Библиотекарь

— Бля-ядь. — послышалось по ту сторону двери. Ключ никак не хотел попадать в скважину, а замерзшие руки тем более не способствовали продвижению в решении сложившейся проблемы. Наконец дверь поддалась на уговоры и угрозы и распахнулась. Легкий и ненавязчивый подъездный запах проник в коридор и тут же лишился поддержки, ввиду захлопнувшей двери. Промокшие и вымерзшие сапоги заняли своё привычное место в углу коридора, пальто и шарф по-дружески повисли на ветхой вешалке, чемодан встал около проема, разделяющего кухню и коридор. Библиотекарь прошел в главную комнату, она же зал, она же гостевая, она же кабинет, она же спальная — так уж устроены однушки. Скинув с себя потяжелевшую от влаги одежду, он направился в ванную комнату. Добрые десять минут он отогревался под струями горячей, порой обжигающей, воды, размышляя о чём-то, что даже «ничем» не назовешь, ведь даже у «ничего» есть своя форма, а его мысли были устремлены куда-то вглубь сознания, пораженного черной плесенью переживаний, разочарований и алкоголизма. Выйдя в одном лишь исподнем и халате, он прошел на кухню, где перед ним встал выбор, состоящий из горячего и горячительного. Спустя несколько мгновений он уже стоял перед книжными полками со стаканом виски, нетронутым льдом. Стакан аккуратно встал на край полки, а Библиотекарь полез в чемодан, от куда он вытащил несколько новых книг, которые он раздобыл в букинистической лавке. Неприятно-сухие волосы падали на лицо, закрывая обзор, что не приводило его в смущение или негодование, ведь в целом это ничего не меняло — книги он всё равно видел. Среди новоприобретений оказался определитель растений 1963 года, несколько пособий по садоводству, полугремуар о магии Вуду и книга, которую он так долго ждал — «451 градус по фаренгейту». Книги были разложены по местам, а владелец невольно окинул их своей скромной, похожей скорее на инсульт, улыбкой. Стакан снова вернулся в руку и верно проследовал за Библиотекарем на балкон, дабы там сочетаться с сигаретами с чарующим названием — Мальборо. Сигареты были поганейшие и вызывали больше чувство горечи на корне языка, но разве мы курим ради удовольствия? Нет, мы… ладно, он курит ради чувства секундного подъема, что возникает при первой затяжке, послед долго дня без сигарет — в библиотеке курить нельзя, если вы не знали. Над город стояла ночь, улицы устланы снежными коврами, редкий человек шел по тротуару домой, стая дворовых собак ошивалась около помойки близ мясного магазина, ожидая подачки от добродушного и окровавленного мужичка с тесаком. Вернувшись в комнату, он взял свой старенький Зенит и вновь вышел на балкон, дабы сделать несколько снимков. Тишину ночи на короткий миг прервал щелчок затвора — снимок сделан. Порядком замерзнув, он вернулся в жилую часть квартиры, поправил волосы, долил в стакан живительной жидкости и уселся в кресло, что стояло рядом со столом, который он приватизировал, иначе говоря, спиздил, из ДК. Пластмассовые дужки очков давили на уши сильнее обычного, словно какая-то тварь их подкрутила, пока он отлучался в душ. За подобный проступок очки быстро оказались небрежно брошенными на столе. Уставившись в потолок, испещрённый трещинами и темными пятнами, он задержал дыхание, ни то от хронической боли, ни то от нежелания дышать. Через мгновение он выдохнул, но желанного облегчения не наступило. Достав из стола заветные таблетки, он проглотил одну из них и снова откинулся на кресле. — Не сегодня. — прозвучало во мраке комнаты, освещенной советской настольной лампой.