Часть 1

Смеркалось. Небо раскрасилось огненными полосами, отражая последний рыжий свет на самых макушках деревьев. Сливаясь с закатом, по просёлочной дороге быстро двигалась фигурка. На голове у девушки алел красный чепчик, ушки которого задорно подпрыгивали в такт ее шагам. Трещали ветки под сапожками, вокруг разливался запах хвои, смешанный с ночной свежестью. Красная Шапочка шла поспешно, хотя и несколько пританцовывая — просто от настроения, чтоб не скучно было ночью шорохаться. Она вообще-то знала о возможных опасностях, и про оборотней, водившихся в округе тоже. Просто волков бояться — в лес не ходить, а ей очень нужно было пройти именно этой глухой тропинкой и именно сейчас. Её же ждут, в конце концов. И видимо не только бабушка. Повеяло холодком, тени сгустились и чуть впереди бесшумно появилась высокая фигура. Шапочка по инерции чуть не врезалась в незнакомца. В нос ударил животный запах. Ну вот, поминай нечистого к ночи... Перед нею стоял самый настоящий Волк — ну, не совсем волк, конечно. Густые черные волосы с запутавшимися в них еловыми иголками дико торчали во все стороны, звериные уши чуть подрагивали, он щурил глаза и тянул носом воздух. Приметил её, видать. Волк вальяжно прислонился к сосне у края тропинки. — Ну что, Красная Шапочка? Куда идёшь, чего несёшь? — он спросил это из чистого любопытства, обычно не размениваясь с ужином на слишком долгие разговоры. Хотя он был и охоч до хорошей беседы с кем угодно, редко выпадал достойный шанс. Может и сейчас ничего особенного, но это же Красная Шапка... Указательный сигнал, маячащий в пёстрой темноте чащи. Абсолютно обычная девица, в деревенском чепце, но отчего-то красном, и неизбежно привлекающем внимание. Ходит тут уже который вечер. Так всё же зачем? Почему-то Милле Шапочке захотелось сострить той же манерой, какой она отшивала навязчивых соседских вьюнош. — Куда иду, там меня ещё нет, что несу, то не моё, — она качнулась в сторону вроде как танцевальным, увиливающим движением, придерживая подол платья пальцами, — волк, волк бежит, а горлица всё равно выше! — обогнув Волка, она хмыкнула, скрывая дрожь в голосе, и заметно торопясь, продолжила свой путь дальше. Если б он захотел, давно бы разодрал её, Шапочка прекрасно понимала, что как быстро бы она ни бежала, Волк оказался бы шустрее, так зачем тратить время на липкий страх, когда можно попытаться хоть немного сохранить лицо и возможно запутать врага? Хотя ей показалось, что Волк вовсе не настолько глуп, чтобы быть действительно сбитым с толку девчачьими приговорками. — Пирогом не поделишься, стало быть? — донеслось из-за спины. Волк сегодня не был голоден, ему хотелось чего-то лёгкого, навроде десерта... То ли пряной вишни, которую он учуял через тканую салфетку, покрывавшую корзинку Шапки, то ли того пряного, что скрывала она под своим платьем. Немного постояв в раздумьях, глядя девчонке вслед, Волк потихоньку отправился восвояси. На следующий вечер Волк уже не был так любезен. Не хватало чтобы Шапка подумала, что сумела провести его своими детскими выходками. Если она действительно настолько наивна, то он, наверное, даже расстроится. А может, она стала гораздо умнее с их прошлой встречи и теперь уж не пойдет ночью прямиком через лесную чащу? Но вот в положенный час, когда костер на небе почти догорел, ветер донес до него запах пряностей и звук ломающейся листвы. Нет, она действительно снова идёт сюда. Что ей, медом намазано? Выныривая из мрака, теперь прямо за спину незадачливой путнице, Волк хищно выдохнул ей на ухо: — Тебе мама не говорила, что ночью по лесу ходить опасно? Шапочка сморщилась от окутавшего её запаха мокрой шерсти. Днём прошел небольшой искристый дождик. Потом подняла глаза, как будто бы могла увидеть того, кто позади. — Да ты не бойся, я тебя не трону, — насмешливо произнесла она. Хотя сердце её и колотилось, скорее всего это было уже из-за горячего азарта, а не из-за страха расправы — ей уже стало понятно, что кому-то не терпится поиграть в игру. Было бы ещё приятнее, если б Волк почаще мылся... Хотя это несильно отличалось от вида её деревенских мужиков, что уж теперь. Тоже ей, коварный искуситель. Волк вскинул брови. — А почём мне знать? Вдруг у тебя в лукошке арбалет припрятан? — он повернулся к её лицу. — Ведь непросто же маленькой девочке блуждать по темному лесу безоружной? — как же он старался не выдать своего любопытства, будто заняться ему больше нечем, как гадать, чем какая-то девчонка в красной шапке занимается. — Да что ты, Волчек, — Милле по-товарищески посмотрела ему в глаза, черные, цепкие, — Я просто иду навестить мою бабушку, она живёт в чаще леса. А в корзине у меня только пирожки да масло. — она потрясла ею. Чуткий нюх действительно уловил только лишь бивший в нос обволакивающий масляный запах. Но зачем ходить к бабке обязательно после заката? — Бедное, невинное дитя, — хмыкнул Волк, — так торопится, стаптывая башмаки... Не буду задерживать, — он щедро провел рукой, открывая Шапочке дорогу — иди мол, пока я добрый. На самом деле у него уже созрела мысль попросту проследить за проказницей. Шапка недоверчиво зыркнула на собеседника, и поправив свой чепец, пошла своим путём. Волк выждал, пока она удалится на подходящее расстояние, обернулся зверем и неслышно потянулся за ней. Потерять её из виду было трудно при всём желании, красная шапка маячила среди черной листвы, ведя за собой. В этом даже что-то было — выслеживать её, словно добычу, но без того кипучего напряжения, которые поджигается голодом. Один лишь интерес, позволяющий размереннее, сосредоточеннее наблюдать, выжидать и оценивать. Ему было любопытно — рано или поздно он бы всё равно бы за ней увязался. А девчонка уверенно шла сквозь темноту, не обращая внимания на мелкие шорохи. Конечно, после встречи с оборотнем разве страшны случайные белки да мыши? Волосы её, заплетённые в тугую косу, темной линией качались вдоль белой рубашки. Она оставляла после себя след из пряного запаха, напоминавшего корицу и ещё что-то солёное. Она мурлыкала под нос песенку, так невинно, что ни за что нельзя было бы поверить, что это один и тот же человек, когда Шапочка переходя ручеек, не заметила корягу, зацепилась за неё носком и падая в грязь, разразилась целым потоком самых отборных, мальчишеских ругательств. Вот тебе и припевочка. Держа на вытянутых руках корзину, как младенца, она выползла из ямы, поставила ношу, начала выжимать подол, закручивая ткань. Показались её крепкие, бледные при свете луны лодыжки. Волк тихонько облизнулся. Если бы он сейчас бросился на неё, его бы никто не осудил, но ему необходимо было знать, что будет дальше. Шапочка отряхнулась, как могла, и продолжила свой путь в самую глубь векового леса. Ночью. С пирогами. Что не так с её семьёй, которая считает нормальным навещать пожилых родственников именно таким образом? Но всё-таки в сказку про бабулю Волк не особо верил. И как оказалось, не зря. Когда ему начало становиться скучно, а тропинка запетляла между соснами, Шапочка вдруг резко свернула в сторону, треща ветками, потом ещё раз и тут — вот те на — действительно вышла к какому-то домику, покосившемуся и ушедшему с одного края в землю. Там горела свеча, кто-то ходил и дышал, и очевидно ждал ночную гостью с корзинкой. Волк, естественно, подошёл так близко, настолько позволяла осторожность, и узнал, что славная девочка по прозвищу Красная Шапочка, оказывается, приторговывает контрабандой. Золото под вишней, серебро под маслом, настолько глубоко, что не сразу учуешь, ночь для сокрытия тайны, бабушка для глупейшей отговорки. Волк даже не знал, как он к этому относится. Пошло ли это или просто глупо? Поражала самоуверенность юной девицы, так спокойно бравшейся за свои тёмные дела. А ведь она действительно могла бы прятать кинжальчик в кренделе. Волк мысленно сплюнул — тело не позволяло по-настоящему — и снова поплелся к себе. Провожать до конца бестолковую Шапку он не стал. Вон она, идёт, посмотрите на неё, его запас к голодной зиме. Хорошая выйдет штука — просмаковать её, напитанную летним зноем, терпкостью вишен и горечью вина для сугрева — ну просто ходячая смесь для глинтвейна. Словно в такт его мыслям, из корзинки Шапочки сегодня скромно выглядывало горлышко бутылки. — О, бургундское, — присвистнул он, поигрывая еловой шишкой в руке, — Старушке наверное полезно в её возрасте? Пожалей бабулю, Шапка, ей столько и не осилить. Волк ухватил ее за предплечье как раз когда она поравнялась с ним. Шапочка от неожиданности вздрогнула. — А может, поможем ей немного? — он потянул её на себя, ткань её рубашки натянулась, обнажая тонкую ключицу. Обычно он облизывал их до блеска. Девчонка будто уловила опасность в его тоне, напрягшись. — Что, замёрзла, Шапочка? — он кивнул на её оголенную гусиную кожицу. Девчонка тоже посмотрела на себя, будто ожидала увидеть там что-то новое. — Некогда мне, Волчек, — проговорила она задумчиво, — меня бабушка ждёт. Бабуля... — повторила она, медленно вырываясь из его хватки. А ведь такая ночь, луна набирает силу, тепло, хорошо, самое то для привала. Ничего и не замёрзла Шапочка, это его когтистые руки холодят своими грубыми прикосновениями. Волк не знал, зачем отпустил её. Как будто не хотелось заканчивать всё так — так быстро, незатейливо. Неестественно. Где привычный озорной огонек в её глазах, который и сманил его хуже болотного блуждающего? Ей не нравится, что он с ней так? Она его не хочет? Разозленный недоступным эфемерным Волк припечатал ей вслед: — Волков не боишься, значит, а разбойников что? Шапка бежит, бежит, а солдаты всё равно повсюду! — на этот раз он сплюнул под ноги. Пускай, пускай попадается в чужие когти — предавших бандитов, или преданная властям, ей всё равно долго не плясать с её золотыми пирогами. А в бутылке что, жидкое лунное серебро? Думает, самая умная? Думает, все будут с ней возиться, как он? А Шапочка обернулась, показала язык, сморщилась и сказала что-то, что он мог бы не расслышать, будучи человеком, но что было ему совершенно понятно, как волку. Ну и пусть. Волк её не искал ни на следующий вечер, ни на другой после него, злой от того, что ему впервые — о да, впервые, — кто-то посмел отказать. Гордость его царапала изнутри громадными когтями, а он скреб деревья, обрывая кору. Звериная часть его билась в гневе, человечья пыталась думать, и чем дальше Волк заходил в этом деле, тем хуже ему становилось. Да, был он груб, но как должен уметь оборотень, живущий в чаще леса? И что она сама о себе думает, интересно знать? Это просто невыносимо насколько Шапка высокомерна — и насколько он, похоже, безнадёжен насчёт неё. Красный-то был не маяк, а манок, заведший его прямиком в капкан, из которого нет выхода — его собственные помышления. Хотел бы Волк что-то сделать со всем этим, хотя бы даже просто сожрать уже ненавистную девчонку, но ничего другого кроме этого не умел, а самого этого всё-таки не хотел. Хоть вой ночи напролет! Долго бы он мог так беситься, если бы Шапка сама случайно на него не натолкнулась, собирая ягоды в своё неизменное лукошко. — О, — бросила она, сверля его своими темными глазами, как будто это он был загнанной в угол добычей. Хотя и чувствовал себя Волк последние дни как в клетке, это всё равно было слишком вызывающе. — Наш коварный искуситель, — продолжила она, не глядя срывая малину и бросая её точно в корзину, — хозяин леса, оборотень с совестью, или без неё? Дадут ли тебе солдаты мозговую косточку за работу или сдохнешь от голода и угрызений? — похоже, его поведение её крепко задело. Похоже, Милле Шапка была из тех, кто терпеть не может вмешательства в свои дела. Похоже, она его почти раскусила. Но Волк тоже был не робкого десятка. И его тоже весьма задели её ядовитые слова. В мгновение ока он оказался рядом с ней и схватил за плечи, покатилась корзина, рассыпая малину, алые пятна потекли по подолу. Лицо Шапки удивлённо вытянулось, в глубине коричневых глаз плескался испуг вперемешку с раздражением. Волк это не то что бы понял, скорее, учуял её настроение. — Что. Ты. Несёшь. — с расстановкой проговорил он, захлестнутый злостью, внутри-то ощущая, что она как бы права, не срываясь до конца только по какой-то причине. Потому что это было бы слишком быстро и незатейливо — ему необходимо было знать, что будет дальше. Острый язычок, значит? Он весь внимание. — Ты следил за мной, — проигнорировала она его вопрос, задав свой, почти что утверждение. — Лапал меня, как будто имеешь право — с чего бы тебе его иметь за пару разговоров ни о чём? — она поморщила нос, — я тебе не сучка, которую подмять можно, не спрашивая. Волк зубами щёлк, что, надоело играть с мышкой, скушать всё-таки решил? — Милле помолчала, глядя на искаженное лицо Волка, — Ты ужасный любовник, если пытаешься им стать. Волк шумно выдохнул, не ослабляя, впрочем, хватку. — Откуда же тебе знать, какой я любовник, милая девочка, — он скользнул взглядом по её телу, — или ты хочешь, чтобы я им был? О, он бы хотел им стать. Он мог бы прямо сейчас... Но тогда в чем бы был смысл всех его мук недавних дней? Он хотел её всю. С её насмешливой благосклонностью, заполучить которую оказалось сложнее, чем выследить самого нежного ягненка. Милле была напряжена как бронзовая струна, часто дышала, едва не стискивала зубы от раздражения, страха, стыда, но нашла в себе силы вернуть привычный беззаботный тон — с малых лет её лучшее оружие — и приложила палец ко рту, приминая мягкие губы: — А вот я и не знаю даже. Вот как ты думаешь, сможешь ли? — она только и старалась не думать о том, как болюче опасно Волк сжимает ее плечи. — Ты... — попытался он назвать её, прозвище показалось ему сейчас до невозможности дурацким. — Милле, — подсказала она. Волк не моргал. — Милле, — опробовал он имя, круглое и гладкое, как леденец, — я буду... Я... — навалившись на неё, он тяжело дышал, в том самом ступоре, в какой впадают грубые, неловкие, но всё ещё пытающиеся сохранить остатки человечности мужчины. Да, ничем это и не отличалось от ее опыта в деревне. Шапочка свела брови на переносице, пытаясь понять, как вообще относится к этому оборотню, что донимал ее в последнее время. Если бы от него несло так псиной, то можно было бы сказать, что в каком-то смысле Волк хорош собой — крепко сложен, черты лица хищные, но правильные, голос... глубокий. Которым он говорил ей всякий вздор, поджидая на тропе. Играл с ней, как кот с пойманной мышью, лениво, будто раздумывая, есть ли её, хотя ответ был очевиден. Она ему, похоже, нравится. И чем это выделяло его на фоне всех остальных, кому она приглядывалась и кто также болтал чепуху и хватал ее за бока? Что ей теперь, простить его только за волчью природу? Ну, в нем есть и от человека. Всё-таки оборотень. Надо только узнать, сколько в нем людского, там и видно будет. Сама не лучше, сама отвечала на его колкости своими, сама в игру втянулась. — Тогда отпусти меня, Волчек, — попросила она. Звери не отпускают пойманную добычу, люди готовы давать любимым свободу. Ей и самой было бы горько узнавать ответ...но всё равно было уже поздно. Милле даже на миг зажмурилась. В тех сказках, которые "ведают без прикрас", как хвалятся самонадеянные барды, думающие, что обманули неискушённого слушателя, волк бы обязательно сейчас съел девицу — а чего вы хотели, это же жизнь! Не какая-нибудь вам сказка. Лунной ночью от бедной Шапочки остался только лишь знаменитый головной убор... Но солнце припекало, бабочки садились на цветки, складывая тонкие крылышки, жизнь текла своим чередом и была не прочь немного позабавиться с молодыми, открывая для них что ни на есть сказку. Волк медленно, подрагивая пальцами, разжал руки. Милле отползла в сторону, на мягкую травку — все бока ей искололо этим сухостоем. Искоса глянула на Волка, опершегося рукой на согнутое колено. Бог знает, какие мысли сейчас клубились в его темной голове — может и вовсе никаких. Надо же, отпустил. Не стал насильно присваивать. Значит... — Батюшки... Я тебе и правда нравлюсь! — воскликнула Милле, прикладывая ладошки к запылавшим щекам. Волк удивлённо посмотрел на неё. — Да нет же... — начал он что-то, но сбился с привычки от всего отбрехаться, ведь сам желал только одного — дать ей это понять. Шапочка захлопала в ладоши, не обращая внимания. — Ах ты старый пройдоха, — она не могла сдержать широкой улыбки, подползая обратно к Волку — и было от чего. Ведь она ему не просто так приглянулась, не просто быть затисканной в темном углу, а прямо серьезно, так, что он с её желаниями считался! Радость от освобождения из звериных когтей и тисков недоверия, сжимавших грудь, накатила на Милле даже слишком бурной волной. Волк не ожидал такой реакции, сам ещё не разобравшийся в себе. Его лучшим оружием всегда было нападение. — Смотрю, я тебе тоже, оказывается, мил, — ухмыльнулся он, скаля зубы, — А, Шапка? Милле очаровательно улыбнулась, прикрывая глаза мягкими ресницами. — Может быть, — просто ответила она, без всяких дразнилок. И вот тогда Волк понял, что наконец-то сумел поймать то сложное и тонкое, чего не схватить когтями. Теперь всё стало на свои места — он ей по нраву, и никакие её вредные поступки этого не изменят. Волк сощурил глаза, через радужные отблики ресниц смотря на Шапочку. Она подбиралась ближе, как котенок к доброму льву — хотя и знала, что нельзя его честно так назвать. Возможно, она хотела поцеловать Волка, а может и нет. Он замер, не дыша. Он выслеживал добычу. Желание, которому теперь разрешили существовать без моральных метаний, воспряло, и Волк выжидал одного только момента — когда Милле сама разрешит себе это. Это было несложно. Ведь зачем-то же она глядела на него во все глаза, забыв уже о рассыпанной малине. Было ли это от того, как резко сменилось её настроение, или от того, как оказалось, что Волк при всем своем отсутствии манер умеет себя вести не в пример лучше её окружения, или же потому что Милле от чего-то ожидала встретить его снова, когда собиралась в дорогу... Она не была из тех, кто долго копается в себе. Ладонь её нашла в траве его руку, пальцы неловко оплели чужие, обветренные и грубые. Милле заглянула ему в глаза своими омутами, снизу вверх, спрашивая и отвечая. Волк наконец шевельнулся и крепче обхватил её ладонь, потянув вверх и на себя. Порывисто, но не до боли. Взметнулись волосы цвета меди, Милле упала в его объятия, окутав его своим пряным запахом сушеных трав. Сразу стало как-то жарко. Её небольшая ладошка свободной руки горячей потной хваткой уперлась Волку в грудь. Он облизнулся. Специи были собраны, огонь был подожжен. Оставалось только насладиться этим дивным блюдом с вишенкой на макушке. — Ты мне нравишься, Волчек... Поцелуй меня, — проговорила Милле с закрытыми глазами, на удивление покорная, не пытавшаяся перехватить всё на себя. Оказывается, у неё есть и такая очаровательная сторона, с тем, как она невинно трепещет ресницами и откровенно облизывает губы. В этот раз она точно знала, что её ждёт, и с нетерпением шла навстречу неизбежному. И наконец Волк запустил руку в её волосы, притягивая к себе, наклонился ниже, ближе, ближе к загорелой коже, носом втягивая её терпкий, коричный запах, и пробуя горячим влажным языком на вкус. Солоно. Как он и думал. Восхитительно. Как же хорошо, что сейчас не ночь и луна убывает. Волк подавил в себе острое желание прижать от удовольствия уши и снова прильнул к теплой шее, с бьющейся венкой, облизал её широко, до маленького ушка, пьяно ткнулся ртом в щеку, потянулся к губам. А здесь сладко, вероятно, пропустила несколько ягод мимо корзины. Двумя ладонями он обхватил её личико, поглаживая большими пальцами щеки — надо же, какая она, оказывается, миниатюрная. Довольно порывисто, больше тыкаясь ей в губы, чем целуя, он вдыхал её запах и всё пытался вспомнить, что он напоминает... Медные нитки прилипли к её вспотевшему лицу, Милле пискнула, цепляясь за его шею. — Ты что, забыл, как целоваться? — выдохнула она, вырывая Волка из пряного наваждения. Нет, это невозможно, честное слово. — Я... — начал он обиженно, но недоговорил — к его рту жарко прижались, упруго вторгаясь, неожиданно по-свойски для только что показанной скромности. — Вот как это делается, — отстранилась она, намеренно или нет лукаво улыбаясь. Не желая уступать, Волк ответил, вцепился в неё, прикусил юркий язычок и повалил обратно на траву. — Э, нет, — невыносимая Милле пошарила рукой, нащупывая в траве ягоду и поднося её к чужому рту. — Это уже больше, чем один поцелуй. Ты сперва должен мне бутылку бургундского, раз так. Привал, природа, и тогда уже... Ах! Не удалось ей заболтать его на этот раз, Волк слизнул подачку, почти кусая пальцы. — Всё будет, будет, — жарко выдохнул он ей на ухо, руками шаря по телу, пытаясь содрать неудобную одежду. Милле заелозила под ним, затолкала коленками. — Я верну тебе за все поцелуи... И остальное, — подминая под себя такую крошечную девчонку, Волк почти урчал от удовольствия. Поймал, себе, и сейчас попробует... Невозможно было остановиться. — С...той... Я сама, — задыхаясь от возни сказала Милле, подцепляя пальцами свои застёжки. Уж если так, то лучше поберечь одежду — в чём ей идти обратно домой? Вернёт он, значит... Пусть не зарекается, она спросит сполна. Когда взгляду Волка предстали все её прелести, он наконец понял, что ему так навязчиво лезло на ум — патока, жжёный сахар, сладкий леденец, вкус которого он с детства так и не забыл. Бронзовая кожа контрастировала с застиранной белизной её платья, на котором она устроилась. Выбившиеся из растрепанной косы темные волосы ниспадали на острые плечики. Непослушными руками Волк стянул с себя рубашку, бросив её куда-то в сторону, расстегнул портки. Прильнул обратно, мускулы перекатывались под кожей, Милле загляделась. — Ого, — сказала она, оценивая сразу всё — сильные руки, поднявшие её в воздухе, покрасневший лоб с капелькой пота на виске, крупную плоть, больше, чем она ожидала. Понадобилось время и стыдливые движения рукой, во время которых Волк оценивающе-насмешливо смотрел на неё. Милле Шапочка уже вкусила запретное, знала, как себя вести и чего ждать, но редко к этому возвращалась и неожиданная связь на ягодной полянке застала её несколько врасплох. Запрокидывая голову от располняющих ощущений, ловя воздух ртом, она пискнула, а потом с силой вцепилась в черные космы, когда Волк сграбастал её в крепкие объятия. Всё перемешалось, тяжёлый животный запах, ягодный сок, липкие от смолы запутавшиеся сосновые иголки в угольно-черных волосах, будто Милле оказалась в самой-самой чаще леса, ночью, во тьме этой не видя ничего, надёжно упрятанная от всего мира. Хныча от тянущего ощущения внизу, цепляясь за широкую спину, слыша над головой тяжёлое дыхание, срывающееся на утробное урчание, Милле дергалась от мурашек и очень хотела сказать... — Мадара, — помог он ей, и в последний раз прижал её трепещущую к себе, зарываясь лицом в карамельные нити. Милле так дернулась, так жалобно всхлипнула, что ему захотелось успокаивающе погладить её по голове, как маленькую. Зверь внутри сменил азарт на сытое спокойствие, свернулся в тугой клубок, желая пригреть в теплом меху милую любовницу. Впервые за долгое время Мадара ощутил себя по-настоящему довольным. — Старинное имя? — спросила она, шустро зашнуровывая корсет спереди. — Вроде того. Он рассеяно перекатывал между пальцами уцелевшую розовую ягодку. — Может, всё-таки расскажешь, от чего пироги твои так дорого обходятся? — поднял он на неё глаза, Милле фыркнула, но уже без того ядовитого раздражения. — Заработать на жизнь больше нечем? — Весело мне, Волчек, понимаешь? Всё гляжу — поймают меня или нет, ага, — она заправила волосы за ухо, чтобы своим влажным ртом украсть малину из рук Мадары. — М-м, — зажмурилась она, качая головой. Мадаре захотелось рассмеяться, потому как он-то её точно поймал. Но это же ему и не давало покоя. — Расскажи это своей бабушке как раз после полуночи. У тебя же хоть какая-то бабушка имеется? — заботливо поинтересовался он. — Конечно, — пожала она плечами. — Ты бы ей, кстати, не понравился. Ей самой требовалось время, чтобы переварить мысль о том, что она только что отдалась нелюдимому мужику, от которого пахнет мокрой собакой. Похоже, вкусы у неё... мягко скажем, специфические. — А я не с ней собираюсь ягоды кушать, Милле, — он подцепил порядку её волос, снова начал бездумно теребить между пальцами. Милле опустила глаза. — А чего тебя вообще это так беспокоит? Тебе это что, не нравится? — резонный вопрос, что-то она не помнит, чтобы Волк нанимался в блюстители порядка. Странный он какой-то, но зачем гадать, когда можно прямо спросить — как она привыкла поступать? Не то что бы ему было важно, чем промышляет на жизнь деревенская девчонка, с точки зрения морали. Но раздражение было, а причина крылась где-то в той части души Мадары, в которую он редко захаживал. Просто неприятно было бы ложиться спать, постоянно помня о том, что она ходит где-то там с кем-то там... Он это совсем недавно понял, раньше-то ему никакого дела не было, даже смешно было — раз такая дуреха, то сама и виновата. Но теперь...это была его дуреха. Её не остановишь, конечно... Да и не обязательно это. — Не знаю. Неважно, — оборвал он её, ущипнул за бок, полез опять к открывшейся шее. Милле только отмахнулась, отползла и начала собирать разбросанные ягоды обратно в корзину. Мадара смотрел на её сосредоточенное лицо. На следующий вечер Красная Шапочка шла по своей тропинке, а рядом с нею был большой черный волк, и никто к ним не приближался, и в ручей Милле не упала.