Бледный

      Зубы такие белые, читательница, ты, кажется, можешь разглядеть в них собственное отражение — уставшее, с холодным взглядом. Они похожи на надгробия — безупречные и ровно стоящие, их даже слишком много, ни скола, ни вмятины, ни малейшего пятнышка — совсем не то, что твои собственные, слегка подкрашенные кофеем зубы, проносится у тебя в голове.       Твое восхищение перед этими безупречными, слишком безупречными зубами прерывает нетерпеливая рука, смыкающаяся на твоем плече, и тебя резко выдергивают обратно в реальность — в то, что твоя дверь настежь распахнута, и нет никакой преграды между тобой и этой… штукой, кем бы оно — он? — ни был. И эта штука, или он, безразлично втискивается в твое жилище, его гибкое тело отодвигает деревянную дверь, чтобы втиснуться внутрь, преодолевая единственную физическую преграду.       Ты замерла, вкопанная в пол — страх кричит тебе: шевелись, черт побери, БЕГИ! — но твои ноги, кажется, больше не подключены к нейронам, и ты совершенно неподвижна, глаза следят, как Бледный маньяк хватает тебя теперь за оба плеча, а его отвратительная ухмылка, не сходившая с лица все это время, становится только шире, растекаясь по лицу, пока не становится, честно говоря, единственной, что ты видишь. Он буквально нос к носу с тобой, это существо, которое рыскало вокруг твоего дома, как гиена, вынюхивающая падаль, сейчас трогает тебя, дышит тебе в шею, и столько мыслей проносится в твоих извилинах, но единственная, которую ты можешь внятно сформулировать: — Эй, м-м, можешь хотя бы дверь закрыть за собой? — и, возможно, ты заслуживаешь мучительной смерти, которая тебя сейчас ждет. Ты, наверное, просто уже плевать хотела на то, что с тобой случится, с этим солнцем и крахом общества, и если этот худющий, как ходульный кузнечик, мужик станет твоим концом, так тому и быть. Может, это ты сама его впустила, подсознательно сытая по горло этим дерьмом и готовая к переменам. По крайней мере, это не похоже на затянувшиеся, мрачные дни под палящим зноем. Так что ты даже не напрягаешься, не готовишь себя к той больной вещи, что он для тебя припас.       За исключением того, что эта больная вещь… так и не приходит. Он не бросается вперед, чтобы вонзить свои идеальные зубы тебе в шею, не обхватывает твое горло костлявыми руками, не сжимает, пока твоя голова не слетит с плеч, никаких царапин, укусов, крови или когтей — ничего этого не происходит. На самом деле, этот мужчина кажется вполне мирным, его раскосый взгляд неподвижен, но спокоен, словно он переполнен облегчением от того, что его наконец-то допустили к тебе, а не от того, что он наконец-то может причинить тебе физическую боль. Ты невольно выдыхаешь напряжение, о котором даже не подозревала, — а улыбка Бледного маньяка становится почти что нежной, и ты потрясена странным ощущением, шевелящимся в твоих внутренностях. Неужели ты так сильно изголодалась по вниманию?       Ты внутренне говоришь: да пошло оно все, что еще остается? — и улыбаешься ему в ответ, неидеальные зубы неловко обнажаются, и он, кажется, тает, опускаясь на скрипящий пол, пока не оказывается на коленях перед тобой, утыкаясь лицом в твой живот, а его длинные (но на удивление сильные) руки обвиваются вокруг твоей талии. Ты думала, он пытается ворваться в твой дом, чтобы убить тебя, но, возможно, ты ошибалась. Может, он так же одинок, оцепенел и отчаян, как и ты, так что ты поднимаешь руку и погружаешь пальцы в черные, как смоль волосы, а он мурлычет тебе в живот, трется о него мордой, точно кот. Проходит долгий момент этого: твои пальцы в его волосах, его руки, приковывающие тебя к нему, пока он не отстраняется ровно настолько, чтобы заговорить внятно, и его голос трещит, как помехи на раздражающей радиоволне, которую никогда не удается нормально поймать: — Ты одна, так что… я могу остаться.       …И, вопреки любому здравому смыслу , который умоляет и заклинает твое оглушительное НЕТ, ты сдаешься, словно он поселил проклятие в твоей душе. Или паразита в ушах. Может, и то, и другое. Ты не спрашиваешь, что он вообще делает здесь, из всех мест, ты тихо шмыгаешь носом, чувствуешь, как сама киваешь, и, конечно, Бледный маньяк это замечает, — и этого достаточно. Похоже, у меня новый сожитель. ***       Со временем ты привыкаешь к присутствию Бледного маньяка. Ты так и не узнаешь его имени, да и есть ли оно у него, неясно. В ваших многочисленных, полных загадок разговорах он почти ничего о себе не раскрывает, ты в основном поняла, что он определенно Гость, определенно не человек, определенно… вероятно… убивал людей, но сейчас конец света, так что разве убийство людей вообще сейчас имеет значение? К тому же, теперь он здесь, с тобой, так что он больше не учиняет разгром снаружи — ты думаешь, что оказываешь услугу своему району, удерживая его в помещении. Независимо от его сущности, тебе, в общем-то, все равно. Компания получается вполне приятной.       Упомянутая компания имеет тенденцию красться по твоему дому, и тебе приходится привыкать, что Бледный маньяк теперь вроде как повсюду. Посередине гостиной, когда ты пытаешься смотреть повторы по телевизору (ему, конечно, нравится стоять прямо перед экраном), присаживается на столешницу, когда ты пытаешься приготовить еду или сварить кофе, и в последнее время — в углах твоей спальни, стоит там в темноте — его широко раскрытые глаза неестественно блестят в кромешной тьме (как ни удивительно, тебе довольно легко заснуть, пока он там). Иногда он часами разговаривает с тобой о… ну, ты не совсем уверена, о чем. Странных, потусторонних вещах, но ты слушаешь, потому что по опыту знаешь, как приятно, когда тебя слушают. Он тоже слушает, как ты трещишь о вещах, что тебе нравятся, иногда о прошлом, иногда о настоящем и о том, как все странно, но как мало это для тебя на самом деле меняет (он слушает так внимательно, что временами это почти беспокоит, но тем не менее это ценно). Иногда он стоит в тишине, улыбаясь тебе этими надгробными зубами. В другие моменты он кажется почти человечным: присоединяется к тебе за столом, пока ты бесцельно листаешь ленту на телефоне, усаживается калачиком на дальнем конце дивана, проходит мимо тебя в коридоре. Ты не имеешь понятия, где он берёт одежду, но однажды на нём появляется рубашка с рваным длинным рукавом, из которого торчат нитки, и твой мозг шепчет тебе: в этой рубашке он даже выглядит мило, но ты стараешься поскорее заткнуть этот голос.       Все больше и больше таких мыслей приходят к тебе, их частота приближается к ежедневной, и ты пытаешься списать все на свое одиночество (ты глубоко внутри знаешь, что дело не в этом).       Однажды он позволяет себе отхлебнуть твоего кофе — ты сидишь, скрестив ноги, за своим крошечным кухонным столом, покачиваешься взад-вперед, размешиваешь джентльменской ложечкой (старый подарок от давней подруги, ты уже не помнишь её лица) уже остывшую жидкость в кружке. Ты уже готова вздохнуть и сделать глоток, но прежде чем ты успеваешь поднести кружку к губам, серая рука накрывает твою и тянет чашку вместе с твоей рукой через стол — прямиком к его рту, где он одним махом выпивает почти все, что осталось. Твое удивление от ощущения его бледных пальцев на твоих — он никогда раньше не касался тебя, кожа к коже, — перебивает досада из-за украденного кофе. Ты смотришь на него с укором, а он пытается повторить это движение, но получается так, будто его глаза просто разъезжаются в разные стороны.       Ты делаешь вид, что тебе все равно, но твоя кожа приятно горит в том месте, где он коснулся тебя, те несколько секунд, что это длилось. Ты гадаешь, почувствовал ли он это тоже.       И вот так ты проводишь свои дни — месяцы, может, год, ты не уверена. Ученые не видят изменений в Солнце, и ты впадаешь в рутину, поняв, что Бледный маньяк не уходит и не представляет той угрозы, которой ты его считала (угрозы для тебя, во всяком случае. Ты замечаешь, что к твоей двери больше никто не приходит, никто не просит у тебя жилье или еду, или убежище от палящего зноя — тебя совершенно не беспокоят, и ты почти уверена, что это потому, что он стоит у твоих окон и смотрит на всех снаружи, как бука из детской страшилки — разносчики, бросающие твои посылки и продукты с порога, дрожа от страха и с недоверчивыми взглядами. И представить страшно, что теперь соседи думают о тебе). По крайней мере, ты в безопасности от непрошеных гостей, с помощью… непрошеного гостя.       Так жить приятно. Если ты честна с собой, а тебе пора бы уже, то ты счастлива так, как не была уже много лет. Счастье дается тебе нелегко в этой жизни, так что ты принимаешь его жадно и почти без вопросов, даже если тебе странно, что оно проявилось именно так. Это тихая радость, густая от зноя и осторожности, потому что ты точно знаешь, что твою шею могут переломить в любой момент, если Бледный маньяк потеряет интерес или заскучает, или просто захочет тебя убрать. Но ты решаешь, что смирилась с этим, потому что что бы ты делала иначе? Пыталась бы жить дальше в этой реальности? Да, конечно.       Он начинает вести себя более… тактильно, если можно так сказать. Время от времени касается твоего плеча, задерживает руку на твоей, когда продолжает пить твой кофе из твоей же кружки (ты каждый раз предлагаешь сделать ему свою собственную, а он каждый раз качает головой и щерится во все свои зубы. — «Нет. Хочу только твой.» — хам.)       Однажды ночью дело даже доходит до смутной близости — ты растянулась на диване, по телевизору идет какое-то старое шоу, которое ты когда-то знала, но ты не особо обращаешь на него внимание, потому что вдруг он появляется из-за спинки дивана, переползает через нее, словно паук, и спрыгивает вниз, чтобы устроиться прямиком у тебя на коленях, свернувшись калачиком и положив голову тебе на низ живота. — Чувак, ты мог бы просто попросить меня подвинуться. — он пожимает плечами и не шевелится, ты закатываешь глаза, но в конце концов расслабляешься, одна из твоих рук оказывается в его волосах, ты нерешительно перебираешь их, изредка проводя большим пальцем по его виску. Ты засыпаешь так, с ним, прижавшимся к твоим коленям, и твоими пальцами в его волосах, и это самый чертовски лучший сон за многие месяцы. Снова и снова, ночь за ночью (или день за днем?), вы оба участвуете в этом ритуале, как по безмолвному уговору. Он забирается к тебе на колени, когда ты растянулась на диване, твоя рука — в его волосах, иногда ты гладишь его по лбу, иногда треплешь затылок, и вы спите как дети — безмятежно и глубоко. И с каждым разом, все сильнее — ты чувствуешь, как твое сердце прикипает к нему, несмотря на все, что он совершил, на всю ту кровь, все мучения, на все предупреждения из твоего радио и от людей, с которыми ты говорила на крыльце. Ты не видишь этого — всего его разрушения — так что ты решаешь тут же, одним вечером, когда он устроился между твоих ног, дремля у тебя на животе, что этого не существует. ***       Ты полностью потеряла бдительность. Это ошибка, и ты очень быстро осознаешь этот факт, потому что длинная костлявая рука Бледного маньяка сжала твое горло, а его тело прижало тебя к косяку двери в прихожей, ручка неудобно впивается тебе в позвоночник. Его сила нечеловеческая, и ты её не упускаешь из виду, нет, ты очень и очень осознаешь её, пока она впивается в твое горло, и ты издаешь захлебывающийся, жалобный звук. Чёрные глаза впиваются в твои, и ты знаешь, что они наполняются слезами, так долго ты не боялась смерти, но теперь, когда она здесь, смотрит тебе в лицо… ты парализована, не обязательно самой смертью, а тем, что он настолько зол на тебя, что готов убить. Он держит тебя, совсем как в ту первую ночь, когда он впустил себя внутрь, и укол страха, что ты чувствуешь, точно такой же. Но, как и в ту первую ночь, он ничего не делает, чтобы причинить тебе вред — он просто смотрит, без улыбки, без надгробных зубов, без ничего.       Он как будто изучает тебя, понимаешь ты. Как учёный изучает молекулу бактерии в чашке Петри, разбирая её на атомы. Наверное, он видит твои атомы, думаешь ты и сглатываешь, когда давление в горле немного ослабевает. — Ты… ты собираешься убить меня? — тихо выдыхаешь ты. Он ничего не говорит, но в его глазах мелькает мягкий отсвет, будто он… ранен или оскорблен тем, что ты вообще могла подумать, что он способен на такое с тобой. Он качает головой, а затем начинает мягко улыбаться тебе, прежде чем полностью отпускает. Ты шмыгаешь носом и вытираешь слезы; это облегчение, в основном от того, что снова можешь дышать полной грудью, но также и странное чувство тоски по его прикосновению к твоей шее, и оно наконец оседает глубоко в животе, как речной камень, — ты хочешь его, и ты хочешь его не только так, как он у тебя есть сейчас.       Понятно, что он играет с тобой, мягко дразня время от времени, хватая тебя за горло и за плечи, чтобы удержать на месте, чтобы лучше понять, как ты реагируешь, как дрожит твоя щека, какой твой пульс под его ладонью. Его нечеловеческая природа становится всё более очевидной с каждым днем, и ты ловишь себя на том, что пугаешься и так возбуждаешься от осознания, что в твоем доме живет буквально зверь. Вы продолжаете ваши совместные рутины, но теперь в них появляется нечто иное — медленное, устойчивое нарастание желания, нежности, чуть более… близкой. Это так же восхитительно, как и мучительно.       Всё это достигает кульминации одной ночью, месяц или около того спустя. В какой-то момент, ты не была уверена, когда именно, ваши ночные посиделки с Бледным маньяком переехали из гостиной в твою спальню — твоим оправданием было, что он слишком высокий для дивана, но ты знала, что на самом деле просто хотела его в своей кровати. В этот день Бледный маньяк был разговорчив, он трещал всё послеобеденное время, тараторил о том, что КЧС — это на самом деле проблема, а не мы, Гости, мы просто пришли… Навестить, бла-бла-бла — но это мило, а ты уютно устроилась в кровати, закутавшись в одеяло, его голова лежит у тебя на животе, пока он продолжает болтать. Его руки обвиты вокруг тебя, сомкнуты под твоей спиной, и ты внезапно остро осознаешь позу, в которой вы оба находитесь, его волосы щекочут твой оголенный живот, потому что футболка задралась. Твой вздох прерывается на глотке, и он это тут же чувствует — поднимает голову, чтобы бросить на тебя взгляд, и тебе кажется, ты видишь нечто похожее на интерес в его раскосом взгляде. В комнате тихо, если не считать твоего участившегося дыхания, которое становится ещё чаще, когда он перемещается выше и подползает к твоему телу, чтобы приложить ухо к твоей груди и послушать твое бешеное сердцебиение. Он задерживается так на мгновение, внимательно прислушиваясь к функциям твоего тела, с любопытством — он не слышит сердцебиения в своей собственной груди, так что слушает твое. — Должно быть, я тебе очень нравлюсь, — замечает он, лукаво и самодовольно, но выражение его лица настолько искреннее, насколько это возможно, учитывать его жутковатые черты. — Я всегда слышу, как твое сердце бьется чаще, когда ты смотришь на меня. Даже о-о-очень издалека, знаешь ли.       Твое дыхание снова прерывается от его слов, и ты отгоняешь подбирающиеся смущение и уязвимость. Держи себя в руках, боже мой.       Зеленоватый свет сочится сквозь щели между жалюзи, темный и густой, и он отбрасывает глубокое свечение на черты Бледного, все эти впалые изгибы и черты его лица, склоны и плоскости его худого тела под свободной рубашкой с длинными рукавами. Он так прекрасен, думаешь ты, и он абсолютно ужасающ вблизи, он приподнимается, нависая над тобой, его лицо склоняется над твоим, глаза как черные шарики. Улыбка, что играет на его губах, теперь мягкая, слегка тронувшая уголки рта, и ты никогда раньше не видела, чтобы он смотрел на тебя так, и это заставляет тебя ерзать под ним, внезапно становясь более отчаянной, чем когда-либо. Он проводит длинным худым пальцем по твоему лицу, начиная от линии волос и останавливаясь на твоей губе, обводя чувствительную кожу. Ты чувствуешь, будто у тебя в грудной клетке распускаются цветы.       Его прикосновение следует дальше вниз, кончик пальца — прямо по центру твоего горла, и его уверенность здесь колеблется — он неуверен, не знает, как делать что-либо подобное, его руки привыкли только рвать, душить и разрывать в клочья, а не доставлять удовольствие. Ты впервые замечаешь дрожь в его руках, и тянешься к ним, заключаешь их в свои ладони, и этого достаточно, чтобы подлить еще больше масла в твой огонь. Ты нуждаешься в нем, отчаянно, и с тебя хватит игнорировать это.       Ты решаешься на риск и приподнимаешься, чтобы поцеловать его, кратко — легкое прикосновение твоих губ к его. Ощущение его холодного рта — это всё, чего ты когда-либо хотела, в этой жизни и в следующей. Он смотрит на тебя ошеломленно, но спокойно, его глаза закрываются, когда он прижимается лицом к ложбинке между твоих грудей, глубоко вдыхая. Все это так ново для вас обоих, это медленно и тягуче, как патока, растекающаяся по скатерти, делая все на своем пути липким и сладким. У тебя в распоряжении все время мира, незачем торопиться. Ты ни за что бы не подумала миллион лет назад, что окажешься здесь, с недоверием мелькает в голове, пока Бледный маньяк не оказывается у тебя в ногах, утыкаясь лицом в твою обнаженную кожу, что теперь полностью открыта. Ты задираешь футболку до ключиц, слишком отчаянная, чтобы тратить время на то, чтобы снять её полностью — в следующий раз, в следующий раз мы так и сделаем. — в следующий раз мы так и сделаем. В следующий раз, потому что в этот раз у меня не получится. Следующий раз обязательно будет.       Любая зловредная деятельность, с которой был связан Бледный, полностью изглаживается из твоего сознания, когда он просовывает свою не по-человечески большую руку между твоих ног, слегка царапая тонкую ткань твоих домашних штанов. Его лицо остается у тебя на животе, кажется, зачарованное мягкой, пухловатой плотью, так непохожей на его собственное тело — он исследует тебя почти с научным, клиническим видом, ощупывая и тыча пальцем. Тебе это не противно, ты привыкла к странному. Это мило, и это самое возбуждающее, что случалось с тобой. — А—ах! — ты шипишь, чувствуя нечто похожее на лед у себя на животе, прежде чем осознаешь, святой боже, это его язык, чертовски холодный — он проводит им по твоей коже широкими движениями, его язык темно-фиолетового цвета и ледяной на ощупь. Ты не можешь сдержать стон и откидываешься на спинку кровати, обессиленная и не в силах смотреть на него, пока он облизывает твой живот. Тогда ты начинаешь рисовать на потолке фигуры и узоры: тёмно-синих китов, тюленей и волны с белыми барашками, которые поглощают всё вокруг.       Затем морская фантазия разбивается, когда рука Бледного, зажатая между твоих бедер, начинает двигаться, очевидно пытаясь повторить нечто, что он, вероятно, видел лишь через окна, влюбленных на диване, будучи просто прохожим мимо чего-то, в чем он никогда не думал участвовать, не был создан, чтобы испытывать интерес. Пока не наткнулся на твой дом — не то чтобы он изначально планировал оказаться в твоей постели, нет; его намерения были куда мрачнее, когда он впервые подкрался к твоей двери, но увы, в наши дни действительно трудно быть одному, даже его виду, и он почувствовал некую нить, протянутую между вами, словно сама судьба запечатала его в твоем доме, без кровопролития и насилия.       Видения тебя, вспоротой от живота до груди, истекающей кровью и хватающей воздух в прихожей, с глазными яблоками, свисающими из орбит, больше не мелькали перед его мысленным взором. Он знал, что идет против своей природы, но ты была слишком мягкой, слишком милой, слишком интересной, чтобы зарезать, как остальных.       Ты чувствуешь, будто сталкиваешься с чем-то, будто врезаешься в дерево на скорости в полтораста километров в час , обвиваясь вокруг закрученной коры, пока он находит какой-то свой ритм, трется о тебя поверх штанов, и это определенно неопытно и неестественно для него — так что ты помогаешь, опуская руку и накрывая его руку своей, направляешь его туда, куда тебе нужно, показываешь на своем примере, как надавливать круговыми движениями. Любое физическое прикосновение вспыхивает огнем, и в твоем животе взрываются фейерверки, когда ты мягко берешь его холодную руку и поворачиваешь ладонью вниз, чтобы тебе было легче тереться о него. Ты показываешь ему, как именно надавливать рукой на тебя, пока ты вращаешь бедрами. Адреналин взрывается внутри тебя, когда ваши взгляды встречаются, твое лицо искажено удовольствием, и тебе почти стыдно, как быстро ты дошла до этой точки, особенно учитывая, что на тебе всё ещё вся одежда. На его призрачном лице нет ничего, кроме неприкрытой страсти и… чего-то более сладкого, и ты едва можешь это вынести.       Когда он наклоняется и проводит своим ледяным языком по чувствительной полоске кожи у края твоих штанов, одновременно нажимая особенно сильно на твой клитор, ты кончаешь, и ты срываешься с пика горы, на которую не взбиралась много лет. Это обрушивается на каждую молекулу внутри тебя, и ты клянешься, что на мгновение слепнешь, перед тобой мелькают видения какой-то загробной жизни и перерождения, которые, ты думаешь, сам Бледный вложил в твое сознание. Ты почти беззвучна, если не считать резкого вздоха: — Ох, черт, я сейчас, — когда кончаешь, ноздри раздуваются от коротких, тяжелых вздохов — невольно хватаешься сильнее за руку Бледного, чтобы пройти через это, твои дрожащие пальцы вцепляются в его запястье, как в спасательный круг. Прошло так много времени, даже до начала конца света, с тех пор, как ты испытывала такое наслаждение, и ты забыла, насколько сильным оно может быть.       Пока ты возвращаешься обратно, растекаешься кровати, он пристально наблюдает за тобой, медленно убирая руку из-под твоих ног. В его глазах блестит нежность, которую он приберегает только для тебя, обсидианово-темные и отражающие зеленоватый свет, что окутывает твою тусклую спальню. Он кот, съевший канарейку, а ты вся дрожишь, тяжело дышишь, проводишь рукой по раскрасневшемуся лицу, пытаясь сесть на кровати. Мерцающие огоньки под веками начинают утихать.       Он отсаживается на пятки, пока ты откидываешься на подушки, и его голова склоняется набок, пока он терпеливо смотрит на тебя, пока ты приходишь в себя, его глаза сонные и ленивые. Тебе не хочется признаваться, что это немного неловко, но, вероятно, так чувствуешь только ты, потому что ты просто неловкий человек — но ты прочищаешь горло, чтобы разрядить тишину, тихо бормочешь благодарность. Улыбка, которую он дарит тебе, — самое человечное выражение, которое ты, кажется, когда-либо видела на нем, и от этого у тебя ноет сердце. Он заставляет твое сердце ныть.       На улице становится всё темнее и темнее, твоя комната почти погружается во тьму, но ты все еще видишь его очертания в серых и зеленых тонах, и ты тянешься к нему, кладешь ладони по обе стороны его лица, притягиваешь его к себе и целуешь как следует на этот раз, прижимая губы к его губам, и, к твоему удивлению, он отвечает на поцелуй — по крайней мере, пытается. Это, конечно, совершенно не похоже ни на один поцелуй, который ты получала от человека, но это он, так что это лучший поцелуй в твоей жизни, думаешь ты. Его надгробные зубы стучат о твои, а ты хватаешься за его худые плечи, притягивая его вниз, чтобы он лег на тебя. Обвивая руками его шею, ты чувствуешь, как его лицо уткнулось в соединение твоих ключиц, и ты целуешь его в висок — он глубоко вдыхает твой запах, прижимаясь к тебе так, что вы оказываетесь зажаты вместе под одеялом. Это мягко, утешительно — на этот раз он такой теплый, несмотря на исходящий от его кожи под рубашкой холод, и ты быстро засыпаешь.       И ты засыпаешь так, этой ночью и каждой последующей ночью, Бледный развалившись на тебе, вцепившись друг в друга, как в спасательные круги в этом странном новом мире — но впервые за всю свою жизнь, даже до того, как Солнце пронзило Землю, ты чувствуешь покой. Как будто оно того стоит, для разнообразия, и ты тепло и радостно принимаешь его в свой дом в его обличье.