Глава 10. ...Наблюдают из трепетной тени...

      

Глава 10. Наблюдают из трепетной тени.

             

***

             - Удачи, старший брат! – Тсунаеши произносит это с мягкой, приторной, улыбкой, касаясь плеча Реохея в молчаливом выражении поддержки, позволяющим так же окутать Солнце собственным пламенем, отражая все безграничное доверие в силы своего друга. Небо не видит, как закрываются серые глаза, словно даже концентрация внимания кажется непосильной ношей, не ощущает того, как его собственная искра тушит сухие отголоски чужого сияния, оставляя от них все меньше. Солнце гаснет… Солнце сжигает его изнутри.              Сасагава не кивает, не сжимает губы, не потирает кулаки, на которых не было привычных повязок, лишь стоит так, словно касающаяся его ладонь — это единственная неустойчивая опора, заставляющая все еще держаться на ногах и в то же время не позволяющая уйти от края пропасти. Он не может кричать, не в силах заплакать. Лишь узкие щели между веками выхватывают размытые очертания… чего-то, что кажется было полем перед школой не так давно. Чужие слова тают, не успевая оказаться осмысленными, словно странное прикосновение, заставляющее что-то внутри бессильно дрожать, давит на него жаром и сковывающим все холодом. А крик все никак не может сорваться, звуча медленным вздохом, вместо отчаянной мольбы, не позволяя никому услышать, не давая подсказки для помощи. Ему больно, вот только пальцы так и не могут двигаться, просто не могут даже дрогнуть, словно собственное тело маленькая ядовитая клетка, увитая острой проволокой.              Всё лишь страшный кошмар. Так почему он не может от него проснуться?..              - Я верю в т… - Глаза Тсунаеши горят вдохновленными искорками, словно он уже сделал шаг вперед, словно создал идеальный алгоритм, вот только его прерывают зеркальные голоса Червелло, так похожие на искаженное понимание эха, громкие настолько что все фразы Тсуны кажутся неловким, пустым шепотом, заставляя ребенка недовольно сощуриться, кривя собственную улыбку, ненадолго добавляя угрожающе-предвкушающие нотки с каплей мнительного превосходства и мечтательности.              - Первый бой!       

- Туман – извечная завеса небес.

             В хрупких женских ладонях появляются две шкатулки с половинками колец, чья подлинность была заверена пламенем и являлась частью клятв, блеснувших искорками подтверждения. Тонкие пальцы разных ладоней зеркально касаются половинок кольца тумана, доставая его из шкатулки, демонстрируя зрителям, чтобы все эти взгляды стали свидетелями выполнения договоров, продевая кажущиеся хрупкими цепочки, прежде чем четко, невероятно зеркально разойтись к претендентам и их представителям, повторяя движения друг друга до малейшей мелочи.                     

- Он стелется по земле, не позволяя даже случайному взору коснуться бескрайней синевы.

             Туман — это молочная патока, обманчиво нежная, хрупкая и простая, кажущаяся совершенно неопасной, просто потому что кошмары и страхи, безразличная слепая жестокость и сладкая нотка непостижимого разумом ужаса таятся где-то в глубинах, спрятанные от навязчивого внимания несколькими слоями блестяще ярких оберток, шелестящих намеренно громко.              - Почему Туман? – внезапно севшим голосом на грани шепота произносит Тсунаеши, смотря на подходящую Червелло со странной смесью подступающего испуга и душащей горло решимости, зажигающих искорки недоверия, непринятия и злости, искажающих так и не стертое подобие улыбки. – Почему порядок был изменен? – шипение с прищуром из-за вспыхнувших огоньков интуиции срывается само собой, вот только она совершенно не помогает, путая цветами, которые он уже видел – цветами, говорящими о победе, легких сложностях, потере и удаче. Он знал порядок, знал правила с точность до черточки, вытащил из старых архивов традиции, которые были неизменными, однако сейчас почему-то ставшие искаженными.              Потому что здесь он? Потому что чертов Имэй внезапно умер, решив не только довести матушку до слез, но и сорвать весь план самого Тсунаеши? В этом причина? Не получиться. Все пройдет безупречно. Все должно быть идеальным.              Глаза цвета карамели строго следят за тем, как хрупкие женские ладони надевают на хранителя цепочку, совершенно не замечая с какой силой он сжимает плечо Реохея, не обращая внимания на паникующий взгляд Шоичи, нервно цепляющегося за рукава собственной кофты и давящего на собственный живот так, что ему не хватает воздуха, не замечая легкую хмурость Гокудеры бросившего взгляд куда-то в сторону, вместо ожидаемых возмущений или криков. Небо не замечало тишины.              

***

             - Ты проиграешь. – С сосредоточенной точностью произносит Мармон, как только Туманы оказываются достаточно близко друг к другу, скрывая за ленивым тоном легкое изучение и крохи недовольства – никто не собирался доплачивать ему за сражение с очевидным безумцем.              Мукуро смеется, словно ломкая фраза, прозвучавшая детским голосом самая нелепая на свете шутка, рассказанная с высокой сцены при свете софитов в самом дорогом концертном зале перед трепещущим органом, подчеркивающим слова своим гулким звучанием. Хохочет, цепляясь пальцами в худые плечи и все же не отрывая горящего взгляда разноцветных глаз от противника, выглядящего слишком маленьким, рядом с высоким парнем, почти вышедшим из возраста, когда его стоило бы называть подростком.              - Истина кажется тебе чем-то смешным? – за сражение со слетевшими с катушек сидельцами из Вендикаре Мармону тоже не доплачивали. Детские губы кривятся в неудовольствии, а глаза, еле заметные под тенью капюшона, блестят от раздражения, смешанного с брезгливой жалостью, остающейся отголоском знания и отвратительного прошлого.              - Глупым. – нежное, мурлыкающее замечание и половинка кольца, выданная Червелло, просто исчезает из поля зрения, растворяется в восприятии, словно ее и не существовало, заставляя зрителей замереть в напряжении на несколько мгновений. – Разве мне стоит бояться кого-то вроде тебя, сыграв с самой смертью в кости?              - Какая беспечная заносчивость. – Мармон щуриться, четко услышав намеренные акценты в чужой речи, столь небрежные, что их определенно стоило считать игривой надменностью много возомнившего о себе жука, считающего себя богом за недолгой игры в прятки.              - Или я просто чудовище? Нечто за гранью твоего ничтожного понимания? – мягкая усмешка растягивает губы Мукуро в ужасающем оскале, наполненном его безумием и странным предвкушением, словно он ждал и жаждал не победы, а того, что окончательно сломает понятие настоящего, того, что сможет подарить ему крупицу идеальной иллюзии того, что уже не существовало. Привычное оружие, сотканное из Тумана, легко танцует в ладонях, щекочет пальцы и направляет движения, становясь хрупким ориентиром в том, чем грозиться стать настоящее. Им больше не нужно слов. Переполненному болью разуму не нужна реальность…              И рамки пространства отступают, заставляя исчезнуть все знакомое, стирая понятия и концепции, чтобы создать пустоту, что станет площадкой для чего-то нового, позволит безумию расцвести и укрыть пространство кровью, оставляя лишь зрителей и два ходящих по грани Тумана, слишком похожих чтобы называться разными, слишком чуждых чтобы зваться похожими. Мгновение тишины, сладкое мгновение затишья перед тем, как разумы начнут играть собственную песнь, пленяющую столь же неотвратимо, как голос Сирен беспечных мужчин, и АД танцует, укутывая всё покрывалом, пылает, разжигая не стихающий огонь. Жадные, мертвые, совершенно не людские, изломанные руки, выбравшиеся из-под того, что считалось твердью, тянуться к живым, не обращая внимание на холод или пламя, окрашивая грязной кровью все вокруг, искажая то, что считалось небом и припорашивая воняющим гарью и мясом прахом, который просто не стирался с кожи. Мир неуклонно таял, несмотря на все попытки Аркобалено его исправить, использовать для собственных конструкций. Законы и реальность отступали перед четкой, безумной уверенностью, создавая армию бессмертных мертвецов, иступлено тянущих руки к маленькой фигурке, хрипя и воя, шепча обещания и моля о искуплении, прося… прося… прося…              Туман, создающий ад шести путей, являющихся для него более реальными чем то, что для всех было настоящим, смеялся, балансируя на тонкой нити собственной ясности, готовый самолично упасть и сорвать в жадную пасть, танцующий среди жадных тварей, готовых вырвать каждую часть его плоти и личности, оставляющих очередные царапины и шрамы, давно ставшие любезными приветствиями и журчащими пожеланиями. Он совершенно не казался человеком. Смеялся, звуча настолько безумно и счастливо, словно творящееся вокруг помешательство, отражающее все искажение хрупкого разума, было лучшим существованием, а не его личным проклятием, безжалостным испытанием, победу в котором он вырвал зубами, сохраняя осколки своей личности лишь благодаря отчаянному ощущению того, что где-то бессильно воет пламя его Небес. Которых больше не существовало…              Уничтожая каждое проявление попытки искажения Мармона, непривычно напряженного, сбросившего ограничения и безуспешно пытающегося перехватить хоть какую-то инициативу пламенем, совершенно не дающим преимуществ, несмотря на всю мощь, которая у него была, не позволяя сбежать проклятому ребенку, юный Туман танцевал с собственной жизнью, задыхаясь от странного блестящего в глазах восторга, подчеркнутого искрами и сменяющими друг друга цифрами, словно ставших дверями в само понятие «грани» существования, призывая все новые и новые кары, что были просто дорожками для их свихнувшегося владельца. Он желал все уничтожить, и монстры оскалились на живых. Он желал стереть абсолютно все и исчезнуть…              Потому что реальность сломала его небо. Потому что реальность уничтожила его самого. А значит ничего не имело смысла и не должно было быть вовсе!..              Что же…       

заставило его…

      

остановиться…?

             Чей-то знакомый, почти родной шепот заставил безумную реальность дрогнуть, замереть на единственное мгновение, разбившее все в дребезги, оставляя на бледных пальцах цельное пылающее синим кольцо, мерцающее в такт внезапному, еще более сумасшедшему смеху, больше похожему на жалкую, несдержанную истерику. И лишь холодные пальцы рассыпающейся нежити, касающиеся рук и ног, оставляющие исчезающую кровь, смешивая ее с настоящей, пытались успокоить потерянный Туман, даже если оставляли безобразные, рваные раны. У него тоже будут шрамы…              Растрепанный, израненный, сорвавший голос до тихого хрипа и с явным сумасшествием в глазах Мукуро совершенно не выглядел победившим, в отличие от Мармона, на теле которого не было ни единой царапины, на одежде которого не осталось ни грязи, ни пыли.              Вот только теперь у него была причина прожить еще немного… прежде чем все уничтожить.              

***

             Тсуна нервно сглатывает, когда сдвоенные голоса объявляют результат и в его руках оказывается кольцо Тумана выброшенное Мукуро так, словно оно не имело ни ценности, ни силы, ни значения, а не являлось важной частью плана. Савада ежится, не произнося ни слова, сжимая в ладонях значение его победы и со смесью беспокойства, неодобрения и старательно придушенного ужаса, все же отразившегося в тоне лица, смотрит на вернувшегося хранителя.              - Что ты сделал? – хриплый вопрос срывается, заставляя облизнуть пересохшие от нервов губы. Вот только глаза впервые не смотрят в сторону спасенного преступника прямо, цепляются за серебристый блеск метала и синюю глубину драгоценного камня кольца, словно древний отголосок может что-то объяснить, может защитить…              - Победил? – журчащее, почти насмешливое уточнение, подчеркнутое легким прищуром и вальяжными, почти ленивыми движениями украшенными каплями крови, которая совершенно не смущала улыбающийся Туман, забавляющийся от того, что мнящее себя хозяином небо совершенно не поинтересовалось его самочувствием, наконец все ярче и четче обнажая настоящую натуру, а не пластичную, пластилиновую маску, которая не обманет ни одного мастера иллюзий. – Разве не об этом ты меня просил?              - Но не так! – Тсунаеши все же смотрит прямо на Рокудо, на фигуру и образ ставшие внезапно незнакомыми и словно чужими, пытается отыскать в разноцветных прикрытых глазах хоть что-то похожее на тень сожаления, но видит лишь блеклое спокойствие, качающее странные искры смешанного с безумием счастья.              - Так ты хочешь посадить меня в клетку? Как какое-то чудовище? – голова Мукуро чуть склоняется к плечу, а широкая, неестественно жуткая, окрашенная кровью улыбка настоящего монстра растягивает губы, выглядя скорее, как милое, но безумное предупреждение о четкой границе. – Не ты ли говорил о милосердии, Са-ва-да? Не ты ли клялся, крича о свободе?              Странный смех Рокудо звучит с хриплыми нотками кашля, заставляя Шоичи всхлипывать от ужаса и попыток просто дышать, вцепившись в землю, потому что ноги не могут удержать ребенка в стоячем положении. И Спаннер помогающий другу держаться, просто не может поднять взгляд на это чудовище, которое Тсунаеши обещал контролировать, которое должно было держать себя в рамках согласно плану, если хотело остаться на свободе, однако все совершенно не шло «по плану», и, кажется, заигравшийся Тсуна этого совершенно не понимал.              

***

             - Второй бой       

- Гроза – чуткий охранник семьи.

             Маленькие, ослабшие пальчики все еще цепляются за рубашку Фууты, сжимаясь чуть сильнее с тихим, почти неслышным всхлипом, заставляющим тельце вздрогнуть, от нехватки воздуха, усталости и не отпускающего страха, кажется успевшего проникнуть даже в пушистые волосы, выглядящие еще более растрепано и спутано. Ламбо мелко дрожит, шепча обрывистое «пожалуйста», смешивая его в трех разных языках, обрывая на середине или вовсе вырывая слоги, словно они часть другого, так и не сказанного слова, кусочек безумной просьбы, что никак не может прозвучать вслух, заглушенная икающими всхлипами.              - Ты можешь не идти. – мягко, негромко шепчет де ла Стелла, словно самый большой в мире секрет, осторожно поглаживая хрупкую спину, намеренно не касаясь ставших слишком чувствительными к прикосновениям волос, обходя пальцами шрамы, что сейчас причиняли не меньше боли маленькому другу.              И широкие зеленые глаза, блеклые, покрасневшие от слез смотрят прямо в теплые коричневые, подсознательно ища притворство или насмешку, но встречая лишь волнение и заботу, желание защищать и странную решительность, которую Ламбо еще не встречал раньше, только не у Фууты, чей взгляд всегда был полон сомнений и тревог. Такие глаза были у Cielo… изредка выглядывая из-за слоя льдистого холодного безразличия.              Ладони дрожат, и маленькая Гроза хочет согласиться, хочет отрывисто кивнуть, не доверяя дрожащим губам, чтобы не испытывать боль снова, но чувствует отвратительную нотку паленой плоти и пороха, слышит еще отрывистые, но обещающие стать ближе крики из прошлого. И дрожь, почти отступившая, селиться где-то внутри стуча так громко, словно старые напольные часы оповещают весь дом о наступлении полночи.              - Ламбо! – Тсунаеши кричит и маленькие пальчики прячут уши, глаза тонут в измятой рубашке, словно так действительно можно сбежать от громкого звука, от пламени, что пытается подобраться ближе и причинить боль.              Фуута хмуриться, намеренно отходя с Ламбо ближе к арене, ближе к Червелло и плотоядно смотрящему на все Туману, на удивление не сказавшему ни слова и даже не рассмеявшемуся тем странным душераздирающим смехом, который пугал всего минуты назад, заставляя детей закрыть глаза, чтобы не видеть ужасающих иллюзий и кошмаров, к которому Савада приближаться не решался, замирая с таким глупым выражением лица что звездный мальчик хочет рассмеяться, вот только напряженный взгляд и сжатые в тонкую нить губы Тсуны, просто не позволяют расслабиться, напоминая о строчках, что успели попасть в рейтинги до того как книгу просто отобрали с милой, но пугающей улыбкой. Эти небеса определенно не были хорошими.              Бовино не желает драться, он просто боится, что его собственная молния снова ошпарит кожу, впиваясь во что-то внутри, проникая все глубже и глубже, оставляя запах озона и мяса, от которого раньше спасали сладкие похрустывающие конфеты, приторные и невкусные и именно поэтому ставшие самыми любимыми. Он не хочет снова слышать крики, чувствовать на запястьях ремни, жесткие и холодные, оставляющие очередные шрамы и вспарывающими тонкую не зажившую от ожогов кожу, пахнущие кровью снова и снова. Он не хочет помнить голоса, безэмоционально повторяющие о повышении напряжения, пробивающиеся сквозь собственный крик, или ощущение того, как тонкий шприц впивается в кожу, вводя препараты, заставляющие гореть и оставаться в сознании.              … Но еще больше он желает оказаться подальше от неправильных небес. Сбежать от человека, что одним присутствием будит старую боль и струящуюся внутри молнию, что снова и снова жужжит, шипит и обжигает как в детстве, не желая дружить. Спрятаться в маленькой комнате с четко расставленными вещами, занять кусочек строгого пространства, словно он и был его частью, кусочком пазла, ответом к длинному примеру, потому что страшные монстры никогда не открывают эту дверь, потому что в логове самого страшного зверя никогда не было больно…              Маленькие пальчики осторожно дергают за измятый рукав привлекая внимание Фууты, хмуро смотрящего на застывшую рядом девушку с кольцом.              - Я пойду. – сипло, едва слышно звучит короткая фраза, после которой Ламбо шмыгает носом, давя в себе желание снова расплакаться, но слезы все же сбегают по щекам.              Почему-то ни тихая просьба, ни почти кричащая мольба: «Только спокойствие!», никогда ему не помогает.              - Ламбо. – Фуута медленно опускает ребенка на землю, поддерживая, чтобы отвыкшие от ходьбы ножки не уронили своего хозяина на землю, а после крепко обнимая, словно он мог бы не отпустить маленькую Грозу, укрыть от этого странного состязания, от еще более странного Савады и от всей боли, которая заставила яркие глаза погаснуть, лишая последнего сна и самого де ла Стеллу, и синьору Нану, и Ламбо. – Ты уже чудесен. Тебе… тебе не нужно его побеждать. Просто… Просто не пострадай, хорошо? Ты уже невероятный. Самый сильный ребенок из всех, что я знаю. Тебе не нужно ничего никому доказывать.              - Сильнее Реборна? – с придушенным всхлипом еле слышно звучит вопрос.              - Сильнее. – Фуута отвечает уверенно, но мягко, по-прежнему негромко, боясь отпустить ладони, потому что тогда испуганный маленький ребенок увидит, что он тоже плачет, что ему тоже страшно. – Ты можешь сдаться. В любой момент.              - Обещаю. – едва различимо доноситься голос и Ламбо отпускают, позволяя получить кольцо и отправиться в сторону арены.                     

- Защита от любой прорвавшей туман угрозы.

             Гроза — это стремительный удар и раскатистое, угрожающее бахвальство, полное расчетливой гениальности, которое просто не может оставить равнодушного зрителя, лишь привлечь еще больше взглядов, завладеть каждой крупицей внимания, словно он единственный актер на сцене, похитивший весь свет софитов.              Ламбо казался особенно маленьким на фоне собственного противника, совсем крошечным, если сравнивать с размерами поля, и, кажется, молчаливый, острый взгляд пронизывал его насквозь, придавливая так же сильно как упавший шкаф… снова. Вот только теперь маленькая Гроза осознавала тонкую, почти призрачную разницу между настоящим холодным безразличием убийцы и спрятанной в холоде нежности, так напоминающей капельки остающиеся на траве после тумана, мимолетные и хрупкие, морозящие, но свежие… счастливые. Всхлип срывается сам собой, вместе с тяжелым пониманием того, что взгляд Имэя – его Cielo – никогда не был по настоящему страшным, не был равнодушным или злым, несмотря на то, как напоминал ужасающие глаза, он был понимающим.              Леви-а-Тан смотрит с брезгливым равнодушием, показательно отдавая в маленькие ладошки право первого хода, ожидая его с скрупулёзной точностью, гудя раскатистым пламенем, искорками пробегающего по оружию.              Ламбо не хотел чувствовать боль… поэтому обожжённые собственной молнией ручки достают базуку, которая может позволить ребенку сбежать, позволить спрятаться и… сдаться, отдать решение в чужие ладони, надеясь, что ставшие длинными пальцы сумеют ухватиться за верный выбор.              И может взрослая версия его простит? Спасет его снова как раньше, укрывая в теплые объятья, в сладкие слова на незнакомом языке, такие уютные, что после них всегда оставались слезы, а конфеты казались особенно пресными? Может он сможет вытащить его из этого кошмара, снова даря возможность оказаться в маленьком пространстве, в котором его всегда ждут, где всегда улыбнуться и ни о чем не спросят, где даже не нужно кричать, чтобы его спасли или заметили, потому что его по-настоящему видят?              Просто… пусть он не злиться. Пусть не обижается за всю ту боль, страх и грусть, в которую он каждый раз призывает старшего не спрашивая разрешения, но моля о помощи, потому что он единственное спасение. Пусть не отказывается от маленького обещания, сталкиваясь со всем от чего Ламбо так старался сбежать и скрыться, словно его отсутствие сделает все лучше, поможет хоть кому-то, хотя бы сейчас.              Просто… Пожалуйста… Пусть он придет снова, даже если это будет последний раз, пусть улыбнется так солнечно и светло, как возможно делал это всегда, несмотря на то что звали его каждый раз в страшный мрак и холод, сковывающие все вокруг. Пожалуйста… Пусть он прогонит боль, и просто позволит спрятаться от всего мира, от обжигающих глаз, от душащего пламени, от боя и выбора. Он больше не хочет выбирать, не хочет ошибаться, не хочет терять что-то, чего даже не коснулся ладонью… В последний раз.              

Спаси меня.

             Розовый дым укрывает маленькую фигурку, пряча ее исчезновение в слишком плотных клубах, пока рядом падает ярко-розовая базука, привлекая все внимание множества зрительских глаз, блестя семейными обозначениями Бовино, словно часть странной рекламы, заставляя потерять то мгновение, в которое рядом оказалась уже не маленькая Гроза, а его старшая версия, слишком ухоженная и серьезная, чтобы быстро соотнести ее с маленьким шебутным, проблемным ребенком, кричащим раздражающе громко.              Ламбо пятнадцать, и он умеет драться, с безупречной точностью рассчитывая собственную маленькую пропускную способность пламени.       Ему пятнадцать и это каждый раз звучит как тихая шутка, словно каждый год он считает за два, добавляя количество трупов.       Ему пятнадцать, и он наконец научился заново улыбаться, побеждая слезы, боль и затянувшееся желание исчезнуть или тихо умереть в шальной перестрелке       Ламбо пятнадцать и он снова умеет мечтать, собирая новые цели как чудные замки из не подходящих по цвету деталей.              Ему пятнадцать, и он снова в холодном прошлом, призванный на отчаянный зов, больше похожий на угасающую мольбу истерзанного дитя, среди тех, кого он когда-то знал, хотя сейчас предпочел бы стереть половину лиц из памяти, не оставив и строчки, среди тех, кто так и не стал его семьей, и на самом деле даже не пытался протянуть свою руку тогда, когда она действительно была нужна, требовалась сильнее воздуха – никто не откликнулся на все его крики, потому что никогда не слышали их в пелене безумной ваты чужих небес, - среди тех, кто всегда был старше и так глупо потерял его Небо…              Вот только в сражении, на которое его призвала младшая версия, совершенно не было и капли смысла. Сражаться за чуждые небеса, которое погасшие, так и не вернувшие яркий цвет, тусклые глаза успевают заметить сразу, одновременно с тем, как остальные чувства тянуться тонкой струной и отчаянно шипят, словно это правда могло изгнать рыжего паразита из ближайшего пространства, могло заткнуть отвратное ощущение его блеклого пламени. Тсунаеши не тот человек, ради кого Ламбо согласится проявить причиняющие боль пламя, становящееся горьким ядом для всех мышц и костей сразу, несмотря на все тренировки и опыт, так и не превратившееся в послушного котенка или верного друга, оставаясь скорее обиженным товарищем, который и бросить в беде не может, и оставаться не желает. Это не то небо, которое достойно подобной жертвы.              Однако и спрашивать его больше не собираются – молчаливый убийца, совершенно не разменивающийся на лишние слова, посчитал, что дал ребенку достаточно времени на то, чтобы подготовиться или сдаться, даже слишком много для того, кто считается элитным наемником, отнимающим жизни. Чужие пальцы замирают на рукоятях оружия, и пламя струиться, стараясь зацепиться за маленькую фигурку, безжалостно жаля, перебарывая заземление на одной только силе воли. Ламбо к этому привык. Еще раз.              Вот только сражаться за чужие небеса юная Гроза не станет.              - Я сдаюсь. – четкая, достаточно громкая фраза, звучащая до странного весело, и сдернутая с шеи половинка кольца летит на землю, катиться в пыли, чтобы замереть с тусклым блеском зелени до тех пор, пока Леви-а-Тан не отпустит оружие и подберет эту мелочь, собирая целое кольцо в своих ладонях, хмуро смотря на яркую улыбку маленького оппонента, больше не обращающего на поле и капли внимания, смотрящего куда-то дальше. За «границей» было нечто большее.              

***

             - Ламбо! – Тсунаеши вскрикивает с отчаяньем, гневом, ноткой укора и растерянности, стараясь достучаться до старшей версии шебутного ребенка, легко узнанной благодаря паре встреч и интуиции. Вот только Небеса даже не слышат и словно не видят, упуская из внимания так же легко как отражение в грязной луже, и столь же стремительно проходя мимо, словно Савады и вовсе не было на этом становящемся безумном конфликте.              - Фуута! – ставший выше Ламбо обнимает звездного мальчика, прижимая покрепче, чтобы через секунду счастливо закружить в маленьком вихре радостного смеха, звучащего чуть хриплым колокольчиком. И де ла Стелла не сопротивляется, позволяя этому странному Ламбо такую вольность, потому что он улыбается, потому что смеется и больше не кричит от боли, потому что тот самый малыш, который только что так отчаянно сжимал пальцы, задыхаясь от страха, сейчас радуется.              И все же повзрослевшая гроза возвращает друга на землю, аккуратно опуская и ероша не особо опрятно уложенные пряди, чтобы привести их в настоящий хаос, напоминающий о взъерошенных котах, сражающихся с феном.              - Ламбо! – возмущенное восклицание срывается у Фууты само собой и, кажется, он впервые поднимает голову, чтобы вглядеться в знакомые глаза, блеклые, однако живые, хранящие странную искру, однако так и не зажегшиеся снова.              - Прости, но я всегда хотел это сделать. – и ни капли раскаянья, лишь легкое веселье и мятная нежность похожая на свежесть раннего утра журчит в голосе, столь похожем и незнакомом, ломающимся, но еще не ставшим тем самым тоном. – Как и сказать тебе спасибо. Не помню, чтобы маленький я говорил об этом, но… Спасибо, что остался рядом, что не ушел несмотря на боль, страх и крики. – Ламбо ненадолго замолкает, морщиться от упоминания прошлого в явной грусти, однако ни один жест не выдает эту мелькнувшие во взгляде горечь, смешанную с печалью и сожалением. А после она снова исчезает, уступая благодарности и игривому восхищению, так похожему на шипучую газировку. – Ты был тем, кто спас меня тогда. Ты вытащил из пропасти, помогая держаться и научив снова стоять подальше от опасного края. Спасибо.              - Ламбо… - Фуута тянет ладони к знакомо-незнакомому лицу, слишком «высокому», касаясь кончиками пальцев с волнением и трепетом, однако смотрит только в глаза, со всей проницательностью маленького ребенка. – Не нужно. Не говори это мне сейчас. Не в этом времени. Я рад тому, что ты будешь счастлив – большего и знать не нужно.              - Хорошо. – Непривычно большая ладонь грозы, касается чужой, ненадолго сжимая в отражении понимания и обещания. – Мукуро. – имя Тумана звучит со странной внезапностью вместе с шагом назад, с ноткой серьезности и тихого уважения. – Спасибо. Не помню говорил ли я это или нет, но спасибо за то, что ты всегда чувствовал настоящее небо. Кажется, именно ты позволил ему продержаться так долго. – последние слова осыпаются вместе с розовым туманом, оставляя лишь сияние разноцветных глаз, серьезных и одновременно благодарных…              

***

             -Третий бой       

- Облако – блуждающий защитник небес

             Хибари выходит на арену, растягивая уголки губ в острой улыбке, совершенно не отражающей болезненных спазмов, цепляющихся за каждую конечность, словно он сломанная, запутавшаяся в нитях марионетка, танцующая только благодаря остаткам «мастерства», тающих, как выброшенная в огонь патока. Каждый шаг выверенно четкий и острый, резковатый, тратящий столько сил, словно сражение на темных улицах после обязательной тренировки. Половинка кольца блестит серебром на шее, вот только для парня это ощущается очередными безумными кандалами, что пытаются удержать на единственном месте, как собаку у будки хозяина.              - Замечательно! Хибари-сан ни за что не проиграет. – Восклицает Тсунаеши, и Облаку остается только поджимать губы, слыша чужую уверенность и борясь с брезгливым желанием все сделать совершенно наоборот, не слушая того несчастного, которому повезло закрепить на звере унизительный, душащий поводок, медленно перекрывающий каждую крупицу воздуха. Этот бой – не сражение за испорченного «главу», который должен был получить признание и уважение, а способ сорвать этот застегнутый на шее ошейник. Хищник не может быть слабым, а также в отличие от жалких травоядных способен прорвать жалкие клетки и самостоятельно выбирать тех, кто достоин. Старший сын Савад достоин не был.              - Ты уверен? – с недоверием отмечает Спаннер оглядывая тех, кого его друг так энергично называл хранителями, доверяя им слишком беззаветно и открыто, словно даже не рассматривал возможность ошибки или предательства, однако это произошло уже дважды и могло случиться снова… Особенно со своенравным Облаком, которые по множествам записей славились еще более неустойчивым нравом чем Туманы.              - Конечно! – беззаботное фырчанье звучит с ноткой самоуверенности, потому что Савада даже не допускает и искорки сомнений, слишком полагаясь на интуицию и расчеты. Обычно это работало. – Это же Хибари.              - Если ты так говоришь, Тсуна. – Спаннеру остается только закатить глаза, напряженно смотря за действиями остальных и поддерживая Шоичи, которому в отличие от более самоуверенного друга совершенно не хватало ни этой смелости, ни спокойствия, ни той самой уверенности. Ирие был испуган и Тсунаеши совершенно не обращал на это вниманияе, увлеченный близостью собственной цели, словно исследователь, не заметивший ошибку на старте, приводящую к погрешности, громче любых слов говорящей опытному взгляду, что изобретение не будет работать, даже если окажется завершенным. Что же такого наобещала знаменитая интуиция их друга, что он настолько не учитывает все отклонения, которые точно видит, просто не может не замечать, однако продолжает самоуверенно сжимать ладони, тихо щелкая суставами пальцев?              

- Хранящий семью издалека, защищая от тех, кто прорвался сквозь хаотичный танец молний.

             Облака – раскрашенная всеми оттенками бесконечности пустошь без начала и края, полная выбранного одиночества и вечной дороги, у которой просто не будет конца.              Вот только Хибари не с кем сражаться, соперника просто нет, потому что у своенравных небес, стоящих на той стороне, не нашлось своего бойца, словно все эти хищники кричали о том, насколько они сильны, раз им не нужен был кто-то вроде Облака для того, чтобы победить, словно сам неполный состав был дополнительной и самой явной насмешкой, потому что это совершенно не выглядело как брешь или слабость. На ладони издевательски лежат детали от целого кольца, словно кричащие в лицо о его беспомощности и слабости, унизительной ненужности.              - Я не могу это принять. – бесцветный, блеклый тон, отдающий нотками, стали, срывается одновременно с тем, как ладонь, чуть подрагивая, медленно сжимает половинки, смотря прямо на двух ведущих слепого представления, у которого просто не было смысла. – Это не победа.              

- Вы утвержденный победитель битвы хранителей Облака со стороны Савады Тсунаеши.

             Хибари медленно поджимает губы, превращая их в тонкую, бесцветную нить, отражающую все негодование и странную пустоту, поселившуюся внутри слишком внезапно. Единственный способ показать себя и сорвать наконец проклятый ошейник у него просто… отобрали, вырвали, сломали, дробя так же, как тонфа ломали чужие кости. Голова резковато поворачивается в сторону подходящего ближе Савады, улыбающегося так ярко, словно действительно считал подобную нелепость достойной победой.              Израненные пальцы свободной ладони хватаются за чужой воротник до того, как прозвучат нелепые, глупые и не нужные поздравления, которые были ложью, были искаженной отвратительной клеткой, выстраиваемой этим странным существом, живущим проклятием ёкаем, затерявшимся среди людей. Ему не нужны новые цепи.              - Хибари-сан? – и этот растерянный тон лишь заставляет ослабшие пальцы сжаться сильнее, поднять руку выше, несмотря на то сколько боли причиняют подобные движения, будя кровоточащие раны, вновь пропитывающие темную ткань мимолетной теплотой и, до привычного отвратительным, запахом металла.              - Я не могу этого принять. Это не сражение, не победа, не бой, о котором ты столько говорил… Савада. – фамилия хрипло выплевывается словно тихое, противное ругательство, недостойное звучать вовсе, но являющееся неопровержимым фактом.              - Спокойнее, Кёя – мягкое теплое пламя небес пытается ластиться, незримо скользя к чужой коже, к чужому источнику фиолетового сияния, вот только это не помогает, не успокаивает разбушевавшийся пожар, а заставляет его полыхнуть сильнее, болезненно сбрасывая оседающие искорки янтаря, словно они противный паразит, а не сияющая гармония. – Разве это не удача, что нам даже не пришлось…              - Нет. – короткое слово подчеркивается выразительно блеснувшими сталью глазами, словно приставляющими незримый клинок к хрупкой, дёрнувшейся шее искаженной личности. – Я требую боя от тебя. Настоящего боя, а не этого жалкого подобия.              - Н-но… Я не м-могу. – Тсуна вздрагивает, его улыбка дрожит, трескается держась за неясные осколки интуиции все еще обещающей хороший исход, все еще ведущей его к цели. Ведь так?              - Ничтожество. – брезгливо-равнодушный тон звучит так, словно это новый утвержденный факт, подчеркнутый ноткой острого презрения. А после кулак, все еще сжимающий половинки так и не собранного кольца, бьет в челюсть, роняя несчастное тело проклятого ёкая на землю.              

- Преставитель хранителя Облака Савады Тсунаеши дисквалифицирован за нападение на собственные Небеса. Победа этого раунда передается стороне Занзаса.

             И новое объявление звучит дополнительной насмешкой, словно нелепое подчеркивание очередного искажения следующего по пятам за _не_ человеком, что валялся в пыли и смотрел притворно растеряно, потирая скулу так, словно на ней будет что-то серьезнее синяка, словно кровь, оставшаяся на коже, принадлежит именно этому несчастному актеру, слишком хорошо справившемуся с ролью человека. Облако не хранило эти Небеса – оно было проклято ими.              Тело Хибари скрипит как проржавевший металл, залитый затяжными дождями, его раны ноют, превращая каждое движение в борьбу с нервной дрожью, цепляющей каждую мышцу и давящей на так и не зажившие порезы, ожоги и гематомы, его кровь медленно течет под одеждой, словно стремясь окрасить каждую часть в алый. И остается только досадливо кривить губы в оскале, стараясь спрятать каждый отголосок душащей слабости. Он хотел выбить потусторонней сущности зубы, оставляя вечную боль на память, а сил хватило лишь на _это_.              Половинки кольца, окрашенные кровью, вместе с тонкой цепью падают в грязь, выскальзывают из дрогнувшей хватки ладони и с ними словно исчезает любой отголосок дергающего поводка, давления несуществующего обещания или приказа… вот только слабость остается, посильнее впиваясь под кожу, все глубже и глубже, подобно сладковатому яду, к которому просто нет лекарства, который нужно просто перетерпеть… или сдаться…              

***

             - Этот мальчишка едва ли похож на небо, кора. – хмурится Колонелло, смотря на старшего сына Емитсу, который был похож на маленького, заигравшегося гражданского щенка, не ясно кем забытого в дремучем лесу и случайно привязавшего поводок к дереву, а еще невероятно глупого и хилого. Ни в движениях слишком самоуверенного ребенка, ни в словах, изредка звучащих достаточно громко для того, чтобы оказаться услышанными, не было ничего за что хрупкую пешку стоило бы превращать в короля. И каждое показательное сражение еще ярче выделяло всю жадность и ничтожность так старательно скрываемые картонной улыбкой, которая могла бы ввести в заблуждение, если бы здесь не было тех, кто считался его хранителями.              - За-ме-на~. – растягивает слоги простого объяснения Мармон, совершенно не расстраиваясь от того, как громогласно недавно было объявлено поражение, словно всех денег которые можно было выторговать с этого показательного мероприятия, все больше напоминающего фарс, не хватало, чтобы покрыть хотя бы половину его истинных способностей.              - …Он погаснет, сожжет сам себя искаженным пламенем. – слова Скалла звучат непривычно серьезно и сухо, без крика или легкой напыщенности, проскальзывающей в интонацию почти непроизвольно, без резких движений руками или неожиданных подскакиваний, что подчеркивали яркое ребячество натуры и образа бессмертного каскадера. И хотя тонированный шлем легко прятал направление взгляда – каждый из проклятой семерки понимал о ком говорит шебутное Облако с таким болезненным оттенком, что само пламя опасно вспыхивало где-то внутри, не покидая границ контроля, но проверяя их на прочность.              - Этого следовало ожидать. – закатывает глаза Верде, чуть фыркая и только чуть сильнее сжатые на планшете пальцы выдавали блеснувшее искоркой беспокойство, разбуженное нетипичными реакциями старых товарищей.              - У него был шанс. – отмечает Реборн легко и равнодушно, словно описывал поставщику список необходимого оружия или принимал очередной заказ на чью-то слишком беспечную голову будущего трупа, заставляя остальных прищурившись обратить внимание на ярчайшее Солнце.              - И кто-то собирался ему его дать, кора? – язвительно уточняет Дождь, сразу вникая в суть легкой насмешки соперника и переводя острый взгляд на уже успевшие выступить искалеченные атрибуты.              - Фонг… все в порядке? – вынужденно уточняет Верде слыша, как кусочек стула, больше похожего на кресло крошиться под давлением маленькой ладони с легким треском и стонущим шипением пластика. Конечно, ученный знал о тех делах, которые обычно остаются где-то в тишине стен и прикрываются красивой ширмой с надписью «семья», однако никогда не говорил о ней вслух с другими проклятыми, сохраняя видимость приличий, о которых столько раз им всем напоминали и Луче, и Ария, и Лар…              - Поздно. Его уже не вытащить из-за той грани, на которую он ступил… - мягкий голос звучит болезненной сталью, мелькнувшей в прищуре глаз отголоском холода и жестокости, обещающим жесткую кару тем, из-за кого маленькое Облако было искалечено и разбито, особенно тем, до кого не могут дотянуться цепи Вендичи или объятые пламенем ладони.              - … потому что он был достаточно слаб, чтобы поддаться и недостаточно силен, чтобы побороть … – сипло отмечает Скалл, внимательно следя за слишком выверенными шагами искалеченного ребенка, за капающей с пальцев кровью, оставляющей хрупкую дорожку, на которую этому… Тунцу было совершенно наплевать.              Все это _искажение_ слишком напоминало их всех. Напоминало проклятье…              

***

             - Четвертый бой       

- Ураган – ломающий преграды небесам

             - Гокудера-кун, удачи. – Тсунаеши произносит это с мягкой улыбкой, немного искаженной грязью и кровью, касается подрагивающих ладоней и словно старается отыскать в хвойных глазах что-то знакомое одной лишь интуиции. Словно Небесам, испуганным выходкой Облаков, жадному пламени, необходима была эта странная верность, было нужно обещание и молчаливая клятва, превращающая каждое движение в танец куклы, безумный и пустой.              Вот только Гокудера хотел бы сбросить эти ладони, будящие что-то в тишине, призывающие странные кошмары янтарным, неправильным сиянием, которое словно отнимало последние кусочки воздуха, заставляя задыхаться, и стирало все краски, превращая мир в небрежный бесцветный набросок, картонную иллюзию неумелого Тумана. Касание не было крепким или сильным, но он ощущал себя запертым и связанным, пойманным в странную липкую сеть целеустремленного самоуверенного паука, говорящего о дозировках яда с милой, почти нежной улыбкой, полной блестящего безумия.              - Я верю в тебя. – Тсунаеши чуть склоняет голову, продолжая держать добродушную маску, легко щурясь, но это больше не дарит спокойствие, заглушающее Волю Пламени, а скорее пугает, будя что-то странное в поселившейся внутри звенящей тишине, ужасающее самим фактом существования и утробного рычания, мурашками касающегося кожи, слишком живое…              Хаято смотрит в бездну чужих глаз, таких пустых и приторных, словно хрупкая карамель, легко хрустящая от давления пальцев, удивляясь тому, что ни разу не замечал этого раньше, несмотря на то как внимательно следил за каждым действием этих небес, укравших его верность и клятву, забравших себе его силу. Савада стоящий перед ним был обычным глупым ребенком, возможно немного более жадным и самодовольным, хитрым и завистливым… Мягким и слабым, мечтательным…              Перед жестким ураганом, выжившим в холоде улиц, доказавшим некоторые свои таланты и заслужившим защиту, был просто домашний мальчишка с восторженными глазами, который по-настоящему не понимал всей грязи, покрывающей толстым слоем блестящую игрушку, которую так хотел получить в свои ладони. Тсунаеши не видел убийств, не отнимал жизнь своими руками, рассматривал все с точки зрения ресурса, словно они персонажи игры, сухие строчки отчетов и докладов, переменные в коде, которые в любой момент можно свести в ноль и поменять значения парой строк. Он знал о поджидающем его болоте, и был настолько беспечен, словно не принимал во внимание, что должен будет окрасить собственные руки кровью и ложью, если хочет просто выжить.              Савада… был просто ребенком… самым обычным жадным до внимания, обиженным на взрослых… протянувшим маленькую чуть теплую ладонь без единой мозоли желавшему умереть Урагану, первую после сестры и чертового Шамала ладонь.              

Насколько же Хаято был жалок?

             - Спасибо. – не слишком уверенно звучат слова Гокудеры, осторожно освобождающего ладони от липкой хватки Небес, наконец принимая протянутую Червелло половинку кольца, слишком теплую частицу, которая должна бы отдавать холодом, но кажется столь же сломана, как и он сам.              Пальцы Урагана, стремительно шагающего в сторону арены сражения, мягко касаются плеча Тумана, треплют волосы Фууты и едва касаются ладошки маленькой Грозы. Они все разбиты, сломаны настолько, словно поезд прокатился по дешевой пластиковой игрушке. Их всех не склеить заново, не починить волшебным клеем, не собрать воедино, просто потому что большая часть деталей уже разлетелась, а основа напрочь уничтожена, однако… они все еще могут жить. Пока хоть кому-то нужна эта чертова жизнь…              - Abbi cura di te (ит. Берегите себя)…              

- Безжалостный вихрь, уничтожающий все по приказу небес, смотрящих сквозь око, рожденный из облаков.

             Ураган – тысяча свободных ветров собранная вместе единой волей, столь же прямолинейной, сколь и верной собственным идеалам, раскрашенным свежестью простора, и сильнейшее воплощение их же гнева, неумолимое и беспощадное, хранящее силу, что может стереть всё, не оставляя ни единого признака существования.              - Ши-ши-ши! – шипящий, резковатый смех проноситься по полю, напоминая Гокудере шипение фитиля от динамита, обещающего громкий взрыв, сносящий любые преграды и пробивающий дорогу. Противник улыбается, скалясь и насмехаясь, блестя яркими глазами, сокрытыми густой челкой и почти незаметными, если не стараться вглядеться серьезнее. – Ты совсем не подготовлен? Неужели настолько самоуверен? Или ты даришь мне возможность… убить тебя?              Мгновение и стилет проноситься рядом с Хаято, оставляя глубокий, кровоточащий порез на щеке и срезая часть волос, вот только это не заставляет вздрогнуть или дернуться и поэтому второй стилет, запущенный чуть позже первого, едва задевает кожу на шее, не оставляя глубокой раны.              - Какая жалость, ши-ши-ши. – ехидный смех с долей досадливого сожаления звучит веселой искоркой совершенно не соответствующей ситуации. Чужой ураган танцует на острых кончиках опасного оружия, блестящего новизной и обещающего острые порезы с безумной честностью.              - Это… все? – уточнение звучит довольно бесцветно и просто, как подчеркнутый факт в старом блокноте о призраках и пришельцах, не подлежащий сомнениям, потому что строки слишком стары для дискуссий. Пальцы медленно стирают кровь с щеки, пока вторая ладонь прячется за спиной, скрываясь от взгляда.              - Ты сомневаешься в нашем величии? – очередные порезы цепляются в руки и безумный ураган скалиться в очередной ядовитой усмешке, словно говорящей о том, что следующее острие не промахнется и войдет гораздо глубже, выпуская наружу алую кровь. Для него это милая, почти невинная игра с маленьким несчастным котенком, которого незадачливые хозяева выбросили на улицу, оставляя на растерзание хищникам и машинам.              - Немного. – Вот только Хаято улыбается, кривя губы в вымученном оскале.              С резким шипением несколько дымовых бомб брошены четким движением, скрывая происходящее на поле от любого взгляда, пряча фигуры и заставляя полагаться лишь на ощущения, потому что глаза становятся ненадежным, злейшим врагом, вынуждающим ошибаться.              - Собираешься поиграть? Ши-ши-ши!              Хаято не нужно побеждать противника в силе. Ему не нужно быть честным или мудрым, чтобы использовать слова или договоры. На самом деле никому из них сегодня не нужно быть идеальным, потому что победа имеет совершенно иную цену и ценность. Достаточно получить половинку кольца и будет совершенно не важным кто на самом деле сильнейший и искуснейший ураган, хотя бы потому, что мощь никогда не была единственным ключом к победе.              Тонкие, музыкальные, израненные пальцы, которые больше не смогут сыграть ни одной мелодии на черно-белых клавишах, разбитые и истерзанные, именно они бросают еще несколько отвлекающих гранат, позволяя тихим шагам спрятаться в последовательном, через чур громком шуме, прекрасно скрывающим единственную деталь, которую не могла укрыть пыль и дымка. Гокудера просто бежит вперед, чувствуя чужое пламя, зная направление точнее новенького компаса, нетерпеливо указывающего на север с жадностью маленького щенка, тянущегося к семье… к матери.              Тонкие лески, пропитанные чужим пламенем, царапают ладони, брошенные с расчетом кинжалы вонзаются в плоть, нетерпеливо стремясь пролить как можно больше крови, раскрашивая арену красным. Вот только Хаято не уворачивается и не уклоняется, ломая каждую возможную схему собственной тишиной и безразличием, подходя слишком близко к запутавшемуся врагу не чувствующему его пламени. Ему больно, но тишина почему-то ранит больнее, отдаваясь в груди гулким стуком потерявшегося сердца, не выдержавшего веса обещаний и иллюзорности показанного, неправильного счастья.              А после мокрые ладони стремительно хватаются за слишком теплый, неправильный металл, сломанный точно так же, как и все они, держаться безумно крепко, срывая истонченную влиянием урагана цепочку, соединяя несчастное кольцо… пока безжалостное оружие безумца прокручивается в его животе, пока стремительные лезвия со свистом впиваются в незащищенную спину, стремясь пройти за ребра и вцепиться в шею…              

Хаято победил.

             

***

             … Вот только безумный, жестокий ураган смеялся над этой победой, засчитанной и учтенной, но совершенно бесполезной для выставленной против пустышки. Раскрашенный алым соперник, стоящий почти за гранью жизни обеими ногами, выглядел нелепо и смешно, особенно когда упал на колени пытаясь отхаркать скопившуюся в удачно пробитом легком кровь и не коснуться застрявшего в животе и шее железа, любезно повредившего несколько важных артерий и органов, однако каждое движение все сильнее и сильнее бредило зовущие смерть раны.              - Как глупо, ши-ши-ши. – Смех звучит завораживающим эхом, почти счастливый и в то же время едкий, с ноткой заливистого сумасшествия, украшенной блестящим превосходством. – Мышка проиграла королю.              - Но… кха… Я… победил… - сипло, едва слышно срывается с губ и Гокудера, щурясь, смотрит на своего соперника мутными глазами, едва видя его силуэт, различая направление лишь по светлому пятну волос и слишком пронзительному тону, совершенно не подходящему проигравшей стороне.              - Да? Ши-ши-ши! – плечи бывшего противника трясутся от несдерживаемого яркого смеха, звучащего особенно едко над истекающим кровью победителем, судорожно сжимающим драгоценное кольцо, словно эта мелкая железяка могла хоть как-то его защитить или помочь будущему мертвецу. – Ты с треском проиграл, глупый мальчик… Ты и те несчастные небеса, за которые так глупо сражался.              - Небеса… - Горькая смешинка в одном единственном слове перебиваться незатухающим кашлем от того, что сталь сильнее впилась в горло от всех этих попыток сказать хоть что-то причиняя еще больше боли заставляющей слезы бежать из глаз, просто потому что они оставались единственным способом выразить все запертые внутри чувства.              - Хаято! – панически кричит Тсунаеши подбегая к погасшему урагану, совершено не зная, куда деть ладони, и стоит ли вообще хоть чего-то касаться. Прошло меньше минуты, а его дорогой друг, его помощник, его… хранитель был просто усеян ранами, и никто не стремился ему помочь, никто не протягивал руку, оставаясь на местах, словно думали, что Небеса должны были спасти его сами, что кто-то еще знает, что нужно делать. – Не закрывай глаза. Держись я что-то… просто держись ладно? Все будет… все будет хорошо.              Испуганные карамельные глаза искали по площадке, старались зацепиться хоть за что-то, пока губы дрожали, готовясь просто сорваться на хриплый крик о помощи и неважно насколько беспомощно он будет выглядеть. Все рушилось. Все падало и Савада, уверенный в блеске интуиции, увидел это только сейчас, когда Хаято – самый яркий человек в его буднях гас как прогоревшая свеча, тонул в воске без единой надежды вновь вспыхнуть… умирал, смотря так пусто и блекло что становилось страшно.              - Хаято… - мучительная мольба, так похожая на хриплые задыхающиеся фразы матери, обращенные к брату в слепых молитвах к мертвецу. Тсунаеши хотел совершенно не этого. Не такого результата или расчета, не подобного нелепого плана… с которым так бездумно выступал, доверяя одним лишь чувствам, забыв, что они тоже могут ошибаться. Все должно было быть по-другому. – Только… не закрывай глаза. Слушай меня, пожалуйста… Хаято…              - Così tranquillo (ит. Так тихо). – чуть слышные фразы срываются на непривычном итальянском, едва раздвигая стремительно бледнеющие губы, кажущиеся ненастоящими.              - Нет. Нет-нет-нет. Ирие, Спаннер. Хоть что-то… - Тсуна смотрит на друзей в ужасе цепляясь за знакомые образы, но они так же потерянно разводят руками, смотря с неменьшим шоком в ответ, словно верили в то, что в памяти Савады было хоть что-то что и правда могло помочь, но подобного не было. Его не интересовала медицина…              - Non riesco più a sentire il suo pianoforte. Non ricordo più quella musica (ит. Я больше не слышу ее пианино. Больше не помню ту музыку). – жуткие слова, оставляют след в стучащей с ритмом сердца тишине, будя мурашки и липкий ужас, цепляющийся в руки, заставляющий Тсунаеши вновь посмотреть на человека, что минуту назад поддерживающе стоял рядом, что с уверенностью помогал и дарил верность, держа слова до конца, выполняя горделивое обещание, данное таким глупым тоном, что только благодаря блестящим оттенкам интуиции в него стоило поверить. Карий взгляд намеренно упускал каждую травму, а после медленно возвращался к каждому ножу в ставшем внезапно хрупком теле товарища, который был его стеной и поддержкой… частью неиссякаемой уверенности в том, что захватить величественный трон действительно по силам ему, старшему сыну Емитсу, талантливому и яркому небу с поддержкой потомков первых – самых ярких искорок той самой воли, которая изменила весь мир в погоне за одним лишь эгоистичным желанием. Он тоже был эгоистом. Он тоже желал изменений!              

Так почему все было не так?

             - Хаято!.. – срывающийся крик пытается достучаться до урагана, но не заставляет его дернуть ни единой мышцей, а пламя, пытающееся ухватиться и хоть как-то помочь не находит ни одной искорки в чужом теле и само тонет в бездонной тишине, совершенно не подходящей шумному атрибуту. – Реборн!.. – Испуганные растерянные глаза легко находят знакомую федору, среди столь же неподражаемых личностей, но репетитор молчит, смотря прямолинейно, неумолимо и холодно, не делая ни единого шага, чтобы помочь, словно его и вовсе не касался тот факт, выживет ли хоть кто-то из подопечных, с которыми он провел столько времени, участвуя в разговорах и предлагая решения в сложных вопросах.              - Cielo ... Mamma… (ит. Небо… Мама…) - Единственные отрывистые слова, что успевают прозвучать, до того, как стук сердца угаснет, исчезнет, оставляя тишину, так похожую на полный штиль, в который превратилось его пламя, до того, как вздохи прекратятся, заставляя грудную клетку замереть, в последний раз дернувшись скорее от рефлекторных сокращений дрожащих мышц. До того, как судорожно сжатые руки уронят кольцо в столь же липкую от крови землю, окрашивая цветом урагана каждую грань старой, бесполезной реликвии.              Гокудера Хаято был мертв. На руках Тсунаеши, ошеломленного, все еще цепляющегося за теплое тело подсыхала кровь. Тусклые, пустые зеленые глаза, смотрели куда-то вдаль, словно видели что-то недоступное живым в последнее мгновение…              

***

             - Не смотри, милая Юни. – мягко произносит Бьякуран собственными ладонями закрывая живые и пытливые глаза, словно они снова играли в одну из маленьких игр, где другие ощущения были чем-то более важным, где слова создавали картины и истории, воплощали миры, судьбы которых они не смогут увидеть по-настоящему вместе, но могут представить, создавая пейзажи из сотен деталей, как витражи старых картин.              - Но мы уже видели это. Несколько раз. – не сопротивляясь отмечает девочка с ноткой любопытства и недовольства, забавно сочетающихся на детском лице, украшая его совсем не подходящим возрастом с нотками мягкой наивности. – Вместе. Помнишь?              - Да. – согласие звучит мягким шепотом, намеренно тихое, чтобы захватить внимание ребенка и заставить прислушаться к тону и голосу, проявить интерес к очередной небольшой загадке, а не к кровавому зрелищу, раскрасившему площадку бессмысленной и жалкой потерей. – Я знаю. Но птичка будет грустить, если мы расскажем ей такие истории, если запомним больше боли, а не счастья. Понимаешь?              - Ты хочешь рассказать ей? – удивленные глаза девочки широко раскрываются, щекоча ресницами все еще прикрывающие их ладони, а после на губах появляется мягкая и милая улыбка, стирая следы не подходящего возраста так же легко, как свет прогоняет тьму.              - Если она захочет услышать. – согласие подчеркивается легким движением большого пальца по маленькому лбу, щекочущего маленькую леди в ответ. – Или если будет причина рассказать.              - Хорошо. – согласие звучит звонким шепотом, словно все слова были маленьким договором, блестящей пламенем клятвой, самой важной в маленьком мире, внезапно ставшим гораздо больше, чем раньше. – Тогда давай сыграем в истории снова?              - Не могу тебе отказать. – Бьякуран улыбается, беззаботно забираясь на стул с ногами, разрешая себе очередную маленькую вольность, разбивающую строгость наблюдателей спектакля, ради того, чтобы маленькое небо подольше оставалось ребенком, позволяя себе улыбки и ошибки, а не взваливая на плечи серьезности и выборы как это пришлось сделать ему самому.              

***

             - Пятый бой       

- Дождь – смывающий тревоги небес

             Холодные пальцы медленно сжимают серебрящееся кольцо и пустой, потерянный взгляд останавливается на этом неполноценном предмете – так похожем на него самого.              

Выживи.

             Бамбуковый меч привычно становиться лезвием, которым бы хотелось снова изрезать ладони, шепча обещания и молитвы о встрече, падая на колени у забытых могил со стертыми именами и цветами, сменяемыми так часто, словно кто-то решил подарить растениям вечную жизнь и свежесть, в насмешку над давно покинувшими живых мертвыми. Хотелось снова глотать безумно горькие таблетки снотворного, чтобы больше не открывать глаза, чтобы протянуть ладони и коснуться в ответ знакомых, любимых, теплых рук, что теперь были только с той стороны границы и никогда больше не останутся с этой. Он сам копал их могилы…              

Выживи.

             Но в голове словно безумное проклятье, одна лишь застарелая фраза, что не дает оставить шрамы, не позволяет перейти черту, создает правила, как стены неясного лабиринта, прячущего самые простые ответы в своих изменчивых чертогах бесконечной загадки, намерено не имеющей выхода.              - Такеши. – Голос Т͊сун͜ы впервые звучит так потеряно и неуверенно, так истерически и тихо, так надломлено и испугано. Словно это не он, не тот человек, один лишь голос которого прогонял тьму и тишину, не та личность, что отдала единственный приказ, не позволяя сорваться с не особо и высокой крыши, не тот, кто растапливал вечный холод превращая его в милую капель дождя, обещающего чудесный день и сияние радуги. Так никогда не звучало его небо, ни одно из тех, что он узнал. – Пожалуйста… не пострадай.              Холодные глаза равнодушно взирают на окрашенного кровью потерянного ребенка, высказавшего столь странную просьбу, чье имя стремительно исчезало из памяти, заменяясь совершенно неважными пустыми деталями, которые вскоре так же обещали оказаться стертыми, закованными в блеск и вечный холод, строящий свои замки. Разве был важен цвет глаз или волос, выражение лица или дрожащие руки?              «Кто ты?» - вопрос звенит в голове стуком веток по окнам, которым никто не откроет и не ответит, но которые продолжат настойчиво клониться, пока дует промозглый ветер, пока летят острые смешанные со льдом снежинки.              Оставалось лишь то самое хриплое, старое обещание, данное израненными рукам и блеклым глазам, почти потухшим, болезненным, но все еще живым, яркому шепоту, такому знакомому, но полному придушенной хрипотцы, кашляющих отвратительных ноток, пугающих до мелкой дрожи. Обещание, данное самому родному человеку. Тогда пахло гарью…              

Выживи.

             Оставался только похожий на клятву громкий, беспристрастный приказ, словно желавший помочь сохранить осколки ломающегося мира, собранного в хрупком, текучем замке, оплакивающем тех, кто дорог и улыбающимся ради улыбок тех, кого больше не было. И краткий кивок мягко соглашается со стучащим сердцем, повторяющим все снова и снова.              Шаги «скрипят», прилипая к так и не убранной с зоны битвы крови, равномерные и равнодушные, похожие на сталь, которой предстояло столкнуться в безжалостном поединке. Глаза не видят ни одного силуэта, кроме держащего меч соперника, чьи слова были больше похожи на скрип вечных льдов своей пронзительностью, резкостью и холодной пустотой. И в этом еле различимом образе черт лица просто не существовало… снова.              В мире Ямомото вновь окрашенном одной лишь серостью вместо красок, небрежно украшенном ранним снегом, похожим на старый пепел, смешанный с прахом, падающий с пустых, темных и мрачных, погасших небес… в его мире больше не существовало … людей.              

- Когда стихает буря, капли срываются с неба, сохраняя покой и оплакивая ушедших

             Дождь – тысячи капель, создающих мелодию, стучащих и спешащих, раскрашивающих все собственным шумом, стирая все остальное до тех пор, пока не останется лишь шум дождя и мокрая земля, залитая нескончаемым ливнем в чьей власти стать безжалостным потопом, смывающим все на своем пути.              Вздох, тягучий и медленный оставляющий пар, срывающийся в воздух так, словно температура давно упала ниже нуля, обещая внезапную зиму среди другого сезона, желающую украсить моросящей, почти ледяной метелью здания и деревья, причиняя «жизни» боль, вместо уютного сна, зовя ее на встречу со смертью, на столь знакомое и ненавистное свидание, ставшее слишком привычным.              Шелестит клинок, слишком легкий по сравнению со ставшей привычной битой, податливый и стремительный, неощутимый и острый настолько, что его не остановит ни сталь, ни камень. И как только внезапная снежинка касается острия два бойца срываются в проклятый, свистящий бой, больше похожий на скупой разговор, за которым прячется холоднокровное желание как можно скорее лишить оппонента жизни.              Такеши холодно. И этот мороз словно течет, изнутри проникая в ладони, касаясь самых кончиков пальцев, стирая любую дрожь, превращая каждое легкое движение в стремительную бесчувственную атаку. Лед словно поселился в еле стучащем сердце, слишком тихом, чтобы хоть один аппарат назвал его живым, но именно этот холод не позволял ему разлететься на части, именно он ткал тонкую, до странного прочную, нить существования.              Атаки окрашены дождем, падающим потоками воды на землю, разлетающимся брызгами и медленно замерзающим, превращая сражение в очередное безумство. Атаки укутаны взрывами и беспощадным шумом, стирающим голоса, отрезающими шаги, ворующими движения.              Такеши холодно. И дождь налипает на лезвие, цепляется, обращаясь льдом, атакующим чуждый, почти призрачный силуэт, становящийся все менее белым, все менее светлым, не смотря на все мастерство, которое было у этой иллюзии.              Лед заменяет воду, хрустя под ногами, цепляясь за одежду, танцуя на клинке ребенка, делая стремительное лезвие еще более смертоносным и четким, подчеркивая бездушность и безжалостность, странно сочетающиеся с целеустремленностью, звучащие в унисон со слепыми проклятьями из прошлого, которое должно было быть стерто небесами… и ими же оказалось разбужено.              Такеши Холодно. Кто… он? И важно ли это?              Мысли медленно стынут, исчезая и заменяясь тишиной, предвещающей бурю, пугающей и холодной, не обещающей встречу с теплым солнцем, не говорящей о дожде, лишь звенящей в глупом предзнаменовании того, что мир исчезнет, обращаясь пылью. Клинок в ответ теряет любую человечность, пробиваясь через чужую защиту с обманчивой легкостью, оставляя прорехи на смутном образе, суть которого на самом деле не важна.              

Холодно.

             Не знающее жалости оружие почти сносит чужую шею, разрезая цепочку с половинкой кольца, звонко упавшего на обледенелую землю вместе с телом, а после вонзается, легко пробивая кости и раня чужое, еще не успевшее окончательно затихнуть тело. Вот только пальцы не тянуться к трофею, не отпускают так и не ставшее бамбуковым мечом оружие, а замирают в нелепом пустом ожидании неясного жеста или слова, крика или шепота, касания. Словно призрак мог подняться с земли, вновь оглашая серый мир треском и хрипом, похожим на помехи в идеальной работе отлаженного механизма, словно странный силуэт, существовавший слишком долго должен был распасться частицами подобно туману.              

Холодно…

      

И тихо.

             

***

             - Скуало… - потерянно произносит солнце Варии, впервые не используя более мягкий тон, от чего голос звучит хрипло и грубо, что еще больше подчеркивает испуганную потерянность, легко заметную в дрожи пальцев, в дергающихся потерянных глазах, отказывающихся верить в реальность увиденного боя.              Они знали, что каждый из них смертен. Танцевали с угрозой, играя в салки как ненасытные дети или застрявшие во времени взрослые, так и не познавшие чувство страха за собственную жизнь, бахвалясь, звали себя лучшими принимая чужой испуганный шепот за жадные, задыхающиеся комплименты, так похожие на привычные ругательства небес, и без сожалений шли в каждую битву, крича о убийстве с такой банальностью, словно леди никогда не принесет им цветов, не раскрасит настоящее в алый, не укроет тонкой вуалью вечной тишины.              Их дождь казался бессмертным, непобедимым в схватке холодной стали, особенно в борьбе с собственным атрибутом. Сильнейший мечник, бросающий вызовы каждому, кто умел держать меч достаточно хорошо, чтобы имя звучало громче бесполезных шепотков, ознакомившийся с каждой школой боя и убивший ни одного представителя, с жадностью узнавая каждое движение других стилей, превращая чужие знания в часть собственного, безжалостного и жадного, похожего на вечно голодного, ненасытного хищника жаждущего чего-то большего, чем запах крови или ощущения плоти. Он жаждал развития, нового безумного шага, который закалит его клинок не позволяя сломаться, впитывал каждое новшество, каждую чужую идею, движение или концепцию, запоминая настолько идеально, словно он был тем, кто их придумал. Демон, завоевавший имя гения с такой внешней простотой, что казалось оно не имело для него цены. Тот, кто ломал само представление о сражении и бое с безумной легкостью и столь же ужасающим криком, заслуженно проявляющий бахвальство, потому что он точно знал собственные силы и цели… Непобедимый мечник, отступивший лишь единожды… сейчас лежал, истекая кровью, изрезанный каким-то нелепым школьником с такой безумной точностью, что руки холодели от гнева и ужаса.              Скуало был гением, чертовым монстром из страшного кошмара, которого не хотели встречать враги и на которого в любой ситуации могли положиться союзники. Был самым верным мечом их мятежного, безумного неба, выступая сокрушающим все ливнем, направляющим всех в дороге, а не мягким весенним дождиком, лишь остужающим землю. Но этот ребенок… настоящее безудержное чудовище, сумевшее перехватить инициативу, захватить бой, увести чужое оружие и сделать жестокий выпад с молчаливой точностью палача, совершенно наплевав на все усилия противника, словно они ничего и не стоили. Всего несколько глубоких царапин… против смерти с лицом нового неизвестного выпада в давно раскрытом стиле.              Скуало был мертв. Их Скуало… мертв.              И это были те слова, которые все еще не укладывались на языке и отдавали горечью, которые звучали настолько чужеродно и неправильно, что казались очередной шуткой непоседливого урагана или выходкой младших подчиненных из отряда.              Они всегда шутили о смерти, говоря с такой простотой, словно она в любой момент постучит в дверь, а они дадут ей нещадного пинка, прогоняя из собственной жизни… И мрачная леди действительно постучала в тот самый безумный момент, когда они не могли протянуть руку и дать отпор.              Занзас смотрит на чертового мальца, неловко уведенного с поля, как на самый кошмарный мусор в его жизни с ядовитым, горьким, почти физически ощутимым равнодушием, похожим на промороженную ярость, застывшую в удушливом желании атаковать, сдерживаемом столь редко, что это кажется невозможным. А после с его губ, внезапно дернувшихся в усмешке, срывается хохот, громкий, гогочущий, неправильный, заставляющим его хранителей застыть на месте от мурашками пробежавшего ощущения испуга, словно они снова были загнанными в угол детьми, попавшими в кривую сеть девятого босса Вонголы, словно они снова теряли самую важную часть своей жизни, не получая ни единого обещания о встрече.              

Чертов мусор, после стольких обещаний и громких слов просто… умер.

             

***

             - Шестой бой       

- Солнце – создающее путь небесам

             Тсунаеши нервно кусает губы цепляясь за ощущение боли и сжимая слишком холодную ладонь Такеши, безучастно смотрящего куда-то вперед и совершенно не реагирующего на слова, словно он вовсе ничего не видит и не слышит, словно, если его отпустить, он как кукла замрет на одном месте или просто упадет, разбиваясь на части, подобно вцепившимся в него кусочкам льда, которые не исчезали и не отдирались. Все это пугает. Безумно пугает и Савада даже не может ответить на вопрос почему все пошло не так, лишь потерянно сжимает рукав толстовки свободной рукой, словно это действительно помогает ему держаться, а не падать еще ниже в странно безумную бездну, начало которой он больше не хочет искать.              Гокудеры нет… его тело забрали, утащили подальше, словно оно было каким-то мусором или мешком, а не живым человеком, не мальчиком, что умел смеяться так ярко и заряжающе, который легко разбирался в математике и особенно любил шипение взрывов, таких оглушающих, словно они ненадолго стирали все звуки в мире, ради одного, самого потрясающего мгновения.              И Тсунаеши правда старается не плакать, не смотреть на безумно равнодушные глаза, смотрящие на него с трибун так пристально, словно он был мерзким пятном на только что вычищенном столе, а не претендентом на место босса самой Вонголы, грязной, случайной ошибкой. Вот только у него не получается контролировать эмоции настолько хорошо, не получается сдержать дрожь и ниточки слез, не получается вернуть уверенность к кажущимся дерганными движениям. И интуиция, насмешливо мерцающая обещанием удачи, совершенно не помогает. Все уже сломано, но он надеется удержать все в истерзанных испачканных кровью пальцах, пытается собственным пламенем изгнать тревогу и страх.              Прекраснейшая сцена для его сияния за несколько минут стала ужасающим, странным, незнакомым эшафотом, который требовал присутствия живых, который с жадностью впивался в тела и кажется совершенно не желал оставаться без жертвы. Тсунаеши с хрипом вдыхает воздух, жадно сглатывает и упрямо переводит взгляд на окрашенную кровью арену, на подходящую ближе девушку, смотрящую еще более равнодушно чем зрители, словно она сама была бездушным палачом, небрежно затачивающим лезвие старой гильотины, со скрипом приводящим поскрипывающий механизм в подобие порядка, чтобы ярко и громогласно огласить приговор одним лишь словом, похожим на обычный вздох, пустое пространство между строчками, а не линию, что обрывает само существование.              Ноги дрожат, но он не может сделать ни одного шага, лишь сильнее сжать в руке ледяную ладонь застывшего, похожего на статую друга, один лишь нелепый вид которого причинял боль, потому что это был не его Такеши, не тот очаровательный парень, что протянул ему руку, когда другие смеялись, словно всегда видел в нем что-то большее и возможно удивительное. Этот дождь правда был похож на странную выброшенную, изломанную куклу, которую хотелось отпустить и спрятать от глаз в самой дальней коробке, чтобы не встречать никогда больше, ни за что на этом свете…              Савада хотел не этого. Не так.              Прерывисто вздыхая и отпуская ледяную ладонь, Тсунаеши делает медленный шаг назад, а после еще один, словно подобная глупость действительно могла спасти его самого или спрятать в большой шкаф все проблемы так же легко как фантики и скомканные вещи. А интуиция все еще мягко мерцает обещанием успеха, словно насмехается, но именно она позволяет сглотнуть вязкую слюну, позволяет наконец отвернуться от проклятой площадки для боя и посмотреть на старшего «братца», которому только предстоит вступить в сражение. Именно эта способность позволяет снова надеть улыбку, прячущую за стеной все кошмары и проблемы, словно они исчезают, а не скрываются в темной глубине биения сердца, в дрожании темного зрачка, так похожего на осколок бездны.              Савада торопливо шагает, протягивая ладони к последнему другу, смотрящему в ответ через острый прищур, совершенно не дающий уловить изменчивый оттенок глаз, всегда полных яркой энергии и таких странных в последние дни, взволнованно запрятанных как самое ценное сокровище. И эти шаги звучат так похоже на нелепый побег, что маленькому небу хочется смеяться, закрывая глаза, пряча от самого себя все, что было потеряно, оставаясь в маленькой уютной иллюзии просчитанного пути. Однако Тсуна пытливо, жадно всматривается ища хоть какие-то знакомые черты в уставшем хранителе, с губ которого не сорвалось ни слова за вечер, словно отражение его концентрации и серьезности, искрящееся странным отблеском решения, не похожего ни на что встречаемое обычно.              - Старший брат… - слова обрываются, звуча хриплым, потерянным шепотом с искоркой странной, мягкой надежды, отголоском тысячи обещаний, похожих на липкую патоку.              Тсунаеши кусает губы и медленно, неторопливо сжимает чужие теплые ладони посильнее, дожидаясь пока почти закрывшиеся глаза обратят на него внимание, когда его собственное пламя поддерживающе пробежится по чужим рукам, одалживая силы, будя кривую, неловкую улыбку на обветренных, искусанных и бледных губах. Сасагава казался до нелепости слабым и беспомощным, почти пустым, как старая забытая ваза с маленькой трещиной, из которой постоянно сбегала вода, оставляя лишь несколько капель на самом дне.              - Пожалуйста… возвращайся. – одна короткая просьбы звучит вместо желаемого громкого приказа, вместо длинного списка, вместо тихого «не пострадай», вынуждающего к немому обещанию. Словно тысяча слов действительно могла что-то изменить, стирая жуткие осколки прошлого и меняя их на ослепительные надежды, сотканные из желаний и света, создавая потрясающее настоящее – новую истину, беспечно прозванную счастьем для единственного неба, пожелавшего собственный мир.              Что-то было не так. Савада знал это, ощущал в каждом отблеске потерянного света на чужих волосах, и все же отбрасывал шипящее газировкой ощущение, потому что его личный путеводитель говорил о благосклонности удачи, о желанной и лелеемой победе…              Реохей не отвечает, медленно растягивая уголки губ в изломанной, неловкой улыбке, больше похожей на истощенную пустую гримасу, подчеркнутую протяжным, свистящим, сиплым вздохом, слишком чуждым для яркой личности. Изломанное Солнце жалило самого себя яркими и ядовитыми лучами, безжалостно оставившими ожоговые шрамы на ставшей чудным полотном коже, расчерченной шершавыми неровностями, как глупым торопливым, выброшенным наброском.              

- Все разгоняет солнце, раскрывая истину и создавая путь небесам

             Солнце – безжалостное светило в чьей власти жизнь и смерть, стянутые тонкой гранью сторон блестящей монеты, хранящее истоки начал и обещающее ярчайший финал перед встречей с Шинигами.              Луссурия молчаливо стоит, даже если четкий отзвук начала боя уже пронёсся по площадке, разрешая действовать, срывая странное сковывающее ощущение, впившееся в кожу, в пламя в тот самый момент, когда началось несчастное представление, изломанный и искаженный спектакль больше похожий на смешную пьесу с актерами новичками, заставляющими зрителей кривиться и смеяться от нелепых шагов, преувеличенных фраз, неверных эмоций и скупых жестов. Он знал свою роль.              Солнце не улыбается тот самой излишне сладкой, почти нежной улыбкой с ноткой пушистой приторности, столь же легкой как сахарная вата. Не растягивает уголки губ в забавной насмешке, полной какого-то почти журчащего сочувствия, больше похожего на разбавленный сироп с нотками лаванды и бодрящей мяты. Не пытается показать и нотки положительного настроения, всегда укутывающего врагов ощущением обманчивой заботы и странного, сбивающего с толку в сражении участия, помогающего товарищам сделать ход, давая им ту самую секунду, которую с жадностью используют родные измозоленные пальцы, позволяя капельке эмоций проскочить сквозь шорох пламени.              Его глаза, невидимые за темнотой хрупкого, выкрашенного стекла очков, не выражают и капли любопытства или интереса, теряют цвет, становясь чем-то до странного пустым и блеклым, полным лишь хрупких едва заметных искорок горя, что пытаются разогнать печаль и ненужные, неправильные сожаления. И даже движения – медленные, скупые, простые, потерявшие эпатаж и резкость, словно никогда не были отражением экспрессии и мягкости, забавного манящего акцента и отталкивающей сладости – казались чуждыми для его личности. Луссурия гневно тлел, не отводя и капли внимания от стоящей впереди фигуры, так же не похожей на солнце.              Они оба казались брошенными куклами, оборвавшими собственные нити и потерянно стоявшими до первого порыва ветра, который лишит их последней опоры, той самой толики призрачного равновесия и спокойствия, показательно окрашивавшего все в тишину. Солнца были громкими личностями, самыми яркими, неповторимыми и незабываемыми, как тот самый пейзаж, отголоски которого навсегда застыли в памяти. И именно поэтому так и не прозвучавшие голоса были странными, поэтому отсутствие шагов было сломом, которого никто не ожидал, но и прерывать не смел, связанный правилами.              Однако Луссурии не было дела до чужого самочувствия, его не интересовали чужие травмы или раны, несмотря на то что он точно видел болезненные сломы личности, искажение самой воли замеревшее в бессильно опущенных плечах, легком неустойчивом покачивании и абсолютно не сосредоточенному взгляду. Это просто не имело значения после последнего боя, потеряло всякую искорку смысла и доброжелательности, которую старший мог бы проявить к несчастному ребенку, удачно пряча за боем смысл фраз.              Скуало был мертв. Дождь исчез и рассерженное солнце безжалостно било землю, иссущая все живое, уничтожая само нелепое понятие жизни, словно подобное могло бы вернуть потерянного знакомого, вызволить из адской пустыни или… хотя бы оплакать бессильной и горькой яростью.              Он просто сожжет это невезучее, несчастное дитя. И плевать на приказы…              Пламя вспыхивает разгораясь от маленькой, обманчиво безобидной искорки, отражается в слеповато сощуренных глаза вздрогнувшего ребенка, протянувшего ладонь с неожиданной жадностью, оно блестит в очках Луссурии отражением его амбиций, его желания и его воли, освещая всю площадку сиянием, так похожим на свет украденный у сотен путеводных звезд.              Один удар. Единственное мгновение и ребенок вылетает за пределы площадки для боя и больше не поднимается едва заметно дыша. Высшее милосердие, которое мог подарить ему скованный приказами убийца…              Секунда, едва спорящая с коротким вздохом, для собравшихся наблюдателей и карикатурное подобие боя заканчивается, так и не став изящным шоу, на которое столь опрометчиво пыталось походить, ставя на кон жизни, словно они и правда стоили чьей-то дрянной и искаженной годами воли. Луссурия сломал противнику половину ребер и исцелил их, заполняя плотью трещины, с показательной, яростной легкостью, отражающей всю величину холодного гнева, чтобы каждое движение, каждый вздох отдавали резкой неисправимой болью. Любовь Солнца, которое все так беззаботно хвалили за милосердие, была жестока…              

***

             Реохей дышал и это было до безумия странным ощущением, причиняющим боль, но делающим его живым, прогоняющим вязкий сон и безумное ощущение того, словно что-то исчезает, словно сама его личность распадается от жадности кошмаров, неотступно следующих за каждым шагом и отнимающих что-то важное, стирая не воспоминания, а что-то гораздо более тонкое. Пальцы, израненные и исцарапанные, медленно сжимают грязную землю, позволяя губам растянуться в яркой, безумной улыбке, совершенно не пытающейся скрыть хриплые, каркающие смешки, слишком громкие в установившейся после объявления результатов боя тишине.              Ему больно, но почему-то именно это позволяло ему дышать. Ему страшно, но именно это чувство разгоралось в счастье, отгоняя липкие кошмары. Что-то внутри, похожее на бездну впервые… не отступило, но укутало, пряча отголоски разумности в собственной черноте, делая его самого частью чего-то бездонного и жуткого, опасного и чудовищного и это больше не было страшным.              - Старший брат… все хорошо? – робкий голос Тсунаеши звучит странно и глупо, почти расплывчато и неуверенно, словно это испуганный потерявшийся ребенок, а не тот забавный парень, полный странных идей и знакомый с безумными друзьями, ради которых Реохей вообще приблизился к хрупкому ребенку, что определенно не сможет пережить и одного плохонького удара.              - Потрясающе! – восклицание срывается само и Сасагава торопливо подскакивает, смотря на бывшего соперника с жадностью доступной лишь бездонной бездне, облизывая пересохшие губы и улыбаясь слишком широко, даже если уголки губ подрагивают от пронзающей тело боли. Ему хотелось реванша, хотелось последовать за мимолетной волей пустоты и поглотить соперника без остатка, вымотать и победить, не оставляя ни единого следа повреждения, но даря в ответ столь же очаровательную и живую боль…              И солнце совершенно не замечало вздрогнувшего Саваду, пугливо сглотнувшего и слабого, просто вычеркнуло его из собственного восприятия, словно этого человека никогда и не существовало. Не заметило оно и ухмылку самодовольного тумана, сощурившего глаза в проблеске любопытства и бездушного расчета, смешанного с застарелой ноткой сочувствия. Лишь старшее, пестрое солнышко, смотрящее с легким непониманием и так и не стихнувшим недовольством имело значение…              

Иногда звезды гаснут… но в более редких случаях из них рождается горизонт событий – Черная Дыра – ужасающая и притягательная…

             

***

             - Седьмой бой       

- Небеса – гармония, объединяющая атрибуты в семью.

             Тсунаеши замирает, почти испуганно смотря на продолжающих произносить ритуальные фразы близняшек, вздрагивает от торопливого, мелькнувшего молнией осознания и спешно переводит взгляд на шкатулки для колец, любезно расставленные карикатурными ведущими с каждой стороны, отражая количество побед блеском старых украшений, обманчиво хрупких и прекрасных. Вздох еле срывается с губ, пряча сиплую задыхающуюся нотку за торжественностью чужих громких голосов, пробирающихся в разум с упорством обошедшего защиту вируса, безмятежно маскирующегося под что-то очаровательное и пожирающего все что есть без остатка.              Все было неправильным. Ничьей просто не должно было случиться. Битвы небес не должно было произойти… ее не планировалось. Он не был к ней готов.              Но ее объявляли, словно самое дорогое блюдо, изысканно украшенное, манящее и утонченное, превращающее всю сцену и каждое прошлое событие в ничего не значащий фарс не имеющий и капли смысла. С лживыми, карикатурными улыбками они обесценивали потерянные жизни, полученные раны и маленькие конфликты.              Тсунаеши задыхается, потерянно цепляясь похолодевшими от волнения ладонями за ткань испачканного грязью и кровью худи, просто надеясь на то, что это поможет ему не упасть, позволит получить хотя бы крупицу исчезающего от напряжения воздуха, закончит карикатурное выступление и сотрет прошлое как глупый кошмар, позволяя фантазии стать истиной…              Красные глаза, полные неприкрытого безумия и жестокости, блестящие с тем непередаваемым оттенком, который подойдет лишь свежей крови в безоблачно-солнечный день, смотрели со странным оттенком лености, словно уже вынесли приговор и терпеливо ожидали того, как он будет исполнен, как раскрасит все столь похожим оттенком, мерцая в нетерпеливом сиянии Воли.              Савада безумно хотел сдаться, отступить, сбежать, давая себе хоть немного времени на удушающее осознание происходящего, давая себе хоть какую-то возможность в грядущей невозможности, кроме панического вопля о бессилии. Но он не мог, просто не мог сделать и шага назад, ощущая, как внутри все просто кипит от каждой панической мысли обещанием боли, мурлыкающей угрозой рассудку, и скрипит, мешая скрежет с визгом, говоря о том, что шаг назад сотрет само существование его мечты, отчаянного и жадного желания…              Во всем был виноват Имэй. Сжимая зубы и хмуро смотря на трибуны, где не было ни одного поддерживающего взгляда, Тсунаеши со всей уверенностью винил в царящем безумии, в разрушенных планах, в сломанных путях брата, который не был жив, но даже собственной смертью мешал его мечтам, его хранителям, его надеждам и его жизни. Эта жалкая кукла одним своим существованием сломала уютный маленький мир, сожгла его на той самой искорке десять лет назад без единого сожаления.              Однако интуиция все еще нежно раскрашивала настоящее оттенками удачи, обещанием победы, столь яркой и странной, маняще сладкой настолько, что ладони сами тянулись, желая воплотить безумие в настоящее. Его путеводная звезда не могла лгать, потому что никогда не ошибалась.              

- Всё хранят небеса.

             Небо – хрупкий балансир, тонкий фундамент всего мира и гарант его существования, воплощенный в изящном полотне и старательно скрывший истинную нотку сути, которую невнимательные взгляды просто упускали, видясь на нежный оттенок и обещание мира, протянутое от горизонта к горизонту.              - Ты готов умереть, фальшивый мусор? – глубокий низкий голос с хриплыми, почти рычащими нотками звучит хлесткой пощечиной обозначая положение Тсунаеши в чужих, полных безумия глазах, все еще похожих на свежую кровь.              - О чем ты? – Тсуна торопливо сглатывает чувствуя, как страх, ненадолго отступивший вновь цепляется в конечности, касается их мурашками и холодом, напоминающим ощущения от раннего тумана.              - Ты жалкое подобие, мусор. Пустышка без грамма достойных амбиций. – равнодушный щелчок оружия звучит оглушающим хлопком, стуком косы самого Шинигами, терпеливо ожидающего исход, чтобы забрать неосторожную душу, оставляя белые цветы.              - Неправда! – Тсунаеши восклицает, хмуря брови и делая шаг вперед, вот только перед чужой вспыхнувшей волей его голос больше напоминает комариный писк, а его следующее движение сковывает дуло, смотрящее в ответ с безжалостностью стали, обещая смерть при неосторожном движении или неверном ответе. И все слова о непохожести на брата, о желаниях и стремлениях застревают на языке, тают в плавящей все силе и страхе.              - Ты боишься умереть, фальшивка. – короткая фраза больше похожа на сухой приговор, озвученный заскучавшим палачом, смотрящим на виновника так, словно он уже был пустым телом без головы или разума, бесполезным остатком на который почему-то отозвалось царское милосердие, словно желая подарить его жадным гиенам на растерзание.              - Разве не все бояться?! – вопрос звучит с сорвавшейся испуганной ноткой, так противно пронзительно, но упрямо, словно единственный ребенок дома Савад пытается найти в нем крохи смелости или решимости, вот только они тают как карамель в глазах, растворяются оставляя до противного горелый запах.              Выстрел звучит внезапно и безжалостно, стирая саму тишину и будя шепот, который не может стать словами в испуганном сознании Тсунаеши, и даже то, что чужая воля лишь слегка опалила щеку оставляя рванную, до странного неровную царапину совершенно не успокаивало, а заставляло конечности застыть, не позволяя больше сделать ни единого шага.              - Есть что-то страшнее, фальшивый мусор. – негромкие, мрачные слова, будят дрожь в хрупких мальчишеских ладонях и заставляют лицо побелеть от ужаса, словно прозвучавшее было страшнейшей из возможных угроз, а не очередной неясной фразой, вырванной из чужого мировоззрения и абсолютно неясной.              - Что?..              - Прекратите! – твердый и звонкий голос, лишенный знакомой некоторым мягкости, заставляет каждого обратить внимание на внезапно появившуюся фигуру, нарушающую договор, вмешивающуюся в не успевшую начаться схватку с той легкостью, с которой ледокол прокладывает путь в теплых водах. – Остановите этот бой…              

***

             

А за небом наблюдает Тьма.

             Терпеливо наблюдают создания, вырвавшиеся из лап смерти, но не сумевшие побороть безжалостное, равнодушное проклятье, ставшее частью сущности, питанием для ненависти и самой жизни, ключом и замком, двумя изломанными деталями невозможной головоломки, у которой не будет решения.              В отличии от мимолетной радуги, тьма вечна. Она не исчезнет, даже если свет озарит каждую деталь, не пропадет как бы не горели желания, лишь мимолетно скроется, даря ощущение мнимой победы, прежде чем отобрать и его, прежде чем сомкнуть холодные цепи на чужих телах, гася последние островки воли и питаясь ошметками надежды. Именно поэтому она смотрит, вглядывается в суть, выступая равнодушной судьей, хранителем и основателем закона, написанного собственной кровью, составленного из старых обрывков и неизменного на протяжении последних веков.              Мрак наблюдает, давая беспристрастную оценку, воплощая самый суровый приговор, следующий за извечным договором, шелестя полами плащей, оставляя в воздухе едва слышный перелив звеньев. С жадностью доступной лишь тем, кто был живыми и равнодушием шагнувших за грань, глаза стражей смотрят на тех, кто может гореть, на их извилистые судьбы и странные пути, порочные желания и чистые сердца, красивые речи и переполненную смрада работу.              Они видели все здесь. Чувствовали ускользающие от других детали, мерцающие в такт биению разбитых, несчастных сердец, осознавали присутствие незримых и искалеченность выступающих. Знали возможный результат каждого сражения еще до того, как представители Червелло обозначили собственное присутствие, а также отмечали самую простую истину – со стороны юных небес не выступало ни одного настоящего хранителя. И именно это было той причиной малого милосердия к личности, вышедшей за рамки правил.              Их шаги разрывают тишину, задержавшуюся после появления неучтенного человека, угрожающе звуча, подчеркнутые шорохом плащей, подступающим туманом и холодом смерти, отбирающей крупицы воли у каждого неосторожно вспыхнувшего. И направленные оружия и взгляды совершенно не смущают тех, кто гуляет по грани, отражая ненависть и любовь самой сути маленького мира.              - Назовите причину вашего вмешательства. – голос звучит искаженной мелодией, потерявшей в белом шуме четкость, несмотря на то, как легко угадываются фразы, они кажутся чем-то эфемерным, ускользающим и пустым, словно и вовсе не были произнесены вслух.              Ладони, укрытые белыми перчатками, тянуться вверх, и звенья цепей показательно шумят, обозначая намеренье и возможное наказание за ложь или зря изломанную черту подчеркнутых клятвами правил…