Путь Кристины.

Она шла позади, тяжёлый промокший подол путался в ногах. Путь наверх был долгим и на лошади, а уж тем более, пешком. Рауль тоже устал, его шаг заметно изменился. Он всё ещё напевал что-то нежное и лирическое себе под нос, но больше не говорил с ней, только держал за руку. Издалека доносился странный шум, то ли с улицы, то ли из глубины здания. Эхо шагов и звук капающей воды мешали понять, что же это. На периферии сознания возникали мысли о том, на что похож этот шум или гул. Но было не до того. Она шла, погружённая в свои думы. Вот ведь не ожидала такой перемены в собственной душе и уж точно не была к этому готова. Когда они плыли в лодке по закоулкам затопленного подвала, ощущение избавления просто кружило голову. Закончится кошмар, который длился последний месяц. А то и больше, вспомнить бы, когда случился этот злосчастный маскарад... Да, настроение было восхитительно новое и непривычное. Они свободны, впереди иная, светлая, безоблачная жизнь, - последнее было так желанно. Неужели они не заслужили хоть немного счастья. Они пели друг другу, держась за руки, лодка качалась в такт словам. Даже своды стен будто бы стали светлее. Удивительная субстанция - человеческое сознание. Стены были всегда просто камнями с плесенью, но настроение окрашивало их в краски рассвета. Потом Рауль причалил к берегу и помог ей выбраться из лодки. Начался долгий подъём по тёмным сырым коридорам. И здесь ее, что называется в обиходе, "накрыло". Тяжесть и холод где-то в середине грудной клетки. Хм, возможно, сердце как раз там. С каждым шагом наверх это усиливалось. Она не могла понять, с чего возникло это чувство. Да и чувство ли, вот в чем вопрос. Уж чувств за этот год она "вкусила" достаточно. Несмотря на юность и, в общем-то, неопытность (глупо было с этим спорить), она могла различать движения души. Может быть, в ней проснулась кровь северной родни и способность к анализу. Может, пример отца... Да, отец. Что бы он сказал обо всей этой истории? Однако, как хорошо проветривает голову долгая пешая прогулка. С каждым шагом рассеивалось возбуждение и эйфория. И правда без прикрас медленно вставала перед глазами. Воспоминание об отце подействовало как холодный душ. Эти 10 лет с его смерти она страшно тосковала. Так не хватало его поддержки, его понимания, его способности принимать правильные решения. И строгости, и нежности, и заботы. И только сейчас она осознала, что, в общем-то, не так уж хорошо хранила память о нём. Оплакивая своё одиночество, она ни разу не подумала, а что за человек был её отец. Что он хотел ей передать, а ведь он учил её чему-то. Учил не алфавит разбирать и ноты (хотя выглядело именно так), он учил её жить. Его собственные поступки всегда были продиктованы стремлением к истине и милосердием к людям. А к себе он был очень строг. Взгляд отца на фотографии всегда был полон нежности и заботы. Но сейчас она бы не смогла посмотреть ему в глаза. Коридор резко повернул, вдали показалась арка выхода. Минут через 5 они, наконец, выйдут во внутренний двор театра, как раз на задворки конюшен. "Никогда не поздно просить прощения," - любил говорить отец. Так вот что это за тяжесть в груди, это же совесть. Та нежеланная собеседница, которую последнее время она упорно старалась не замечать. Всё, Кристина, хватит. Довольно прятаться за других и перекладывать ответственность за свои поступки на чужие плечи. Папа отнюдь не гордится тобой. При этой мысли она мрачно усмехнулась. Пора перестать юлить и обманывать саму себя. Да, переплетение событий и страстей прошедших месяцев казалось неразрешимым. Да, не всё от неё зависело, глупо брать на себя ошибки всех вокруг. Но кое-что было и в ее руках... К сожалению, правда обычно очень проста, а любые сложности от лукавого и лукавства. Всё по сути предельно ясно и весьма неприглядно: у неё был верный друг, чьей поддержкой она пользовалась много лет, и она его предала, когда он стал неудобен. Перед глазами встало измученное лицо, и глаза, наполненные кровавыми слезами. Ах, ей же было страшно... Ах, он безумен, кажется... Она же такая маленькая, хрупкая и беззащитная, а ещё очень нежная и впечатлительная... Эти оправдания звучали тошнотворно. Но, может, она не права? Зря "копается" в себе? Ну, как сложилось, так сложилось. Все живы, она верна жениху и данному ему слову. Зачем эти самоистязания? Кристина внезапно остановилась. Нет, нет, что-то не то в этих умозаключениях. Всё совсем не так. Допустим, сегодня она не могла поступать иначе. Её роль была определена, Рауль ей доверился, и она не могла его подвести. До этого тоже всё было логично. Их дружба, поддержка, помолвка. Она в очередной раз прокрутила в голове все события этих месяцев. И застонала. Ну конечно, вот где ошибка. Не нужно было соглашаться участвовать в ловушке для Призрака. Все остальные происшествия, и до, и после, можно было оценить по-разному. Но не это решение. Она с самого начала сомневалась в нём, но послушаться практичного Рауля было куда проще, чем думать своей головой. "Отец, тебе должно быть стыдно за меня. Последний раз на кладбище я просила тебя отпустить меня. Говорила, что больше не могу тосковать. Нет, нет, тосковать я больше и не буду, но и с тобой расставаться не собираюсь. Мне не тоскливо, мне стыдно перед тобой. Я так жестока и так безвольна. Если ты в раю, вспомни обо мне. В глазах всех я бедная пострадавшая добросердечная девушка. Но перед тобой обнажается истина, - твоя дочь жестокая, безответственная *******... ну, ты и сам всё понимаешь." - Кристина! Она подняла голову и увидела, что Рауль стоит перед ней и с тревогой вглядывается в лицо. Нет, так дальше не пойдёт. Пора остановиться. Она не пойдет до конца как Иуда. Был же ещё Пётр, который не знал, как исправить содеянное, но не постыдился плакать и просить прощения. Будь что будет. - Рауль, прежде чем кончится этот коридор, удели мне минуту. По его взгляду стало видно, как удивил и даже поразил его этот спокойный тон. Она сама удивилась прозвучавшему в голосе отзвуку стали. - Выслушай меня и прими к сведению. Всё закончилось хорошо. Я рада, что ты жив. Ты очень хороший человек, ты много для меня сделал и помог мне пережить трудное время. Но дальше ты пойдёшь один. Не говори ничего, слушай дальше, - она подняла руку, пресекая возражения. - Мне нужно вернуться, у меня есть неоконченные дела. И не знаю, увидимся ли мы с тобой. Поэтому на всякий случай я расторгаю нашу помолвку. Да, расторгаю. Ты справишься с этим, и я справлюсь. И, - последняя фраза прозвучала тихо и особенно весомо, - не вздумай меня останавливать. Рауль смотрел на её холодное и властное лицо. Что с ней, такую Кристину он не знал. Да она и сама была удивлена своему голосу, своим словам и манере. Жёстко прозвучало. Он этого не заслужил. Но эта жёсткость была ей необходима, она и адресована-то была больше ей самой, ее слабой, бесхарактерной части души. - Кристина, ты... - Рауль сглотнул, пытаясь выговорить слова, которые язык отказывался произнести. - Ты...вернёшься к этому чудовищу? - Рауль, - она снова усмехнулась, и на этот раз довольно горько. - Поверь мне, Рауль, самое страшное чудовище в этом театре - это я. Она стремительно подошла, встала на цыпочки, легко поцеловала его в щёку, и, воспользовавшись его замешательством, развернулась и быстрым шагом направилась в глубину подвалов Опер'а Попьюл'ар. *** Бежать по сырому скользкому полу было трудно, подол намок окончательно и захлёстывался вокруг ног. И чем ниже спускалась Кристина, тем громче раздавался странный шум. Перед очередным поворотом, когда по влажному воздуху стало ясно, что озеро рядом, она остановилась перевести дух и прислушаться. Так вот что это за звуки! Там внизу люди, и причем, их немало. Крик, грохот и гвалд разносились эхом под сводами необъятного подвала, бывшего столько лет царством ночи, одиночества и местом рождения дивной музыки. - Да где он?! Тащи это сюда! Ух ты, золото! А зеркала-то все разбиты! Куда он подевался, гильотина уже скучает! А я эти подсвечники приберу себе, пожалуй! Кристина похолодела. Её сил хватило на принятие решения, на бег вниз обратно, но на встречу с разъярённой толпой не хватило бы и мужества трех Раулей. Голова закружилась, она прислонилась к мокрой стене. Неужели она вернулась зря... Неужели совершила очередную ошибку, и на этот раз точно непоправимую. Вернуться обратно к Раулю, - исключено. А что делать сейчас, совершенно не понятно. Может, выйти к этим людям и посмотреть, что там происходит? Она выпрямилась и подошла к повороту коридора, чтобы выглянуть из-за угла. В это мгновение чья-то рука зажала ей рот, и кто-то, крепко обхватив девушку за талию, увлёк её в тёмный боковой проход. - Не знаю, зачем ты вернулась, но этот пьяный сброд - плохая компания для юных девиц, - яростно прошипел на ухо голос, который она узнала бы из тысячи. - Может, их общество приятнее моего, но я не отпущу тебя сейчас. Отправить тебя в толпу - очередная идея Рауля? Даже не пытайся вырваться. Или ты сама хотела вместе с рабочими сцены поглумится над жилищем Призрака Оперы и, может, прихватить что-то на память? Какие жестокие слова. Она забыла, как он может быть колок. В душе зашевелилось негодование. Да как он смеет! А что ты хотела, Кристина? Наплевав человеку в душу, буквально растоптав его, ты ждёшь теперь нежности и доброты? Очень мило с твоей стороны. Забудь свои обиды, спрячь подальше своё самомнение, ему тут не место. Ты виновата, и ты вернулась просить прощения, и думай только об этом. В конце концов, разве ты его не знаешь? Чем резче он в словах, значит, тем больней у него на душе. Она подняла руку и прикоснулась к пальцам, зажимавшим ей рот. Хватка тотчас ослабла. Она взяла его руку в свою, помедлила и поднесла её к губам. Сверху позади послышался вздох. Кристина понимала, что никакие слова не загладят той раны, которую она нанесла ему. Да и не было у нее в душе слов, которые могли бы быть соразмерны её раскаянию. Она стояла и плакала, целуя его руку. Сколько так продолжалось, минуту, час или день... В какой-то момент она подняла заплаканные глаза и увидела в темноте перед собой очертания фигуры бывшего Призрака Оперы. Кристина сделала шаг вперёд, уткнулась лбом ему в грудь и зарыдала в голос. Хорошо, что шум и крики мародёров перекрывали все возможные звуки. Кристина стояла, обхватив его шею руками, и, содрогаясь от рыданий, пыталась сказать что-то, вроде "прости, прости, прости", и не могла совладать с голосом. А он поддерживал её за плечи, гладил по голове и шептал: "Тихо, тихо, ангел музыки здесь. Не бойся, я никому не дам тебя обидеть." До утра из театра выносили нужное и ненужное, гасили остатки пожара и пытались пресечь грабёж. Никто не заметил, как со двора выехала лошадь. Рослый наездник правил одной рукой, другой придерживал перед собой прильнувшую к нему закутанную фигуру то ли женщины, то ли подростка. Бродяга, прикорнувший на ночлег в проулке, заметил только стук копыт и взметнувшийся чёрный плащ, на мгновение закрывший небо и зарево пожара над Опер'а Попьюл'ар.