Защитные барьеры и волчий яд.

      Июнь в Хогвартсе был наполнен предэкзаменационной лихорадкой и тягучим, почти осязаемым ожиданием развязки. Слухи о том, что Поттер, Уизли и Грейндер готовятся к чему-то грандиозному, ползли по замку, но теперь к ним примешивалось нечто новое — тревожный шепот о профессоре Квиррелле и о том, что именно он пытался украсть философский камень. Воздух в замке стал густым и тяжелым, как перед грозой.       В кабинете Агаты было душно. Она открыла окно, впуская влажный ночной воздух, пахнущий озером и свежескошенной травой с полей для квиддича. Она размышляла о своих подопечных: Невилл с его блокнотом «маленьких побед», Гермиона, пытавшаяся позволить себе ошибаться, Рон, искавший свою собственную, а не братскую, значимость. И всё это на фоне нарастающей тревоги за Гарри, который пока обходил её кабинет стороной.       Глубокой ночью, когда в замке уже не было слышно шагов, а только скрип старых балок и шепот портретов, дверь её кабинета отворилась беззвучно, как будто её открыла тень.       На пороге стоял Северус Снейп.       Он не стучал. Он просто возник в дверном проеме, его высокая, худая фигура заслонила свет из коридора. Он был облачен в свои привычные черные одеяния, которые сливались с полумраком, и его лицо, освещенное мерцающим светом камина, казалось высеченным из бледного мрамора. Его черные глаза, холодные и пронзительные, медленно обошли комнату, выискивая каждую деталь, каждую возможную угрозу. – Профессор Снейп, — Агата не позволила себе выразить удивление. Она лишь отложила перо. — Войдите. Я не ожидала видеть вас в такой поздний час.       Он скользнул внутрь, и дверь закрылась за ним сама собой, беззвучно и плавно. Его движения были неестественно тихими и грациозными, как у хищника. – Директор настаивает, что ваша... деятельность... полезна для благополучия обитателей замка, — прошипел он, не садясь. Его голос был низким и ровным, но в нем чувствовалась стальная пружина сдерживаемого раздражения. — Он считает, что даже я могу извлечь пользу из... беседы. – Я никого ни к чему не принуждаю, профессор, — спокойно ответила Агата. — Этот кабинет открыт для тех, кто хочет быть услышанным. На своих условиях.       Снейп медленно прошелся вдоль стены, его длинные пальцы скользнули по корешкам её магловских книг с выражением легкого презрения. – Услышанным, — повторил он, как будто пробуя это слово на вкус и находя его отвратительным. — И что вы делаете с тем, что слышите, мисс Сайко? Архивируете? Анализируете? Составляете доклады для нашего многоуважаемого директора? – Я помогаю людям услышать самих себя, — парировала Агата. — Иногда мы носим в себе такие истории, которые слишком тяжелы, чтобы нести их в одиночку.       Он резко остановился и уставился на неё. Его черные глаза сузились. – Не обольщайтесь. Вы здесь чужак. Вы не понимаете нашего мира, наших законов, наших... опасностей. Ваши магловские теории бесполезны против того, с чем мы сталкиваемся. – Возможно, — согласилась Агата. — Но боль, страх, гнев, чувство вины... они универсальны. Они не делятся на магические и магловские.       На лице Снейпа на мгновение мелькнула тень чего-то кроме презрения — острой, почти физической боли. Он отвернулся к камину. – Вы позволяете ученикам разнюхивать там, где им не следует. Поощряете их глупую браваду, — сменил он тему. — Поттер и его друзья... они нарываются на неприятности, которые могут стоить им жизни. А вы тут со своими блокнотиками и разговорами о чувствах.       Агата поняла, что это не просто ворчание. За этим стояла настоящая, жгучая тревога. – Вы беспокоитесь о них? — осторожно спросила она.       Он фыркнул, но его плечи напряглись. – Меня беспокоит порядок в моей школе и невыносимая глупость, которая ставит под угрозу жизни. Ничего более.       Они помолчали. Агата наблюдала, как он стоит, отвернувшись, его поза была неестественно прямой, будто каждый мускул был напряжен до предела. Он дышал чуть глубже, чем нужно, и она заметила, как он левой рукой непроизвольно потеребил ткань на предплечье правой руки. – Профессор, — начала она снова, меняя тактику. — Вы сказали, что я не понимаю ваших опасностей. Возможно, вы правы. Но я вижу, когда человек несет на себе непосильную тяжесть. Это видно по глазам. По тому, как человек держит спину, пытаясь выдержать вес, который вот-вот сломает ему хребет.       Снейп замер. Казалось, даже воздух в комнате перестал двигаться. –Вы не имеете ни малейшего понятия о том, о чем говорите, — его голос прозвучал тише, но в нем зазвучал опасный, ядовитый оттенок. — Вы видите призраков там, где их нет. – Призраки прошлого часто куда реальнее, чем опасности настоящего, — тихо сказала Агата. — Они преследуют нас, шепчут нам из темноты... Напоминают о каждой ошибке, каждом провале.       Он резко повернулся к ней. Его лицо исказила гримаса настоящей, неприкрытой агонии. – Вы думаете,несколько ваших заученных фраз смогут изменить что-то? Смогут стереть то, что уже случилось? — его голос сорвался, и на секунду в нем послышалась не ярость, а отчаянная, леденящая душу боль. – Есть вещи, которые нельзя исправить. Ни магией, ни вашими... разговорами. Есть вещи, которые можно только носить в себе. До конца.       Он снова отвернулся, схватившись за мантию так, что его костяшки побелели. – Моя вина – это мой крест. И мое одиночество — моя тюрьма. И я не нуждаюсь в том, чтобы какая-то магловская психологиня пыталась вскрыть мои шрамы в тщетной попытке их... исцелить.       Агата не стала спорить. Она просто смотрела на его спину, на эту неприступную, черную крепость, за стенами которой бушевала вечная буря. – Иногда, — очень тихо произнесла она, — нам не нужно, чтобы наши шрамы исчезли. Иногда нам просто нужно, чтобы кто-то признал, что они есть. И что боль, которую мы чувствуем, — реальна.       Снейп не ответил. Он простоял так еще несколько минут, борясь с демонами, которых Агата могла только угадать. Потом, не говоря ни слова, он резко развернулся и вышел из кабинета так же бесшумно, как и появился. Дверь закрылась, не издав ни звука.       Мисс Сайко осталась сидеть в тишине, нарушаемой лишь треском огня. Она понимала, что только что видела не злобного учителя зельеварения, а израненную душу, добровольно заточившую себя в темнице собственного раскаяния. Он не искал утешения. Он, возможно, вообще ничего не искал. Он просто явился, чтобы продемонстрировать, что её методы бессильны против тьмы такого масштаба.       Но сам факт его прихода говорил о многом. Даже Северус Снейп, воплощение сарказма и закрытости, почувствовал магнитное поле этого кабинета. Поле, где можно было на мгновение перестать быть кем-то — Поттером, Грейнджер, Долгопупсом... или Снейпом. И просто быть человеком, которому больно.       Она вздохнула и посмотрела в ночное окно. Буря приближалась. И она знала, что когда она обрушится на Хогвартс, её кабинет станет убежищем не только для напуганных детей, но и для тех, кто годами носил свои доспехи, не снимая, и уже забыл, каково это — чувствовать себя уязвимым.