Чᴀᴄᴛь ᴨᴇᴩʙᴀя и ᴇдинᴄᴛʙᴇннᴀя

      Князь Валахии, Влад Второй, летел сквозь частокол деревьев на своём вороном скакуне, словно тень, гонимая неистовой бурей. Ветер заунывно выл в ушах, сливаясь с бешеным стуком сердца в его груди. Он мчался сквозь чащу, где стволы деревьев впивались в свинцовое небо, будто костяные пальцы мертвеца… Мысль о ней, одной в этом гиблом лесу среди врагов, жгла мужчину изнутри огнём ярости и страха.       И этот страх обрёл голос — обрывок фразы, пробивавшийся сквозь гул в его ушах, страшные слова одного из его верных воинов, что прежде успел сказать ему:       — Была засада… Княгиня… Она сбежала…       Сердце сжалось в ледяной ком.       — Куда направилась? — голос Влада, обычно холодный как сталь, стал похож на скрежет камня.       — В Волчий лес. — прозвучал ужасающий ответ.       И вот он уже здесь. Серебряный иней, подобный савану, покрывал каждую ветвь, каждую сухую травинку, воздух был хрустально-чистым и острым, больно обжигал нос и лёгкие при каждом вздохе, а белоснежный снег под копытами коня хрустел, словно кости.       Князь мчался, захлёстываемый кошмарным, леденящим душу страхом — страхом, который был ему так же омерзителен и ненавистен, как и ползучая ржавчина на клинке. Этот страх был острее любой турецкой сабли, ибо ранил не плоть, а саму душу. Его сердце, закалённое в боях, теперь бешено колотилось в такт сумасшедшему галопу, и каждая его дробь кричала одно имя: Элизабета.       «Почему? — проносилась в его мозгу яростная, безумная мысль. — Почему, Ты, Всевышний, не даровал моему жеребцу крыльев, когда каждая потерянная секунда — это капля её крови, это её ускользающая жизнь?»       С остервенением, в котором смешались отчаяние и ярость, мужчина вонзил шпоры в взмыленные бока скакуна. Конь взметнулся в отчаянном рывке, и его оглушительное ржание пронзило лесную тишь…       Он спасет её. Он обязательно спасёт свою жену, свою любовь, свою Элизабету, во чтобы оно ему не стало… Он будет рвать, метать, крушить. Он переломает хребет всему адскому воинству, что посмеет встать у него на пути. Пусть даже сама Преисподняя воздвигнет перед ним свои рати — он пройдёт и через неё, потому что за её пределами осталось то единственное и священное, ради чего стоит дышать.       И вот лес расступился, открыв равнину, где уже витала смерть. Недруги, подобно голодным львам, медленно наступали на неё, на Элизабету… И как во сне, Влад выбил душу из первого, расправился со вторым, пронзил острым клинком третьего… Всё те негодяи, что посмели поднять руку на его сокровенное, были повержены. И тогда он увидел её. Испуганную, потерянную, с глазами, полными ужаса. А перед ней — последний из недобитых подлецов, что готовился лишить её жизни. Лишить его жизни.       Меч князя, сверкнув булатной сталью в воздухе, описал в воздухе смертоносную дугу и вонзился в нечистое нутро врага. Тот рухнул с хриплым стоном. И тут Влад увидел… кровь. Её кровь. Алый цветок, распускающийся на небесно-голубой ткани платья, такое же чужеродное пятно на белоснежном поле, как грех на невинной душе.       — Нет! — вырвался из него короткий, надсадный рёв раненого зверя. Этого не может быть… Этого не может быть! Только с ней… Не с ней!       И сквозь бешеный стук крови в висках он услышал слабый, так похожий на шелест увядающего листа, дрожащий голос:       — Мой князь…       И этот тихий возглас был для него громче любого крика. Элизабета, бледная как полотно, судорожно зажала рану на боку, и её тело беспомощно покачнулось. Влад оказался рядом с ней в один миг и подхватил её на руки прежде, чем она успела коснуться земли. Внутри него разлился ледяной ужас, а дыхание перехватило. Но разум, закалённый в бесчисленных боях, холодно и трезво отметил: клинок не смог уйти глубоко, скользнув по ребру. Рана болезненная, кровавая, но не смертельная. Если только князь не потеряет время…       — Ты будешь жить, Элизабета, — его голос, обычно такой требовательный и властный по отношению к другим, теперь был тихим, надтреснутым шёпотом по отношению к ней. Шёпотом, в котором тонули безмерные отчаяние и надежда. — Клянусь, ты будешь жить…       Княгиня слабо, почти призрачно улыбнулась, пытаясь поймать его взгляд, а затем её тёмные ресницы дрогнули, веки сомкнулись, и ослабевшее тело безвольно обмякло в его объятиях. ***       Он не помнил дороги до замка. Время спрессовалось в один сплошной мучительный миг… С тех пор как Влад на руках внёс свою хрупкую драгоценность в покои, прошло менее часа, но для него это была вечность. Вечность, наполненная немой, но неистовой молитвой, что рвалась из самых недр его души, терзаемой жутким страхом. Он, Влад Второй, Князь, чьё имя заставляло трепетать врагов от Дуная до Стамбула, теперь стоял на коленях, прося, умоляя, требуя у Всевышнего не забирать у него свой единственный свет.       Гнетущую тишину опочивальни разорвала тревожная суета — прибежали слуги с охапками чистых полотен, тазами с водой и дымящимися снадобьями. Но Влад остался недвижим: его плечи, обычно поданные назад с гордой осанкой владыки, теперь были сгорблены под невидимой тяжестью боли и бескрайней тревоги. Уйти? Немыслимо.       Старый слуга-лекарь сделал шаг вперёд. Голос его был твёрд и спокоен:       — Государь, нам нужно обнажить и омыть рану. Тебе будет лучше подождать в соседней горнице. Мы позовём тебя, едва…       — Нет.       Это был даже не возглас, а глухой, сдавленный рык, рождённый где-то в глубине груди властелина. Одно-единственное слово, отточенное, как клинок, отсекающее любые дальнейшие доводы.       Но лекарь не отступил. В его взгляде не было страха. Только жалость, смешанная с решимостью:       — Ей нужен покой, а твоя ярость, твоя боль витают здесь, словно дым после пожара. Они мешают ей дышать. Прошу, оставь её на время. Дай нам сделать наше дело.       Влад поднял на него взгляд, и в его очах, ещё секунду назад помутнённых отчаянием, вспыхнула знакомая всем молния гнева. Он был князем. Власть его в этих стенах была абсолютной, и одно его слово могло заставить этого человека и всех слуг повергнуться ниц и выползти прочь.       Но затем его глаза скользнули к Элизабете, к её бледному, как мрамор, лицу, к тёмным векам, скрывающим взгляд, что был для него светлее солнца. И ярость его погасла так же стремительно, как и зажглась. Старик был прав. Ему не место среди склянок с бальзамами и тазов с водой… Он должен, обязан быть несокрушимой стеной, охраняющей эти дубовые двери, щитом, что примет на себя любую новую беду.       Медленно, будто против воли, мужчина поднялся с колен. Последний раз коснулся губами холодной ладони своей жены. Затем, ни на кого не глядя, выпрямил спину и вышел из покоев, закрыв за собой тяжёлую дверь. Он не пошёл далеко. Прислонился лбом к холодному камню стены в коридоре и, сжав кулаки, замер в ожидании, как замер бы страж у ворот рая, вход в которые ему был закрыт.        ***       Когда дверь скрипнула, и на пороге появился старый лекарь, сердце Влада снова провалилось в бездну, застыв в ожидании приговора.       — Опасность миновала, мой господин. Силы небесные сохранили ей жизнь — клинок прошёл мимо, не осквернив ни внутренностей, ни кости. Потеря крови в теле велика, а нога травмирована волчьей кувалой (которую Влад не без усилий успел снять прежде, чем отвёз Элизабету в замок), но дух княгини крепок. Теперь природа и покой — её лучшие лекари. Я приготовил отвар из тысячелистника и подорожника, дабы усмирить боль и очистить раны. Позвольте ей отдыхать. ***       Князь влетел в опочивальню, застеленную мягкими овчинами и дорогой парчой… Воздух, густой и душный от терпкого аромата лечебных трав и сладковатого запаха растопленного воска, ласково окутал его, как одеяло, и заставил его голову слегка закружиться. Влад вновь беззвучно опустился на колени перед ложем, где спала его любимая, и его уста, ещё минуту назад беззвучно шептавшие яростные, исступленные мольбы, теперь прикоснулись к её бледной, как зимняя луна, щеке. Его пальцы, способные сокрушать добротные доспехи, с невыразимой нежностью обвили её холодные, безжизненные пальцы, пытаясь передать им своё тепло, свою жизнь, свою любовь.       — И всё же Бог… не пренебрёг мной, — тихо и облегчённо выдохнул мужчина, и в этом шёпоте вместилось столько изнеможения и благодарности, сколько не бывало во всех его речах, произнесённых за долгие годы властвования. Это был голос не господина, не воина, а всего лишь счастливейшего человека, что сумел вырвать у судьбы свой единственный шанс на спасение. — Ты будешь жить, любовь моя. Ты будешь жить.       И сила, что до этого мгновения держала его стальной хваткой, отступила. Будучи больше не в состоянии бороться с нечеловеческой усталостью, князь, с блаженной радостью изгнанника, вернувшегося, наконец, в единственное святилище, где ему дозволено быть слабым, лёг рядом со своей княгиней. Бледной, измученной, раненой, с еле заметным дыханием, и всё-таки… всё-таки живой. Тяжёлый, исцеляющий сон сомкнул его веки, но его рука, закованная в латы, так и не разжала свою ладонь, бережно хранящую её тонкую, слабую руку.       За толстыми стенами замка медленно занимался новый день, разливая по небу бледные краски зари. А здесь, в зыбкой тишине покоев, озарённых трепетным светом лампады, царил хрупкий мир — мир, выстраданный, вымоленный у небес ценой боли, крови и той всепобеждающей веры, что была сильнее самой смерти.