Сквозь череду дней и ночей Зигрун неотступно преследовал взгляд. Пристальный, вопрошающий, от которого у нее каждый раз замирало сердце. Фили пытался разгадать загадку, ответ на которую был так близко, но так тщательно спрятан.       Фили, чья улыбка могла растопить лед, чей смех звучал молодо и заразительно, теперь лежал, неподвижный и безмолвный — мертвый — в каменной гробнице Одинокой Горы, рядом с дядей и братом.       Он узнал ее на Карроке. Когда Великие Орлы осторожно опустили их на землю, ее повязка ослабла и соскользнула с лица. Сознание меркло, мир расплывался в кровавом тумане, но Зигрун успела поймать его взгляд. Она помнила глаза, широко раскрытые от изумления, а затем — от мгновенного, ослепительного понимания. Фили смотрел на ее лицо, на черты, которые, должно быть, подсознательно искал все это время, и в его голове будто складывались кусочки мозаики. В его глазах не было гнева, лишь ошеломление и ясность. Он узнал.       Торин очнулся. Его взгляд, затуманенный болью и тяжким прозрением, нашел сначала Бильбо, и слова покаяния прозвучали тихо и весомо. И лишь затем взгляд его синих глаз, все еще хранящих холодную ясность, упал на нее.       Зигрун застыла, чувствуя, как леденеет кровь. Черты его лица, и без того отмеченные бледностью, застыли в суровой маске. Краем глаза она уловила, как Гендальф сделал шаг вперед, и его могучий голос прорезал воздух прежде, чем кто-либо успел излить свой гнев.       «Довольно лжи», — произнес маг, и его взгляд, устремленный на Зигрун, говорил яснее слов. Он знал всегда. Гендальф Серый с самого начала видел ее насквозь, но отчего-то не стал ни вмешиваться, ни препятствовать.       Ветер свистел унылую песню на фоне повисшего в воздухе ошеломленного молчания. Зигрун неотрывно смотрела в лицо Торина, которое с каждым мгновением все сильнее искажала гримаса нарастающего, леденящего душу непонимания.       «Для меня было честью идти за тобой, Торин, сын Траина, — собственный голос прозвучал непривычно звонко для Зигрун после долгих недель молчания. — Я покину отряд, как только прикажешь. Но сперва, прошу, выслушай меня».       Когда поднявшийся было ропот стих под властным жестом Гендальфа, она рассказала все. О «Каменном Молоте», о брате, о бегстве. Она не просила прощения, лишь по-прежнему смотрела в лицо Торина, когда признавалась в обмане.       «Я лгала о своем имени и болезни, но в остальном не было лжи. Моя судьба — в твоей воле. Я готова к твоему решению, какова бы ни была его цена».       «Так ты не болеешь проказой?», — неуверенно прозвучал из толпы голос Ори. Его старший брат Нори пнул его в бедро и приказал заткнуться.       Вопрос, наивный и неуместный, вызвал лишь тень усмешки на губах Торина. Он удалился для совета с сородичами, и Зигрун осталась под пристальным взором мага, читая на лицах гномов спектр эмоций, от ярости Глоина до молчаливого сочувствия Балина.       Отряд гудел, как встревоженный улей. Зигрун видела Глоина, который еще совсем недавно стал одобрительно смотреть на Брунора и обращаться к нему «сынок». Теперь его лицо было искажено яростью и возмущением.       «Глупая, взбалмошная девица! — прочла Зигрун по его губам в общем гвалте. — Ее нельзя оставлять в отряде, иначе беды не миновать!»       «Гномьих женщин так мало! — воскликнул Бифур, стоящий вместе с Торином к ней спиной. Зигрун видела качающуюся рукоять топора, давно и намертво застрявшего в его голове. — Ежели погибнет, я себе не прощу. Как мы посмотрим в глаза ее отцу, когда приедем к нему с дурной вестью?»       Зигрун видела, как седобородый Балин, стоящий рядом с Торином, обернулся и снова посмотрел на нее мрачным взглядом, полным понимания, но не внушающим надежды. Она отвела глаза, почувствовав, как Гендальф Серый подошел справа и встал рядом с ней.       «Торин примет верное решение, — сказал маг, внимательно глядя на Зигрун с высоты своего роста. — Можешь в этом не сомневаться».       «Какое решение, по-вашему, верное?» — спросила она негромко, глядя на волшебника. Тот пожал плечами и, отвернувшись, ответил:       «Я думал, ты и сама об этом догадываешься».       Бильбо, не участвовавший в совете отряда, шаг за шагом отдалялся от компании, явно чувствуя себя сконфуженно, но пытаясь всеми силами этого не показать. Приближаясь к Зигрун и Гендальфу, он то и дело оборачивался на гномов, смотрел по сторонам или чесал затылок. Когда Зигрун посмотрела на него, он произнес буднично:       «Так и знал, что это неправда. Я о бородах у гномьих женщин, — он кивнул на ее подбородок. — У тебя нет бороды».       «Как знать, может быть, свою я потеряла в походе», — парировала Зигрун, и на ее губах дрогнула печальная улыбка.       «Не знаю, что решит Торин, — продолжил хоббит, и в его глазах светилась неподдельная честность. — Но я был рад идти рядом с Брунором. И буду рад идти дальше с Зигрун. Иначе... это будет несправедливо».       Не найдя слов для ответа, Зигрун молча протянула хоббиту руку ладонью вверх. Бильбо сперва отшатнулся по привычке, но, спохватившись, сконфуженно охнул и пожал широкую девичью ладонь. Она улыбнулась, подумав о том, что еще недавно этот полурослик бросился на защиту Торина, которому орки вот-вот собирались отрубить голову, пока она сама, сидя на кренящемся к пропасти пылающем дереве, целилась в глаз их предводителю.       Глупая и наивная мысль тут же исчезла, стоило ей увидеть, как Торин приближается во главе отряда. У Зигрун захолонуло сердце.       «Полагаю, решение принято», — произнес Гендальф, когда отряд Торина встал напротив них. Какое-то время Торин избегал смотреть ей в лицо. Его взгляд был хмурым и будто направленным внутрь себя. Наконец, Торин заставил себя взглянуть. Зигрун смотрела на него, не отрываясь, ожидая своей участи и чувствуя, как ветер тревожит ее коротко остриженные волосы. Торин тяжело выдохнул, буравя мрачным взглядом ее лицо.       «Я выслушал тебя, Зигрун, дочь Гронда, — произнес он, наконец. — И выслушал мнение отряда. Любой из нас согласен, что женщине в походе не место».       Зигрун закрыла глаза, наклонила голову и, согнув правую руку в локте, прижала к сердцу сжатый кулак. Она приготовилась принести прощальную клятву, но Торин заговорил снова. Его голос смягчился, стал глубже.       «Однако в моем отряде всегда есть место верному другу и храброму воину. Тому, чья ложь была рождена не корыстью, а великой целью. Кто доказал, что не только честь его народа, но и его собственная честь нерушима».       В попытке унять стучащее сердце Зигрун осторожно подняла глаза, опасаясь неверно понять услышанное. Торин смотрел на нее, и в этом взгляде, помимо суровой воли, читалось нечто новое. Уважение.       «Знай, Зигрун, дочь Гронда. Для меня было честью, что ты была с нами. Неважно, под каким именем. И будет честью, если ты останешься... до конца».       Облегчение и благодарность нахлынули волной, прорвав плотину выдержки. Ее рука отчаянно легла на сердце в клятве верности, а колено преклонилось. Торин принял клятву кивком, и Зигрун почувствовала, как груз месяцев обмана, наконец, оставил ее плечи.       Кое-кто из отряда — Дори, Бофур, Нори — ответил Зигрун ободряющей улыбкой и поднятым в знак дружбы кулаком. Кто-то — Двалин — смотрел сурово и настороженно, кто-то — Глоин — откровенно недовольно. Седобородый Балин подмигнул ей и растянул губы в улыбке.       Кили подошел к Зигрун и, хлопнув ее по плечу, сгреб в охапку со словами:       «Добро пожаловать в отряд, сестра!»       Зигрун ответила ему не менее крепкими объятиями. Когда объятия ослабли, Зигрун поймала взгляд Фили, стоявшего чуть поодаль. В душе Фили плелась довольно сложная паутина чувств. Когда его брат посторонился, он сделал шаг вперед. Голос прозвучал тише обычного, лишенный привычной бравады.       «Я уж начал думать, что схожу с ума, — признался он, не сводя с нее глаз. — С того вечера в таверне я вспоминал тебя чаще, чем любую другую девушку. Не смотри на меня так, я был пьян, но не настолько, чтобы все забыть».       Сделав шаг обратно, Кили выглянул из-за его плеча и добавил, обращаясь к Зигрун нарочитым шепотом, поигрывая темными бровями:       «Не то, что в день своего восьмидесятилетия. Он был в зеленые сопли тролля...»       Фили, не говоря ни слова, резко толкнул его локтем в бок, заставив брата согнуться пополам с притворным громким стоном. Однако их веселье резко оборвалось. Оба, будто по команде, застыли, уставились в одну точку. Зигрун, смеясь, проследила за их взглядами и увидела Двалина. Тот стоял неподвижно, и его молчаливый, суровый взгляд был красноречивее любых слов.       Фили немедленно выпрямился, оправил куртку и вся легкомысленность разом покинула его.       «Я хотел сказать, — его голос вновь обрел королевское достоинство, — что я рад, Зигрун, дочь Гронда. Рад правде и тому, что ты здорова. И, — он бросил быстрый, почтительный взгляд на Двалина, — клянусь своей честью, какие бы чувства я к тебе не испытывал, они никогда не встанут на пути нашего общего долга».       Зигрун перевела дух, поймав понимающий взгляд Бильбо. Хоббит стоял рядом, и его умные, немного грустные глаза словно говорили: «Видишь? Я же говорил, что все образуется». Она покачала головой, и в этом жесте было не отрицание, а тихое счастливое изумление от того, как причудливо может сложиться жизнь...       Воспоминания рассеивались, словно горький дым табака, уступая место гулкой ночной тишине и мириадам трепещущих свечей, устилающих поле брани. Прогонять этот дым было больно, словно вырывать из плоти раны, которые только-только заживают.       И тогда слезы, сдерживаемые долгими днями тихой скорби, наконец хлынули наружу. Не рыдания — тихие, обжигающие ручьи, оставляющие на щеках соленые дорожки, черные от следов угля по разрезу глаз.       Она выпрямилась, услышав в коридоре мерные, знакомые шаги. Успев смахнуть влагу с ресниц тыльной стороной ладони, Зигрун сделала глубокий вдох, усилием воли возвращая лицу привычное спокойствие.       — А, вот и ты, Зигрун, — раздался у ее плеча спокойный голос. Балин стоял рядом, его седая борода отливала серебром в свете свечей, а в мудрых глазах читалось безмолвное понимание. — Прошу простить старика, если помешал уединению.       Она повернулась к нему. В ее лице, обрамленном темными волосами, давно отросшими и уложенными в сложные гномьи косы с вплетенными изумрудными нитями, светилась искренняя теплота.       — Все в порядке, господин Балин.       Старый гном отмахнулся, и складки у его глаз собрались в лучики морщин.       — Просто Балин. Заметила ты или нет, но мы с тобой переросли товарищество. После всего пережитого, мы — семья.       Он прислонился к каменному парапету рядом с ней, и его взгляд утонул в мерцающем море огней внизу.       — Красиво, — тихо произнес старый гном. — Печально... но красиво. Словно сама земля зажгла свечи в память о павших.       Зигрун лишь молча кивнула, сжимая холодный камень под пальцами.       — Прости мое любопытство, — Балин повернулся к ней всем корпусом. Его проницательный взгляд скользнул по ее лицу, по изысканным косам и богатым одеждам, скрывавшим, словно следы проказы, шрамы былых сражений. — Но сдается мне, ты покинула пир не просто так. Ты приняла решение?       — Я уйду с рассветом, — тихо, но твердо ответила Зигрун. — Заберу только свои вещи. Будет ли наглостью просить вас с ребятами подготовить мне дорожную провизию? И... передать Владыке Даину мою глубочайшую благодарность за его щедрость и гостеприимство.       — Ни капли, — немедленно отозвался Балин, но его взгляд стал пристальным и серьезным. Он наклонился чуть ближе. — Но ответь мне честно, как сестра — брату: после всего, что ты сделала для Эребора, для нас всех... Неужели твой путь лежит обратно, в Синие горы?       Горькая улыбка тронула губы.       — Там — мой дом. Отец с матерью уже, должно быть, похоронили меня в своих сердцах. Я должна вернуться. Объясниться. Отдать им награду. Они обустроят таверну, погасят долги Брунора... А что останется, — она отвела взгляд, — когда-нибудь станет приданым. Если после этой истории найдется тот, кто захочет связать со мной судьбу.       Балин покачал головой. В его глазах вспыхнул знакомый огонь, тот самый, что вел их через тьму воспоминаний о былых днях в Эреборе.       — Я слышу слова прокаженного смертника, — сурово произнес он, делая шаг вперед. — Очнись, дитя! Твой дом — здесь. Ты вышла за стену, пожертвовав всем, чтобы отвоевать его. Ты проливала за эти стены кровь. И сама столько раз едва не погибла... — он на мгновение замолчал, собираясь с мыслями, чтобы высказать то, что давно лежало у него на сердце. — Ты совершила то, на что у Фили, наследника трона, не хватило духа. Сплотила нас, повела отряд в бой, когда наш король, настоящий король, томился в плену у своего безумия.       — Балин, послушай...       — Нет, сперва ты послушай, — он наклонил голову, и его голос зазвучал с небывалой твердостью. — Мы были скованы клятвой верности Королю, пусть и обезумевшему. Наш долг был — повиноваться, даже ценою собственной совести! А ты... ты не была связана ничем, кроме контракта. И его условия — помочь вернуть Гору — были тобой исполнены. Торин же своего долга перед тобой не уплатил. Ты могла требовать с него уплату с чистой совестью. Но ты предпочла умереть рядом с теми, кто до последнего нас защищал.       Он выдохнул, и в его глазах вспыхнуло горькое восхищение.       — «Я поведу отряд Торина Дубощита, — так ты сказала. — Даже если он будет состоять из одного гнома — меня!». Я видел в твоих глазах — ты понимала. Понимала, что твой уход за стену в одиночку — это верная смерть. Что твой подвиг ничего не изменит. И все равно пошла. Не ради победы. Ради чести. В тот миг я подумал: «Что значит присяга и любые клятвы перед готовностью погибнуть просто потому, что иначе нельзя?»       — Балин, — она мягко положила руку на его одетое в парадный кафтан плечо. — Я сделала это не ради права называть Эребор своим домом.       — Знаю! — воскликнул он. — И в этом вся суть!       — То, что Торин нашел в себе силы победить тьму — не моя заслуга.       — Ошибаешься, — Балин сжал ее плечи в своих твердых ладонях. — Ты не видела, во что превратился Торин. Лишь мы с Двалином это видели. Мы одни знали, к чему это ведет, но были бессильны, скованные долгом! Но ты... ты показала верность не клятве, а самой идее Эребора. Самому Торину, каким он должен был быть! И Двалин это понял, и Глоин, и все мы. Потому и пошли за тобой, дочь Гронда. Ты повела в бой сыновей Дурина. Так почему же теперь ты отрекаешься от своего права остаться здесь? Быть с нами плечом к плечу?       — Это было отчаяние, — прошептала она, и голос ее дрогнул, пропуская через себя всю боль тех дней. — Я вышла не для того, чтобы побеждать и вести вас. Мы вышли вместе как отряд без предводителя. У нас не было шансов.       — Ты права, — твердо кивнул Балин. — Ни единого шанса. И все же он появился. У каждого из нас, у Владыки Даина, у всех, включая самого Торина, — он тепло улыбнулся и пальцем стер следы почерневших от угля слез с ее щеки. — Благодаря тебе.       Зигрун тихо выдохнула, прикрывая веки.       — Владыка Даин вряд ли сочтет уместным видеть женщину в рядах королевских лучников, — горько усмехнулась она, больше обращаясь к самой себе. — Да и не в этом моя дорога.       Прежде, чем Балин успел ответить, гулкий, уверенный стук подкованных сапог разнесся по залу, отдаваясь эхом в высоких сводах. Шаги были тяжелыми, мерными, не скрывающими ни власти, ни намерения. Зигрун невольно повернула голову на их звук.       — Разумеется, не в этом, — негромко отозвался старый гном, делая шаг назад. Когда Зигрун посмотрела на него, взгляд Балина приобрел загадочную ясность. В уголках его глаз появились характерные морщинки.       Зигрун успела повернуть голову, когда из сумрака коридора, словно порождение самых недр горы, возникла мощная фигура. Король Даин Железностоп шел стремительно, так, будто ступал не по гладкому каменному полу чертогов, а по полю брани. На нем не было ни парадных доспехов, ни тяжелой короны из чистого золота — лишь длинная кожаная куртка, наброшенная поверх кольчуги, и заправленные в сапоги гномьи шаровары.       Огненно-рыжие волосы, собранные в узел, открывали виски и затылок. Суровые черты лица были будто высечены из гранита: широкий лоб, отмеченный темной вязью рун, тяжелый, упрямый подбородок, нос с характерной горбинкой. Густая борода с вплетенными стальными кольцами отливала медью, ниспадая на могучую грудь.       Король приблизился и внимательно оглядел склонившего голову Балина.       — Как успехи? — осведомился он низким хрипловатым голосом, в котором слышалось безраздельное владение ситуацией.       — Я всего лишь напомнил госпоже Зигрун, где ее настоящий дом, мой государь, — с легким поклоном и намеком на улыбку в седую бороду ответил Балин.       — Правильно сделал, — отозвался король, подходя ближе. Зигрун подняла глаза, осознавая, что впервые видит владыку Даина так близко. Его взгляд был подобен взгляду орла, смотрящего на добычу с горных вершин. Глаза цвета расплавленного янтаря глядели остро и пронзительно. — Оставь-ка нас наедине, — произнес он, обратившись к Балину. — Но далеко не уходи, ты мне понадобишься.       — Непременно, мой государь, — почтительно склонил голову Балин. В его глазах мелькнуло одобрение, прежде чем он развернулся и зашагал прочь, оставив их одних в огромном зале.       Проводив его взглядом, Даин Железностоп медленно повернулся, после чего, обойдя Зигрун слева, встал позади нее, опершись локтем в парапет.       — Ну, что, лучница, — начал он, и в его низком голосе зазвучали нотки насмешливого любопытства. — Собираешься покинуть нас так скоро? Едва отвоевали Гору, едва начали ее отстраивать, а ты уже за порог смотришь.       Он сделал паузу, словно давая время подумать над ответом, но при этом не спуская с нее пронзительных изучающих глаз.       — Тебе не по нраву мои пиры и здешняя компания? — продолжил он, и углы его губ дрогнули. — Слишком много упрямых бородатых стариков вокруг?       — Нет, мой государь, — твердо ответила Зигрун, заставляя себя выдержать его взгляд. — Компания мне по нраву и ваши пиры превосходны. Но я выполнила то, зачем пришла. Эребор свободен. А я... — она запнулась, подбирая слова. — Я — дочь хозяина таверны в Синих горах.       Даин фыркнул, и его борода колыхнулась.       — Говоришь так, будто это что-то недостойное. По-моему, быть дочерью хозяина таверны куда почетнее, чем какой-нибудь эльфийской принцессой, что не держала в руках ничего тяжелее кисейного платка.       Выпрямившись, он сделал шаг навстречу и встал перед ней во всей своей мощи. Бывалый воин, чья грудь дышала ровно и глубоко, будто в такт с самим дыханием гор. Достигший того возраста, когда сила и опыт сливаются в единое целое. Рядом с ним ее собственная молодость, недавние по гномьим меркам колебания между девичьей тоской и воинской яростью, казались хрупкими и преходящими.       — Ты хочешь уйти, — его голос внезапно стал тише, но при этом каждая буква обрела стальную остроту, — потому что боишься, что здесь тебе не найдется места. Твой долг исполнен, а что делать дальше — орк его знает.       Зигрун молчала, пораженная тем, насколько точно он читает ее мысли.       — Твоя история мне известна, — продолжил Даин. — Ты сбежала из дома накануне собственной свадьбы, прикинулась прокаженным рудокопом, чтобы сойти за парня без риска быть раскрытой. Хитро. Учитывая то, что ты продержалась так от Габилгатхол до самого, мать его, Каррока, так это просто мое, нахрен, почтение.       Он сделал еще пару шагов, и теперь они стояли почти вплотную. Зигрун чувствовала его дыхание. От него пахло металлом, табаком и элем. Она ощутила, как подкашиваются ноги, но не от страха — от нахлынувшего осознания. Этот запах был запахом жизни: грубой, настоящей, завоеванной потом и кровью сражений, закаленной в огне кузнечных горнов, с привкусом горьковатого хмеля победы.       — Я не люблю ходить вокруг да около, поэтому скажу прямо. Когда ваш отряд бросился в бой, расхреначив Стену колоколом, вопрос «Где, провалиться сквозь камень, этот Торин?» застрял у меня здесь, — он легонько ударил ребром ладони по шее, чуть ниже кадыка. — Догадываешься, почему?       Зигрун тихо выдохнула, глядя в лицо короля. Ростом Даин Железностоп был выше большинства гномов, поэтому Зигрун приходилось едва ли не задирать голову, чтобы видеть его лицо.       — Полагаю, мой государь, вы ожидали увидеть во главе отряда самого Торина, — ответила она. — Но по стечению обстоятельств его отряд был вынужден идти в бой без него.       — Об этом ты мне можешь не рассказывать, — отмахнулся Даин. — Штука в том, что у любого отряда всегда есть командир. Либо его заместитель. Десятник, сотник, тысячник. Так уж вышло, что я немного разбираюсь в военном деле.       Уголок губ Зигрун непроизвольно дрогнул в попытке сдержать ухмылку. Память воскресила перед ней картину вида с бастиона перед началом Битвы. С восточных границ строй за строем, под стать несокрушимой горной породе, шли превосходно вооруженные сотенные отряды Железных Холмов. Во главе этого войска под черно-золотым стягом на огромном, закованном в броню, боевом вепре, ехал он. В остроконечном шлеме, открывающем лицо, с двуручным ярко-красным топором в левой руке, лезвия которого жадно ловили скупой свет.       «Доброго утра! Как ваше ничего? У меня к вам небольшое дельце, если вы согласитесь уделить мне малость времени! Как насчет того, чтобы убраться отсюда к гоблиновым хренам?! Всем до одного и немедленно!»       «Он всегда такой?» — негромко осведомилась Зигрун, наклоняясь к Фили и не сводя глаз с Владыки Железных Холмов, появление которого, по словам его племянников, обещало противнику стремительный, зрелищный и тотальный разгром.       Фили глянул в ответ и, с наслаждением цокнув языком, предвосхищая зрелище, качнул головой.       «Это он еще в дипломатичном настроении».       «Зачем же так грубо, Владыка Даин?» — раздался властный голос Гендальфа.       «Гендальф Серый! Вели этому сброду уйти или я окроплю землю их кровью!»       «Незачем затевать войну между гномами, людьми и эльфами! Легион орков уже на подступах к Горе!»       «Орков, говоришь? — Даин указал своим топором в сторону рядов эльфов, чьи луки уже были наготове. — А они какого хрена здесь забыли? Неужто гномам помогать пришли?»       «Мы пришли за тем, что было украдено у моего народа! — провозгласил король эльфов с мрачным презрением. — И мы не уйдем, пока не получим свое».       «Слыхали, парни? — рык Владыки Даина раскатился по долине. — Гребаная лесная фея обвиняет моих братьев в воровстве! Либо он разворачивает свои когорты и катится вместе с ними к варгам в пасть, либо я прикажу расчистить поле!»       «Легион орков Дол-Гулдура будет здесь уже с рассветом! — провозгласил Гендальф. — Нам всем нужно объединиться!»       Король Даин резко натянул поводья. Его вепрь вздыбился, издав низкий, рвущий глотку рев, в котором слышался лязг стали и обещание растерзать все на своем пути. Зигрун, стоявшая на бастионе, чувствовала, как по спине пробежал холодок.       «Ну все, — с почтительным придыханием прошептал Фили, и по его лицу поползла ухмылка. — Сейчас он их к Балрогам в топку отправит».       «Они стоят на боевых позициях у наших стен! — гремел зычный хрипловатый голос. — Эта остроухая тварь заявила, что пришла выколачивать из нас свои побрякушки! И ты предлагаешь развернуть мое войско к ним спиной, чтобы они добили нас, пока мы будем отбиваться от орков?»       «Даин, послушай!» — воскликнул Гендальф, но было поздно. Владыка Даин издал боевой клич.       Зигрун помнила, как выстроились ряды эльфийских лучников. Их серебристые доспехи холодно отблескивали в утреннем свете. Воздух дрожал от натянутых тетив. Грянул первый залп. Сотни стрел взмыли в небо, словно стая стальных насекомых, и с шипящим свистом устремились на ряды войск Железных Холмов. По команде Даина, чей могучий рев слышали даже на стене, гномы у навесных баллист что есть силы дернули рычаги. С оглушительным лязгом и скрежетом закрутились вертушки, превращаясь в сплошные сверкающие круги. Эльфийские стрелы, долетевшие до барьера, не находили своей цели, с громким треском ломаясь о вращающиеся стальные диски.       Бастион едва не дрожал от громогласных восторженных криков. Зигрун восхищенно качнула головой. Фили в экстазе треснул кулаком по каменному краю бастиона и другой рукой обхватил ее за плечи, прижимая к себе.       «Смотри! — крикнул он, тыча пальцем в поле боя. — Смотри внимательно!»       Зигрун, стиснув зубы, наблюдала. Даин Железностоп не просто бросал своих воинов в атаку. Он ставил их, как опытный мастер расставляет молоты и наковальни в кузнице. Она видела, как тяжелая пехота сомкнула щиты, приняв на себя основной удар, будто выкованная из единого куска стали стена. И лишь тогда, когда эльфы Трандуила увязли, пытаясь пробить эту стену, с флангов ударила кавалерия на боевых козлах, а гигантские цепи-«вертушки» лавиной обрушились на ряды противника не оставляя им ни щели для отступления.       «Он не бросает конницу на копья, — с уважением произнес Фили. — Он ломает их, как горную породу: долбит в лоб и бьет сбоку, пока не посыплется. Дурин, вот это работа!»       «Что, съели?! — орал Кили, молотя кулаком по камню, после чего, обернувшись к Зигрун и брату, крикнул: — Как вам такое?!»       «Мощно! — крикнула она, наблюдая за перегруппировкой войск. Поймав ее взгляд, Кили подмигнул, чрезвычайно довольный произведенным эффектом.       «Добро пожаловать в семью, сестренка! У нас не бывает скучно!..»       — Государь, — тихо промолвила Зигрун, склоняя голову в почтительном жесте. — Позвольте выразить соболезнования. Воины Железных Холмов пали с величайшей честью. Их выучка, отвага и преданность были поистине безупречны.       Взгляд Даина на мгновение утратил привычную стальную остроту. Он отвел глаза, устремив их в сторону недавнего поля брани, где теперь мерцали бесчисленные огоньки поминальных свечей, словно россыпь скорбных звезд, легших на землю.       — Принимаю, — глухо произнес он, после чего, глянув на Зигрун, усмехнулся. — Но ты мне зубы не заговаривай. Хоть эта бойня меня порядком вымотала, я прекрасно видел, за кем следовал ваш отряд. При любом другом раскладе у меня бы возник вопрос, какого Балрога среди ребят Торина делает девица. Но в этот раз меня посетило немного другое чувство. Такое бывает, когда тебя внезапно и без предупреждения трахнули прямо в сердце.       Слова Даина глухим эхом повисли в воздухе. На мгновение Зигрун застыла, пытаясь осмыслить услышанное. Неужели она поняла это правильно? Грубоватая откровенность его фразы вызвала не смущение и не стыд, а нечто иное: внезапную, пронзительную смесь растерянности, легкой паники и полнейшего ступора.       Видимо, почувствовав это, Даин усмехнулся. Кожу Зигрун обдало его теплым дыханием.       — Я видел, как тебя жали орки, — сказал он тише, приподнимая бровь и тем самым слегка искажая рунический рисунок на лбу, после чего продолжил: — И понимал, что не прощу себе, если хоть одна из этих мразей тебя дожмет. Ты сражалась с яростью обреченного, но то, что я видел... это была не агония, а закаленная сталь в самом сердце горнила. Ты меня прости, я мастер военного дела и хранитель суверенитета, за красивым трепом — это не ко мне.       — Мой государь, — голос Зигрун прозвучал на удивление ровно, хотя все ее существо было напряжено до предела. Она и сама не знала, какое выражение застыло в ее глазах и насколько прозрачными были ее чувства в этот миг.       — Я не закончил, — терпеливо отрезал он прежде, чем добавить: — Твои товарищи по отряду поведали мне твою историю. У них не было выбора, я хотел знать о тебе все. А тебе необходимо было время, чтобы прийти в себя. Как и всем нам. Но вот о чем я подумал: раз уж судьба привела меня на трон Эребора, то после всего, что я видел и узнал о тебе, другой королевы у этой Горы быть не может.       — Мой государь, — произнесла она снова, убедившись в том, что король готов ее выслушать. Как нарочно, слова терялись, не успевая прийти на ум. — То, о чем вы просите...       Даин медленно покачал головой. В светло-карих глазах на миг вспыхнула прежняя стальная твердость. Однако голос прозвучал приглушенно и, как ни странно, мирно:       — Это не просьба. Это факт. Ладно, если хочешь, пусть это будет выбор.       — Ваш выбор, государь, — тихо повторила Зигрун, не отрывая взгляда от его лица. — Не поймите превратно, но выходит так, будто моего согласия не требуется.       — Не требуется, — без тени сомнения подтвердил он, его пронзительный взгляд, словно у горного орла, не отрывался от нее. — Дело не в твоем согласии и даже не в моем выборе. Просто так должно быть.       Зигрун покачала головой, ощущая, как кровь пульсирует у нее в висках от нахлынувшего напряжения. Ровное, непоколебимое спокойствие его голоса убеждало ее: это не насмешка, не игра. Король Даин говорил серьезно.       — Я не понимаю, — произнесла она, беспомощно оглядывая залы и от волнения забывая о пиетете. — С чего вы это взяли? Я не королева. Я просто... не могу ею быть.       — Почему? — спросил он, и в его голосе не было ничего, кроме чистого, почти детского, любопытства. Он слегка склонил голову набок. В этом простом жесте читалась неподдельная заинтересованность.       Зигрун тихо выдохнула, ощущая, как ее внутренние стены рассыпаются в прах. Она мысленно призналась себе, что совершенно растеряна. Балроги Моргота, подумала она, сражаться с орками насмерть было куда проще, чем пытаться что-то доказать этому... этому...       — Я не принадлежу к роду Дурина, — произнесла она, оставив тщетные попытки подобрать подходящие слова. В ответ Даин Железностоп лишь равнодушно пожал плечами, словно услышав о том, что погода испортилась.       — И что с того?       Зигрун беззвучно усмехнулась, скользя взглядом по его лицу в поисках хоть какой-то подсказки.       — Но как же... ваш закон?       — Закон, моя радость, гласит, что принадлежность к роду Дурина передается по мужской линии, — тихо пояснил он, глядя на нее со странной смесью снисхождения и нежности. — Это значит, что наш с тобою первенец получит полное право называться сыном Дурина, даже если его мать из самого захудалого клана.       Зигрун молча поджала губы, нервно поправив прядь темных волос, и, нарочито отводя взгляд в сторону, пробормотала:       — Допустим, что не из самого захудалого...       Даин тихо рассмеялся. Его лицо озарила широкая довольная улыбка, обнажившая ровные, довольно крупные, зубы, тронутые легкой желтизной. Он подошел вплотную, и теперь Зигрун видела каждую морщинку у его глаз. Каждую прядь в его рыжей бороде.       — Между прочим, — произнесла Зигрун почти шепотом, ощущая, как его шершавые, покрытые шрамами, пальцы скользнули по ее скуле, заставляя сердце бешено застучать в груди, — мой отец — довольно зажиточный гном. Точнее, был им когда-то.       — Ну вот и славно, — прозвучало так же тихо, но с куда большей властью. Его пальцы аккуратно, но неумолимо коснулись ее подбородка, заставляя поднять взгляд. От близости его пронзительных глаз и тяжелого дыхания в груди родилось странное смущающее тепло.       Король наклонился, и его губы, твердые и горячие, коснулись ее губ. Веки Зигрун непроизвольно сомкнулись. Ее мир сузился до этого прикосновения. До жара его кожи, колючей бороды, жестких рубцов на пальцах, до густого запаха свежего табака и эля, что исходил от него. В висках стучало, а в груди поднималась неведомая ранее теплая тяжесть.       Ее руки, будто сами по себе, поднялись и легли на его плечи, одетые в грубую кожу куртки. Под ладонями она чувствовала несгибаемую силу напряженных мышц, живую и мощную, как сама Гора.       Уловив ее движение, ее попытку опереться и не упасть, Даин отреагировал мгновенно. Его правая рука легла ей на талию, не притягивая резко, но ложась тяжелым теплым грузом.       Когда король отступил, ее дыхание перехватило, а на губах, словно печать, осталось жгучее эхо прикосновения. Зигрун невольно тронула губы пальцами. Камень скорби в груди не исчез, но его холод отступил перед жаром, что разлился по жилам.       Она подняла на него взгляд. В светло-карих глазах не плясали победные искры, а была лишь глубокая, безмолвная уверенность. Приподняв бровь, Даин прищурился и вопросительно склонил голову, словно спрашивая: «Ну что, остались возражения?»       Зигрун сделала прерывистый вдох и, не отрывая взгляда от его лица, прошептала:       — Мне страшно.       — Понимаю, — тихо отозвался он, выпрямляя плечи. — Мне тоже бывало не по себе. Я, знаешь ли, был младшим из четырех братьев, еще совсем зеленым. По всем законам мне бы в шахтах горбатиться, а не на троне сидеть. Но судьба распорядилась иначе: все они погибли. Старший, Грор, между прочим, умер от гномьей проказы, — он цокнул языком, внимательно изучая ее реакцию. — Вот такие пироги.       Печальная улыбка тронула губы Зигрун, пока ее взгляд скользил по резким скулам, руническим письменам на лбу, огненным бровям и властному носу. Когда глаза остановились на его губах, те расплылись в довольной улыбке. Он бережно взял ее лицо в свои ладони и, поймав взгляд, спросил прямо:       — Хочешь съездить в Габилгатхол?       Зигрун замерла на мгновение — ошеломляющее чувство покоя внезапно сделало любые путешествия ненужными, а тело потянуло ко сну — но все же честно ответила:       — Я была бы признательна за эту возможность. Хочу убедиться, что с моей семьей все в порядке. И искупить вину, если они найдут в себе силы меня простить.       — Поедешь, — твердо кивнул Даин, выпрямляя спину. — Само собой, не одна.       Он развернулся, и его голос, могучий и властный, гулко раскатился под сводами:       — Балин!       Эхо понесло зов по каменным лабиринтам. Вскоре послышались торопливые шаги. Первым появился седобородый Балин, его обычно спокойное лицо озаряла едва сдерживаемая улыбка, прятавшаяся в усах. По пятам за ним, словно мрачная тень, следовал Двалин. Его густые черные брови были нахмурены, как всегда, но в складке у плотно сжатых губ читалось не привычное недовольство, а скорее сосредоточенная готовность.       — Двалин, и ты здесь, — произнес Даин, окидывая братьев оценивающим взглядом. — Отлично. На рассвете следующего дня ты сопровождаешь госпожу Зигрун в Габилгатхол. Назначаю тебя ее почетным эскортом. Позаботься о провизии, — Король перевел взгляд на Балина. — А ты, старина, возьмешь на себя инвентаризацию арсенала, пока его не будет.       — Слушаюсь, государь, — Балин склонил голову, но Зигрун уловила в его голосе знакомые нотки торжества и одобрения.       Двалин, выслушав приказ, выпрямился. Его испытующий взгляд скользнул по Зигрун. Он совершил неожиданный жест — склонил перед ней голову, коротко и четко. Уголок его рта дрогнул, и на мгновение в обычно суровом взгляде мелькнуло нечто, напоминающее загадочную ухмылку его брата. Было ясно: новость не стала для них неожиданностью, а лишь подтвердила то, о чем они уже давно были в курсе.       Убедившись, что приказ принят, король Даин обернулся к Зигрун и изрек так, чтобы слышали все:       — Ваша будущая королева желает навестить родню в Синих горах. Я хочу быть уверен, что ничто не омрачит ее путь туда и обратно.       — Будет исполнено, Владыка, — твердо ответил Двалин.       — А теперь, — его мощная ладонь, покрытая старыми шрамами, протянулась к Зигрун, — предлагаю продолжить наш разговор в королевских покоях. Я распоряжусь о твоих вещах и утренних приготовлениях.       — Боитесь, что сбегу? — негромко спросила Зигрун, делая шаг навстречу. Ее пальцы легли на его шершавую кожу, а взгляд с вызовом скользнул по его лицу — от рунической татуировки на лбу до огненно-рыжей бороды. Она смотрела на короля со спокойной вежливой улыбкой, понимая, что спорить бесполезно. Да и отчего-то не хотелось.       Даин фыркнул.       — Ты и сама понимаешь, насколько это нерационально. Мне ведь придется скакать за тобой в Синие горы, рискуя простудить бороду.       — Простудить бороду? — Зигрун подняла бровь, глядя, как свет играет на медных прядях его волос. — Полагаю, это смертельная угроза для всего рода Дурина?       — Конечно, — с непоколебимой серьезностью подтвердил Даин, в то время как за его спиной Балин и Двалин переглядывались с довольным видом, подталкивая друг друга. — Король-под-Горой с соплями в бороде, стыд и срам! Лучше уж к дракону в пасть нырнуть щучкой — и почетнее, и быстрее.       Зигрун в отчаянии прикрыла лицо ладонью, сдерживая смех.       — Так и быть, не сбегу, — сдалась она, поравнявшись с королем, и добавила, позволяя его мощной руке лечь на ее талию: — Но только из жалости к вашему боевому вепрю.       — Его зовут Вилли, — невозмутимо сообщил Даин, его ястребиный взгляд смягчился. — Позже представлю вас должным образом.       Они прошли мимо Двалина и Балина. Те стояли, почтительно склонив головы, но не в силах скрыть довольных улыбок. Зигрун встретила взгляд старого советника и с укором покачала головой. Балин в ответ подмигнул ей левым глазом.       — Доброй ночи, господа, — бросил им Даин, направляясь с Зигрун вглубь горы.       Ее шаги в мягких бесшумных ботинках тонули на фоне тяжелого стука кованых сапог. Свет факелов играл на медных прядях волос короля, отбрасывая подвижные тени на его лицо. Когда он поворачивал голову, чтобы отдать распоряжение слугам, Зигрун снова ловила на себе пронзительный взгляд. Глаза, острые, как у горного орла, казалось, видели ее насквозь, но теперь в них читалась не только властная уверенность, но и тень глубокой, личной заинтересованности.       Наконец Зигрун, собравшись с духом, спросила:       — Вы заранее предупредили всех моих товарищей о своем намерении жениться на мне?       Даин повернул к ней голову, выходя из задумчивости.       — Да, — просто ответил он. — И своих тоже. А что?       — Ничего, мой государь, — Зигрун покачала головой, чувствуя легкое головокружение от усталости и невероятности происходящего. — Позвольте напомнить вам, что наша свадьба еще не состоялась.       Даин, не сбавляя шага, лишь развел руками.       — Чтоб мне с троллем в шахте заживо сгнить, этой ночью никакая здоровенная рыжая дубина тебя беспокоить не посмеет.       Зигрун бросила на него взгляд и не сдержала усмешки.       — Здоровенная дубина? Это вы о себе или... — ее взгляд на мгновение скользнул ниже его кольчужного пояса.       Проследив за ее взглядом, Даин весело фыркнул.       — Прыткая какая! Раз уж на то пошло, можешь дать конкретно этой дубине любое название. Скажем, «Великий Молот Дурина» — звучит достойно.       — Балроги Моргота, — прошептала Зигрун, заливаясь нервным смехом и прикрывая ладонью лицо. — Ты просто...       Вырвавшийся наружу смех, неожиданно звонкий, на мгновение оживил каменные своды. В душе Зигрун, как и в ее серых глазах, вспыхнули искры забытой легкости. Улыбка быстро угасла, уступив место тихой грусти, когда в памяти всплыли образы тех, с кем она в последний раз смеялась так же свободно. Мелькнули озорные ухмылки, братские объятия и походная трубка, принятая из рук того, чьи светло-голубые глаза смотрели на нее с затаенной нежностью.       Память нахлынула внезапно: холодные воды Долгого озера, пронизывающий ветер, уносящий ладью с Торином и верными ему гномами. И он, Фили, оставшийся на причале с раненым орочьей стрелой братом. Его лицо, искаженное болью и страхом, когда он подбежал к отплывающей лодке.       Его крик пронзил шум толпы.       «Останься живой, Зигрун!»       Прежде чем она успела опомниться, его пальцы сжали запястье. Он перегнулся через борт и завладел ее губами. Это был поцелуй-вспышка: стремительный, отчаянный, полный непролитых слез и несбывшихся обещаний. В нем была вся горечь возможной потери и мимолетная нежность, не успевшая расцвести. Он отпустил ее руку, стоя по колено в ледяной воде, и прошептал: «Пожалуйста...»       Останься живой, Зигрун, дочь Гронда...       Даин остановился, заметив, что она замерла в арочном проеме между галереями.       — О чем задумалась? — спросил он, развернувшись к ней всем корпусом и заложив большие пальцы за широкий кожаный пояс.       — О Фили и Кили, — тихо призналась она, встречая его взгляд. — Интересно, что бы они сказали? Думаю, Кили был бы рад.       Даин кивнул, и в его обычно твердом взгляде мелькнуло понимание, смешанное с общей для них печалью.       — А с Фили я бы как-нибудь договорился, — произнес он с легкой, почти невесомой усмешкой.       Зигрун выдохнула, глядя на могучего, неукротимого короля гномов, и снова покачала головой.       — Мы были друзьями, — тихо, но очень твердо произнесла она. И в этих простых словах была вся правда без прикрас.       — Я в курсе, — так же твердо ответил Даин. Он протянул к ней левую руку, а правой указал на массивную резную дверь в каменной стене. — Кстати, мы пришли.       Когда тяжелая дубовая дверь с глухим стуком закрылась за ее спиной, Даин, отпустив ее руку, сбросил сапоги. Он методично, с привычной военной четкостью, освобождался от одежды: снял кожаную куртку, отстегнул массивный ремень, а затем, подобравшись, стянул через голову кольчугу. Под ней оказалась простая холщовая рубаха, промокшая от пота и прилипшая к мощному торсу.       Наблюдая за ним, Зигрун с удивлением осознала: еще вечером, на пиру, он был Даином Железностопом, далеким и чужим королем в золотой короне, олицетворением новой жизни, в которой ей не было места. А теперь...       Она оглядела покои. Они были вырублены прямо в скале, массивные и надежные. Воздух пах дымом, воском и едва уловимыми травами, вплетенными зачем-то в венки на стенах. В углу стояла широкая кровать, застланная мехами, а у стены — простой деревянный сундук и тяжелое кресло у небольшого, но жарко пылающего очага.       В этой суровой простоте она вдруг, впервые за долгое время, ощутила себя в безопасности.       — Устала, — произнес Даин, и в его голосе не было вопроса, лишь спокойное утверждение. Он подошел к креслу, сдвинул его от камина и кивнул. — Садись.       Пока она делала глоток оставленного слугами травяного напитка из поданной им деревянной кружки, Даин неожиданно опустился перед ней на колено. Его большие, шершавые ладони, привыкшие сжимать рукоять топора, с удивительной бережностью взяли ее ступню. Пальцы, привыкшие орудовать боевым топором, ловко развязали шнуровку ее легкого башмака. Она заметила, как из-под укороченных рукавов холщовой рубахи выступают жилистые предплечья, испещренные причудливой вязью рунических татуировок.       Свет огня играл на этих темных знаках, и Зигрун на мгновение показалось, будто она видит не тело бывалого воина, а живую летопись. Она с новой ясностью ощутила, насколько прожитая им жизнь длиннее, ярче и полнее ее собственной.       Король не говорил ни слова. Снял один ее башмак, затем другой, и поднял на нее взгляд. Пламя очага играло в его рыжей бороде, делая ее похожей на живой огонь.       — Даин... — имя сорвалось с ее губ шепотом, тягучим и нерешительным, будто она впервые пробовала его на вкус.       Какое-то время он смотрел с проницательным вниманием и грубоватой нежностью изучая черты ее лица, будто запоминал их, затем поднялся, достал из сундука другую, чистую холщовую рубаху и протянул ей.       — В этом спать будет удобнее.       Проводив ее к кровати, он развернулся и опустился на пол спиной к ней. Слышно было лишь его ровное дыхание да шелест ткани, спадающей с ее плеч. Раздевшись до наготы в прохладном воздухе покоев, Зигрун внезапно ощутила острое, почти дерзкое желание повернуться. Выдохнув, она задумчиво провела языком по губам, закусила нижнюю губу и медленно развернулась.       Даин упрямо сидел к ней спиной, словно высеченный из камня. Он успел распустить волосы, и теперь они тяжелыми медными прядями ниспадали на его мощные плечи. Он слегка пошевелился и выдохнул, будто ощущая ее взгляд затылком. Возможно, понимал — чувствовал — что, обернувшись, увидит спокойный вызов в серых глазах, свет огня, играющий на упругой женской груди, бедра и плечи, закаленные в походах, говорящие о силе ее тела, превратившегося за эти месяцы в подобие заточенного боевого клинка.       Он тяжко вздохнул, подняв ладонь, и начал загибать пальцы, перечисляя:       — Уже сегодня на рассвете — инвентаризация арсенала, — загнул мизинец. — Затем должны вернуться мои разведчики, — безымянный. — Прием послов от людей Озерного города, — средний. — Утверждение новых планов глубоких шахт, — указательный. — И, — он с силой загнул большой палец, — выслушивание ворчания Глоина по поводу расходов на свадьбу.       Он опустил руку и повернул голову в профиль. В уголке его глаза мелькнул отсвет огня.       — Я бы с величайшей радостью все это проспал, поверь. Но нельзя. Эребор не простит.       Зигрун усмехнулась коротко, почти беззвучно, и покачала головой с выражением, ясно говорившим: «С тобой не соскучишься». Взяв холщовую рубаху, она натянула ее через голову. Грубая ткань, пахнущая свежестью и теплым, ставшим знакомым, запахом его кожи, мягко обняла ее тело. Рукава, на нем доходившие лишь до середины мускулистых предплечий, на ней превратились в подобие широких колоколов, скрыв кончики ее пальцев. А подол свободными складками лег чуть ниже колен, окутывая ее уютным коконом, в котором Зигрун чувствовала себя одновременно и крошечной, и безмерно защищенной.       Присев на меха, она принялась расплетать косы, зажмуриваясь от наслаждения, когда тяжелые темные пряди, освобожденные, падали на плечи, отбрасывая напряжение долгого дня.       Даин, к тому времени уже устроившийся на спине под звериными шкурами, наблюдая за ней сквозь полуприкрытые веки, спросил хрипловатым голосом:       — Петь любишь?       Зигрун, расплетая очередную упрямую прядь, усмехнулась в ответ:       — Предпочитаю слушать. На последней стоянке пробовала подпевать, так Кили пообещал, что придушит моим же шарфом, если сию секунду не замолчу.       Даин сонно усмехнулся.       — А я люблю. На пиру, поди, слышала. Жаль, тебя не было, когда мы с Двалином пели «Песнь о двух братьях».       — Полагаю, — с легкой усмешкой ответила Зигрун, ложась рядом под шкуры, — я бы решила, что на Эребор снова напал дракон?       — Хуже, — ответил он, закрывая глаза и, подвинувшись к краю, согнул левую руку и положил ладонь под голову. — Ты бы решила, что два дракона яростно делят сокровищницу. Как-то раз в Железных Холмах парочка послов Лихолесья аж побледнела, когда мы с моими советниками решили ответить им песней на кхуздуле. Подумали, это мы так объявляем им войну.       Зигрун, устроившись поудобнее и чувствуя, как ее клонит в сон от его тепла и мерного дыхания, с любопытством спросила:       — И о чем же была та песня?       Голос Даина приобрел ворчливую, но довольную нотку.       — О том, как один упрямец три дня пытался расколоть адамантовую жилу и нашел в ней свой собственный рабочий молот, — он фыркнул. — Глупость, конечно.       Повинуясь внезапному порыву, Зигрун протянула руку и коснулась ладонью его груди, чувствуя под рубахой твердые очертания мускулов и спокойный ритм сердца. Даин приоткрыл веки и глянул на нее с ленивым прищуром. В темноте его глаза были похожи на теплые угли.       Ее рука самопроизвольно скользнула вниз, ладонь легла на упругий рельеф его живота, почувствовав под тканью рубахи стальные мышцы.       Он сонно рассмеялся — низким, грудным, счастливым смехом, от которого по ее коже пробежали мурашки. Его собственная рука, тяжелая и теплая, накрыла ее ладонь, останавливая блуждание.       — Это успеется, — пробормотал он. Его голос был низким, хриплым от дремоты, но в нем не было ни капли раздражения. — Спи, — прозвучало как заклинание. — Я никуда не денусь.       От этих слов ее собственное тело и разум, наконец, сдались, полностью расслабившись в безопасной тени.       Его тепло было теплом очага. Теплом крепости. Теплом скалы.       Сон накрыл ее с головой, унося в темные, но на этот раз непоколебимо мирные воды забвения... Эпилог       Гронд и его супруга Гунхильд, давно похоронившие надежду увидеть дочь живой, встретили Зигрун не упреками, а слезами облегчения. Гронд долго не соглашался принять от дочери ее одну пятнадцатую часть сокровищ.       Брунор, после побега сестры завязавший с пьянством, с разрешения короля Даина перебрался в Эребор и присоединился к его отстройке. Со временем он обосновался в Эреборе и обзавелся собственной семьей.       Свадьба Короля-под-Горой Даина II Железностопа и королевы Зигрун стала величайшим праздником возрожденного Эребора.       Король Даин возвел супругу на трон не как консорта, а как со-правительницу. Слово Владычицы в совете старейшин имело такой же вес, как и слово Владыки. Именно решениям королевы Зигрун принадлежала заслуга в налаживании быта, развитии ремесел и установлении более прочных торговых связей с людьми Эсгарота и эльфами Лихолесья.       17 марта 3019 года, в Битве при Дейле, король Даин, защищая тело короля Приозерного королевства, погиб в битве у ворот Одинокой Горы. Королева Зигрун продолжила быть со-правительницей при своем сыне Торине III по прозвищу Каменный Шлем.