8. Одиночество

Микк говорил еще что-то, но Виктор не слушал. Его будто оглушило взрывом. Он видел, как двигается рот и выпрыгивают из-под очков брови Микка, но ему было уже все равно. Внутри словно открывался шлюз — старая, приржавевшая заслонка, за которой огнем ракетного двигателя бушевала боль. Виктор задрожал, обхватил плечи, поднялся, пошатнувшись, и произнес: — Мне пора, — и сам заметил, как изменился его голос. — О да, мне тоже! — воскликнул Микк, встревоженно глянул на часы и стал суетливо складывать посуду в стопку. Виктор хотел бы сказать, что официантка сама уберет со стола, но не смог. Не попрощавшись, он вышел за дверь. Дождь обрушился на него, и по лицу побежали холодные струи. Дождь — это все, что осталось в памяти о пути домой. Виктор не помнил, как заходил в аптеку — однако сжимал в кармане размокшую коробочку с пластиковым пузырьком внутри. Не помнил, как сел в метро — но подсознание сработало, и он не стал привычно искать на парковке оставленный дома автомобиль и не ошибся станцией. Он очнулся, когда знакомый водитель поселкового автобуса потрепал его за плечо и тепло сказал: — Эй, приятель, конечная, выходи уже! Дождь закончился, до дома как-нибудь добежишь. Виктор соскочил с подножки, растерянно осмотрелся, а затем бросился домой не разбирая дороги: по блестящим в вечернем солнце лужам, по вывороченной грузовиками земляной колее на повороте улицы, через растопыренные ветви мокрых кустов. Он вбежал в незапертые ворота, наследив грязью, пронесся сквозь дом и остановился посреди заднего двора. Там — у старой топливной бочки с песком… Здесь! Виктор упал на колени и стал ногтями рыть влажную землю. Плотная от переплетенных корней запущенного газона, та не поддалась. Он вскочил, выхватил из кучи лома гнутый металлический уголок и остервенело копал им до до тех пор, пока не наткнулся на нож. Его армейский нож. Виктор взялся за рукоять, щелкнул фиксатором и бережно вытянул клинок из полимерных ножен. Сохранившее первозданную новизну лезвие блеснуло в лучах заката. Под гардой был выгравирован личный номер Виктора — рядового технической службы. Прощаясь после комиссования, ему отдали нож на память. Но Виктор не хотел помнить. Он закопал нож во дворе, как спрятал в дальний чулан своего мозга подробности того страшного дня. А сегодня нашел. Дрожащей рукой Виктор вложил нож обратно, кинул в ямку и торопливо забросал землёй. Однако воспоминания было уже не скрыть. Он поднялся и побрел в дом. Промокший и грязный, лег на кровать, подтянул колени к груди. Слуха достиг протяжный скулеж побитой собаки — его собственный голос. Виктор выхватил из кармана лекарство, нетерпеливо разорвал упаковочное кольцо на крышечке и проглотил сразу три таблетки. И в голове стало пусто. Совершенно пусто и глухо, как на дне бетонного колодца.

***

Двадцать Третий наблюдал за Виктором через покрытое каплями окно. Он не понимал, что тот делает, но не решился спросить. Что-то тревожащее было в облике промокшего человека, руками копающего землю во дворе, в отчаянных движениях, в грязи, оставленной им на вымытом полу — нелогичное и оттого пугающее. Виктор не заметил андроида в тени за дверью, прошел мимо и скрылся в своей комнате. А потом Двадцать Третий услышал оттуда странный звук, будто Виктор плакал. Это озадачило, заставило взять время на обработку, и когда он заглянул в комнату, Виктор спал. Двадцать Третий подошел ближе, рассмотрел лицо: даже во сне оно оставалось напряженным, лоб пересекала складка, а с приоткрытых губ, казалось, должны были вот-вот слететь слова или крик. Виктор поджал ноги и вздрагивал, как от холода. Двадцать Третий накинул на него сброшенное на пол покрывало, постоял ещё немного и беззвучно ушел. Виктор приказал оставаться в доме, но Двадцать Третий теперь не всегда слушался его. Ему было скучно сидеть в мастерской. Скука — неведомое прежде ощущение бессмысленной пустоты, которую хотелось заполнить, тягостное время ожидания деятельности, которое хотелось прервать. И потому еще утром он протер влажной тряпкой пол, подцепив ее стопой, как всегда делал Виктор. Потом вымыл оставшуюся с завтрака посуду, хотя ему не приказывали. После от безделья он вышел во двор и открыл капот одного из пригнанных на ремонт автомобилей. Он помнил ощущение масляно-пыльного металла под руками, запах смазки. Но не знал, что делать, не владел навыком и потому закрыл капот с ощущением неудовлетворенной потребности. Оно было почти как боль, только не физическая — тонкий, слабый зуд внутри. В чипе? Это было ошибочное умозаключение, ведь в чипе не было сенсорных рецепторов, но именно так ощущал себя Двадцать Третий. Он сел на покрышки и стал покусывать губу и стучать пальцами по коленям. И тогда появился Виктор и с безумным взглядом вбежал в дом. А теперь он спал, и Дэну, как называли Двадцать Третьего люди, вновь стало скучно. Он тихо вышел во двор и осмотрелся. Стемнело. Виктор не зажег прожектор, поэтому пришлось использовать ночное видение: раскрыть диафрагму зрачков полностью и включить инфракрасную подсветку — специальные светодиоды на задней стенке глазного узла. Их узкого луча хватало, чтобы, осветив дорогу, не натолкнуться на загромождающие двор предметы. Выбравшись на улицу, Двадцать Третий пошел через поселок. Ночь была холодной, человек замерз бы в тонкой футболке, но андроида не беспокоила температура. Напротив, открытые участки пронизанной сенсорами поликожи улавливали больше информации, и Дэну это нравилось. Осветив инфракрасным лучом, он брал листья, ощупывал стекающие с них холодные капли, подносил к обонятельному сенсору. Листья отсоединялись от ветвей легко, словно сами просились быть сорванными — это осень. Скоро листьев вовсе не останется, и пойдет снег. Двадцать Третий никогда не видел снег, но хотел бы увидеть. Он мог вспомнить и тем развлечь себя: как Дэниэл Картер ловил снежинки на ладонь и как собирал снег с земли, комкал в руках и бросал в кого-то. От этих воспоминаний губы сами растягивались, а из лежащего позади керамических зубов динамика вырывался краткий, похожий на резкий выдох, звук — смех. Но этого было недостаточно. Двадцать Третий хотел сам увидеть снег, прикоснуться или поймать снежинки ртом, чтобы они растаяли там, — лишенное смысла действие, Дэниэл постоянно совершал подобные, особенно когда был младше, и Двадцать Третий тоже этого захотел. Как скоро пойдет снег? Размышление прервалось, когда из-за полуголых кустов в раскрытый зрачок ударил свет. Дождавшись зрительной адаптации, Дэн разглядел за поворотом улицы украшенный гирляндой бар. И только тогда осознал настоящий мотив нарушить приказ и выйти из дома: беспокойство за Ри — это оно с утра свербело в его чипе. Он дождался ее в обычном месте. Сначала из бара вышли Адам Винштейн и его друзья. Дэну не нравились эти люди. Но они уехали, и стало спокойно. Затем вышла Ри. Кутаясь в кардиган, она, озираясь, спустилась к дороге и вскрикнула, когда Двадцать Третий вышел навстречу. — Зачем ты здесь? — спросила она, хмурясь. — Разве отец не запретил тебе выходить? — Хочу тебя проводить. — Вот как! — Ри рассмеялась. — Это мило. Что ж, пойдем! Я так устала сегодня пахать с самого утра, поэтому не пойду на мост. А жаль, ночь ясная! Она запрокинула голову и улыбнулась небу. Двадцать Третий поднял упавший с ее плеч кардиган и посмотрел в лицо. В ее мечтательном счастливом взгляде он видел нечто щемяще знакомое, ускользающий отзвук утраченного. Он силился вспомнить, но никак не мог, однако его сущность откликалась: жидкость ускоряла ток, теплела, и в центре корпуса пульсировал взволнованный комок… — А знаешь, — вдруг сказала Ри и обернулась. Она взяла из его рук кофту и зябко закуталась. — Я нравлюсь Адаму, вот так! И мы будем встречаться. Двадцать Третий встрепенулся, похолодел, комок под грудью сжался. — Он плохой человек, — произнес он. — Неужели! — Ри засмеялась и внезапно ткнула его в голову. — А у тебя, что же, тут встроенный хорошеметр? С чего ты это взял? — Так сказал Виктор. — О, ну если Виктор так сказал! — Ри округлила глаза и вскинула руки, а затем добавила серьезно: — Он запрет тебя, если узнает, что ты сбежал. Пойдем-ка домой. Они подошли к воротам, когда уже светало. Ри зажимала рот ладонью, чтобы не хохотать, и Дэн тоже старался не шуметь. Пригнувшись, они пересекли двор и тихо вошли в дом. Ри вытянулась, замерла и молча указала на сидящего в кухне Виктора. Двадцать Третий понял ее выразительный взгляд и приготовился объясняться, однако Виктор не обращал на них никакого внимания. Он неотрывно смотрел в свою кружку и стучал по столу ногтем. — Пап, привет, я вернулась, — сказала Ри, подойдя к нему со спины, и подала Дэну знак убираться. Тот скрылся за косяком и понаблюдал за Виктором. С ним было что-то не так. — Пап, ты в порядке? — в то же время спросила Ри. — Да, вполне, — глухо отозвался Виктор, не оборачиваясь. — Ты выглядишь странно. Ты какой-то… — Ри растерянно покрутила руками вместо слов. — Я начал пить успокоительное, мне прописал врач. — Тебя что-то беспокоит? — она села напротив, заглянула в лицо, чуть склонив голову. — Уже нет, — по-прежнему глухо ответил Виктор и вновь уставился в кружку. С тех пор он изменился. Почти не разговаривал, не смеялся, а лицо его всегда имело такое выражение, словно Виктор испытывал боль. Когда спустя пару дней он заговорил с дочерью, казалось, слова даются ему с трудом: — Валерия, кхм, — он прокашлялся, — тебе лучше уехать домой. Ри замерла с поднятой вилкой и пролепетала: — Да ты что! Почему? Я только начала здесь осваиваться! И что это значит — домой? Разве это не мой дом? Я ведь родилась здесь! Она со звоном бросила вилку на тарелку и подскочила. — Ты что, выгоняешь меня? Решил избавиться, как тогда, в детстве? Лицо ее приобрело плаксивое выражение, однако слез не было. Дэну показалось, что она скорее напугана, чем расстроена, хотя слова говорили об ином. Виктор тоже поднялся, впервые за несколько дней проявив живость в движениях. Взгляд его заметался, будто в окружающих предметах он искал идеи, что сказать, а затем заговорил торопливо: — Вовсе нет! — он помотал головой. — Просто здесь опасно, мда, опасно! На днях у остановки сожгли такси, а водителя избили и выкинули в кювет. Виновных не нашли, он никого не разглядел, но мы-то все знаем, кто стоит за такими вещами, — Виктор приблизился, взял Ри за плечи и заговорил так тихо, что Двадцать Третьему пришлось усилить микрофон: — Я не могу защитить тебя, прости. Ри отпрянула, вывернув плечо из его руки, и сказала: — От чего защитить, пап? Со мной все нормально, не беспокойся, мне ничего не угрожает. К тому же, — она улыбнулась и опустила взгляд, — у меня появился парень, он меня провожает. — Парень? Какой парень… — Виктор наморщил лоб и всмотрелся в ее лицо. — Ну… парень, ты не знаешь его. — Надеюсь, он не из компашки баронского сынка? Ты ведь больше не общаешься с Винштейном и его приятелями? — Нет, конечно, нет, папа! Ты ведь меня предупредил, — она бросила на Двадцать Третьего краткий взгляд. — Смотри, иначе тотчас отправишься к матери. — Да, хорошо, — послушно пролепетала Ри и стала собирать посуду. Виктор вновь сел и отстраненно уставился в окно. Они оба недоговаривали, и это вызывало у Дэна тревогу. Но ещё больше его беспокоил Адам. Эмоциональный спектр ДанКа был невелик, и все чувства, которые мог бы испытывать в отношении Винштейна Дэниэл Картер, в чипе Двадцать Третьего сливались в однообразный гнетущий дискомфорт. Потому день за днём, дождавшись, когда Виктор уснет, он уходил за Ри. Ему нравилось слушать, о чем она говорит, подниматься на мост и тайком возвращаться домой. Ему было спокойно. Однажды он заметил, что Ри красит лицо, как если бы собиралась в бар, однако в тот день она не должна была работать. — Ты не работаешь сегодня. — Верно! — проговорила она, посмотрев на него через зеркало, и опасливо осмотрелась. — И что с того? Я иду на свидание. В моей жизни должно быть что-то, кроме депрессивного папаши и работы! Она взмахнула фиолетовыми волосами и закрутила футляр с краской для ресниц. — Я провожу тебя, — сказал Дэн. — Не надо! — Ри подняла ладони. — Оставайся здесь. Меня заберут на машине. Она обогнула его, быстро оделась и вышла во двор. Двадцать Третий не послушал. Он теперь совсем не слушался. Убедившись, что Виктор был в спальне, — из-за лекарств он ложился рано — Дэн поспешил за ворота. В бьющем из-за поворота свете фар было видно, как Ри, пошатываясь и цепляясь за куст, обходит лужу — очевидно тот, кто приехал за ней, не захотел пачкать машину на их грязной улице. Когда Ри скрылась за поворотом, Двадцать Третий помчался следом и бежал до тех пор, пока темный авто не выехал на твердое покрытие и не сорвался с места с такой скоростью, которую андроид развить не мог. Тогда из гомона в выкрученном на максимум микрофоне — шороха дождя, шелеста падающей листвы, криков вечерних птиц, отдаленных голосов и тихого радио — Дэн постарался вычленить шум автомобиля и направился за ним. Он вышел к трассе и понял, что не ошибся. Здесь горели огни и громко играла музыка. В длинном парковочном кармане в этот поздний час стояло девять автомобилей и три электробайка, а вокруг толпились люди. Двадцать Третий посчитал бы и их, но, заметив Ри, сосредоточился на ней. Он пересек неглубокий овраг за обочиной и подобрался ближе. Ри стояла, опершись на капот темного авто. Она откинула голову и рыжий свет фонаря освещал ее лицо и открытую улыбку. Рядом стоял Адам Винштейн в блестящей лаком куртке и обнимал Ри за пояс. Внутри сжалось. Весь корпус андроида скрутил муторный дискомфорт, названия которому Двадцать Третий не знал, все выводы свелись к одному: пусть он уберет с нее руку! Ри не должна была, смеясь и встряхивая волосами, стоять там с этими людьми. Это было неправильно. Но Дэн не знал, что сделать, он взял время обработать противоречивые мотивы и ждать до прояснения. Однако отчего-то наблюдение в тот вечер проходило тяжело. Быть может, людей было слишком много, или они смеялись и вскрикивали слишком громко и часто, или рев состязающихся на трассе автомобилей тревожил его код, но Двадцать Третий стал перегреваться. Он отвернулся, постарался отрегулировать внутренние процессы, как делал это на Изме. Но не справился и ушел в охлаждение. Сторожевой сигнал сработал, когда все резко стихло. Машины, поднимая водяную пыль, разъезжались. В опустевшем дорожном кармане Дэн увидел оставшуюся в одиночестве Ри. Она яростно бросила вслед темному автомобилю что-то светящееся, должно быть, табачную трубочку, закуталась в кардиган и беспомощно закрутила головой. А когда все уехали, медленно пошла по тротуару прочь от дома. Озадаченный, Дэн поспешил следом. Ри подошла к недостроенному мосту и скоро скрылась в щели за отогнутой заборной секцией. Когда Двадцать Третий нагнал ее, она сидела у края, обхватив колени, и смотрела туда, где восходящее солнце красным заревом подсвечивало небо и медленно тускнели бесчисленные огни спящего города. — Пойдем домой, — тихо сказал Дэн и протянул руку. Ри вздрогнула, всполошилась, вскочила на ноги. — Что ты здесь делаешь, мать твою! Ты что, преследуешь меня? Ты следишь за мной? Это папаша приказал тебе? — она засыпала вопросами так, что Дэн не успевал вставить слово. — Ах да, это вряд ли, он же печется о тебе больше, чем обо мне! Ри вскинула руки, обошла его, сбежала вниз по лестнице и быстро зашагала в сторону дома. Двадцать Третий поспешил следом, но она старалась опередить, пока, наконец, не выдохлась. Тогда Ри обернулась и угрожающе занесла кулак. — Отстань! — крикнула она. — Скройся нахрен! Пошел вон! Между ее накрашенных ресниц блестели слезы. Дэн отстал и пошел на отдалении. Просто следовал за ней до двери, чтобы было спокойно. Утром он вышел из охлаждения по расписанию и бродил по дому один. Виктор просыпался теперь поздно и, молча позавтракав, надолго уходил в мастерскую. А в этот день он и вовсе пропал куда-то — Дэн заметил его отсутствие ближе к вечеру. Тогда же из своей комнаты впервые вышла Ри. Она выглядела заспанной: взъерошенные волосы, остатки размазанной краски под отекшими глазами. Неловко присев на одно бедро, Ри облокотилась на стол и положила перед собой телефон. Она долго держала над ним палец, но не решалась нажать на вызов: отнимала руку, покусывала ноготь, вновь касалась экрана. Затем внезапно вскочила, дернула дверцу холодильника и вытащила бутылку из темного стекла — выпивку отца. Глотнула, крепко зажмурившись, бахнула дном о стол и снова схватилась за телефон, подержала и отшвырнула так, что он, прокатившись, едва не упал на пол. Затем достала из кармана пижамы табачную трубочку. Брошенная вчера на дорогу трубочка треснула, и когда Ри включила ее прямо в кухне, дым стал просачиваться через корпус и сизыми кольцами обхватывать ее пальцы. Ри закашлялась, заморгала влажными глазами, отпила еще спиртного, а затем неожиданно прижала горящий конец трубочки к своему запястью. Этого Дэн не мог стерпеть. Это было неправильно. Он вышел из-за стеклянной двери и резко выхватил трубочку из ее рук. — Не надо! — проговорил он, с тревогой глядя на несколько красных пятен, уже покрывавших кожу. — Отдай, блядь! — вскричала Ри, вытаращив глаза, и подскочила, но забрать не смогла — стальные пальцы андроида были сильнее. — Да что ты… Она задохнулась от возмущения, когда Двадцать Третий взял бутылку и стал выливать в мойку. — Это неправильно! — сказал он, стараясь не глядеть в ее взбешенное лицо. — Неправильно?! Да что ты понимаешь, мать твою! Воспитывать меня решил, гребаная железяка? Ри подбежала, пошатнувшись, и стала выкручивать из конечностей ДанКа бутылку, но несмотря на побелевшие от напряжения пальцы, не преуспела. — Долбаный робот, чтоб тебя, — шипела она под рукой, а отчаявшись, взмолилась: — Остановись, пожалуйста, отец заметит пропажу. Двадцать Третий повиновался. В бутылке оставалось не больше четверти. Он обернулся и спросил: — Что случилось? Адам тебя обидел? Выражение лица Ри менялось так молниеносно, что Дэн не успевал уследить: отчаявшееся, оно вдруг стало злобным, когда Ри, махнув на него распахнутой ладонью, выкрикнула: — Не твое дело! А после она мучительно скривилась, закрыла глаза руками, осела на корточки и расплакалась.

***

Виктор, закрывшись, торчал в мастерской не первый день, но ничего не делал — просто не мог. Он сидел на столе, свесив ноги и сгорбившись, и пялился в пол, однако не видел его — перед глазами кругами расходились картины того дня: красное небо Измы, бегущий отовсюду враг, шум, крики, крики… Он слишком долго заставлял себя не вспоминать, и теперь его силы иссякли. Боль вырвалась и затопила с головой. Все, что не было пережито за эти годы, он переживет теперь: каждую секунду, каждый предсмертный хрип. Вины было так много, что ей не хватало места в его мелкой душе. Боль разрывала ее в клочья, искала выхода. Виктор обхватил голову, согнулся, пряча лицо между локтями, заскрипел зубами. Невыносимо… Он поднялся, оделся и вышел из дома. Ноги сами понесли в бар. Он заказал пиво и сел в углу. Вечер только начинался, тусклое солнце бросало на пустые столики красные отсветы. Виктор засмотрелся на пляску пузырьков в запотевшем стакане, когда услышал знакомый голос: — О, Вик! Он поднял взгляд — Фом. Сердце заколотилось. А что, если поделиться с Фомом? Вдруг станет легче? Но хватит ли сил рассказать, о чем он боялся говорить даже с самим собой? Силы — их всегда у Виктора было мало. Он сглотнул, набрал воздуха, невольно ухватился за стиснутое горло и выдавил: — А, Фом, приятель… Вышло хрипло, но все же вышло — первый шаг был сделан. Второго не случилось. Фом брезливо скривился и покачал головой. — А ты все бухаешь, Вик? Виктор тотчас сжался, согнул плечи, сделался маленьким и незаметным. Фом с усмешкой толкнул пальцем его стакан, сел у стойки и больше не оборачивался. Виктор поглядел еще, как бар наполняется веселыми людьми, а затем ушел. Вздрагивая под дождем, он побрел по пустым улицам и только в сумерках вернулся домой. На кухне горел свет, у мойки суетился ДанК. Виктор усмехнулся: казалось, будто конечность от домохозяина сделала военного андроида хозяйственным. Впрочем, ему просто нечем было заниматься на гражданке. Рядом с ним Виктор заметил бутылку виски. Он взял ее и свежевымытую чашку, сел за стол. Задумался, глянул в окно. Закат последним ярким лучом скользил по мокрому стеклу, бежали капли. Осень. Виктор вздохнул и налил виски в чашку, взял в две руки, опустил. Уперся взглядом в спрятанную под футболкой механическую спину. — Поговори со мною, Дэн. Об Изме.