Конец

То, что Чонгук изменился, было сложно не заметить. Его стиль в одежде, музыка в его плейлисте, количество татуировок, растущее в геометрической прогрессии, пирсинг и это лёгкое раздражение в голосе, когда Совон обращалась к нему с какой-то просьбой. Ему стало трудно выделять для неё свободную минутку в свой выходной, хотя до этого он всегда находил возможность пересечься с ней после репетиций. Его не пугала перспектива забираться через окно в её комнату в общежитии, кушать исключительно разбухший, нагретый во второй раз рамён и довольствоваться быстрыми поцелуями в её постели, пока соседка бросалась в них подушками. Но теперь Чонгук другой. У него есть деньги, новые крутые друзья, популярность и репутация. В его плотный график Совон никак не втискивается, во сколько бы раз не складывала саму себя, как бы ни пыталась вклиниться — ей больше нет места в жизни Чонгука. — Ты снова не выключил свет, — по привычке говорит она, краем глаза замечая, как Чонгук останавливается в дверном проёме, так и не войдя в комнату, а потом цокает языком и на пятках разворачивается обратно к ванной, громко хлопая ладонью по выключателю. — С тех пор, как ты переехала сюда, пытаешься превратить квартиру в пещеру, — он бурчит не просто с раздражением, а с откровенным негодованием, — никакого света, никакой воды, даже повесившейся мыши в холодильнике. Холодно, голодно, темно и дёшево. Совон заставляет себя усмехнуться, выпуская из рук ленты, которые около четырёх часов завязывала в банты до прихода Чонгука, потом ещё минут двадцать, пока он перепроверял пустые кастрюльки и торчал в туалете с телефоном. Он нарочно уходил поговорить с друзьями и коллегами подальше, а поскольку квартира была однокомнатной, единственное место, где Совон не могла слышать его смеха и участия в обсуждении предстоящего концерта, на который он отправлялся с мемберами, являлась ванная комната. Совон была готова поклясться, что за дверью он много улыбался, но как только вышел к ней, к нему вернулось привычное скептическое выражение и вечно поджатые губы — по крайней мере, до тех пор, пока он не лез к ней с поцелуями. — Но разве это не лучше общежития? — она пересела с пола на диван, подзывая Чонгука к себе. Пока он перебирался через коробки с бантами, которых за эту неделю Совон успела завязать не меньше тысячи, покачивал головой. — Поверить не могу, что узнаю последним, что ты больше не трейни, — это должно было волновать его меньше всего. — Ты же почти дебютировала… — Снова «почти». Таких «почти» в жизни Совон было целых три. А потом компания выпускала одну мужскую группу, вторую мужскую группу, потом интернациональную группу, в которой Совон из Пусана не было места… А счета за проживание накапливались. Чем дольше она оставалась просто трейни, с подработкой на полставки и не то что «неоконченным высшим», а «никаким высшим», другие, более молодые девушки дебютировали. Совон чувствовала себя бесполезной, бесталанной и теперь без Чонгука. Она смогла бы на пальцах сосчитать все разы, что они показывались вместе на улице с две тысячи пятнадцатого, когда у них всё только начиналось, когда его группа не была настолько популярна, и когда первым, с кем он делился своими достижениями, была Совон. Их отношения заболтались сами по себе. Совон заматывала их скотчем, подливала суперклея, а Чонгук уезжал в тур на полгода, возвращался чуточку другим и у них ничего не клеилось. Она ненавидела осознавать, что для того, чтобы увидеть своего парня, ей надо открыть Youtube и включить с ним фанкамы. Или ловить его трансляции, на которых он широко улыбается, болтает непринуждённо, поёт и в миллионный раз признаётся в любви своим фанатам, не удосужившись хотя бы раз в месяц написать эти три несчастных слова Совон. — Но может в этот раз всё было бы по-другому, — Чонгук падает на диван, правую руку убирая на спинку и обхватывая плечо Совон тёплой ладонью. От него пахнет дорогим одеколоном. Немного непривычно, но ему подходит. — Хотя… Ты вряд ли справилась бы. Ты легко устаёшь, любишь поспать и твои танцы… Он замолкает, замечая, как Совон прикусывает нижнюю губу, впиваясь в неё зубами до вдавленных следов. Ему хочется прокомментировать всё: её причёску, её пение, её реакцию на замечания. Она очень обидчивая и принимает всё близко к сердцу. Но на самом деле это так, только когда говорит Чонгук. Она поддерживала его несмотря ни на что: когда его танцы не были так идеальны, когда он сомневался в чём-то или упрекал себя за ошибки. Вокруг всегда было достаточно людей, готовых ткнуть в него пальцем и рассказать, что с ним не так, и Совон хотелось показать Чонгуку, что она на его стороне. — Не дуйся, — он треплет её по волосам, после опуская руку на её затылок и наклоняясь к ней за поцелуем. Пирсинг на его нижней губе звякает при столкновении с зубами девушки, и он выдыхает со стоном ей в губы, торопясь углубить поцелуй. Его язык проскальзывает в её рот, он придвигается как можно ближе, заставляя диванные пружины скрипеть. Он даже целуется как-то иначе, подталкивая Совон к безумному вопросу — с кем он успел попрактиковаться? Он отстраняется слишком неожиданно и быстро, со звонким чмокающим звуком, а потом отворачивается в сторону, вынимая из кармана джинсов телефон. Он вибрирует в его руке, а губы Чонгука постепенно растягиваются в широкой ухмылке. — Чонгук, — Совон легонько тянет за рукав мужской рубашки, оголяя плечо, забитое татуировками. Её мама всё ещё не верит, что они настоящие. — Минутку, — он отмахивается, одёргивая плечо и натягивая рубашку обратно, пока Совон терпеливо ждёт его возвращения из виртуального мира. Делиться с ней подробностями своих переписок он и не думает. — Кто-то написал? — спрашивает она, борясь с обидой в голосе. Разумеется, ему постоянно кто-то пишет, у него сотни, если не тысячи знаменитых друзей, которые с радостью выберутся с ним в люди, покрасуются перед папарацци и не станут причиной вселенского скандала, как это может быть с Совон. Чонгук допечатывает сообщение, совершенно не слыша её вопроса, а потом глупо переспрашивает, впоследствии возбуждённо начиная болтать о том, сколько ещё пирсингов ему хотелось бы сделать, но директор не позволит на лице. Ему действительно нравится это и он готов чуть ли не соски проколоть, при условии, что будет снимать пирсинг на время выступлений в облегающей одежде. — Ты реагируешь как моя бабушка, — его возбуждение постепенно перетекает в возмущение. — Почему тебе непременно нужно всё испортить своей неоднозначной реакцией? По-твоему, мне нужно остановиться? Он заводится на ровном месте, а сердце Совон трещит по швам. Оно у неё всё в стежках, и после примирений с Чонгуком у неё добавляется минимум по одному. — Я этого не говорила, — в свою защиту она руки поднимает, давая понять, что сдаётся прямо сейчас. — Да, — фыркает Чонгук, — но ты постоянно закатываешь глаза. — Так же, как это делаешь ты, — буркает она, не подумав. Вот теперь в жилом комплексе точно будет вселенский скандал, и пусть о нём никто, кроме Совон и Чонгука не узнает, земля под их ногами содрогнётся. — Что ты сказала? — он прищуривает глаза, выглядя пугающе холодным. Совон тянется к нему, пытаясь взять его за руку, но он отсаживается дальше и начинает играть желваками, глядя на неё в ожидании ответа. И кто из них ещё обидчивый? — Ты постоянно закатываешь глаза, — она не то защищается, не то оправдывается. — Когда я просила тебя помочь с переездом, когда нужно было съездить к отцу, когда лампочка перегорела и… — Это твой переезд, Совон, — он стискивает зубы, — твой отец и твоя лампочка. Ты просишь меня делать идиотские вещи, даже когда я в туре. И ты что, не можешь нанять кого-то, кто вынесет твои чёртовы коробки? А лампочка… Даже безрукий смог бы выкрутить перегоревшую и вкрутить новую. Совон часто моргает, чувствуя, что вот-вот может расплакаться из-за его слов. Она никогда не пытается нарочно его напрягать, по мелочам вообще не обращается, а насчёт лампочки спросила только потому, что он всё равно оставался у неё на ночёвку и мог бы потратить две минутки своего драгоценного времени, спокойно дотянувшись с табуретки, в то время как Совон нужно где-то одолжить стремянку, чтобы достать до люстры. Выговорившись и шумно выдохнув, Чонгук смотрит на Совон с недоумением с секунду, осмысливая, что его слова могли прозвучать грубее, чем он рассчитывал. — Прости, — бросает он пренебрежительно, без доли должного сожаления. Его извинения ничего не значат. Они такие же неискренние, как слова директора о том, что ему жаль отпускать Совон. Она посвятила полжизни агентству, а получила огромный кредит и подработку с этими бантами. Она отдала своё сердце Чонгуку, а он вернул от него лишь кусочек. — Из-за тебя я иногда теряю терпение, — признаётся он чуть более расслаблено, чем во все их разговоры до этого. Чонгук не заслуживает её всплеска обиды, он замечательный парень, трудолюбивый, упрямый, лучший и он, конечно же, может делать со своим телом всё, что ему хочется, как и говорить всё, что ему взбредёт в голову. Но Совон всё чаще кажется, что он превращается в того, кого она могла бы ненавидеть. Это не её ошибка, и не его, просто время летит вперёд без передышки, попутно меняя всё вокруг, в том числе и Чонгука. — Я… — Совон опускает голову, давясь последующими словами. — Не узнаю тебя, Чонгук. Словно ты и не ты вовсе, словно я тебя больше совсем не знаю. Ничего в их нынешних отношениях не похоже на то, что было у них семь лет назад или пять. С каждым прожитым днём они всё дальше друг от друга. — Зато ты всё та же, — его голос обрушивается на её уши громом, а взглядом он бросает молнии. — Всё те же нулевые перспективы, всё то же нытьё, всё то же «выключи свет». И то, что ты сменила комнату, ещё не значит, что ты круто изменила свою жизнь. Он хочет сказать больше, у него крутится на языке, а дыхание утяжеляется, когда ему приходится сдерживаться. Потому что у Совон глаза на мокром месте. Слёзы она смахивает со щёк ладонью, не желая «ныть» ещё больше. — Ну прости, что только у тебя вышло пробиться из маленького агентства в огромный мир, — её голос предательски дрожит, — что только твоя группа настолько популярна и только ты гребёшь деньги лопатами. Прости, что заставляю тебя приходить в эту пещеру и прошу поменять мне лампочку, ведь твои золотые руки созданы исключительно для микрофона. Прости, что… Она замолкает, когда Чонгук хватает её за плечи, хорошенько встряхивая. — Совон, — его чёрные брови чуть хмурятся, — хватит обвинять меня в том, что я чего-то добился, а ты — нет… Он столько раз плакал на сцене, перед фанатами, очень благодарный им, и он множество раз утешал своих мемберов, когда плакали они, но Совон ему утешить не хочется. Она достала его своим поведением и он бесится, когда она просто плачет, вместо того чтобы что-то делать со своей жизнью. И что вообще значит её «Я тебя больше совсем не знаю»? Чонгук это просто Чонгук. Повзрослевший, да, пересмотревший свои приоритеты и цели, но он всё так же стремится к чему-то, отказываясь топтаться на месте. А Совон постоянно тянет его вниз, в те года, когда всё не было так хорошо, как сейчас. — Извини, — он внезапно морщится и вздрагивает, слишком задетый настигнувшей его мыслью. Его извинение впервые за долгое время звучит как извинение. Он смотрит на Совон испугано, вглядываясь в её заплаканное лицо. Такое знакомое, любимое лицо, и ему самому плакать хочется. — Прости, Совон. Я не это хотел сказать… — Это, — она убирает его руки, а когда он снова тянется к ней, и вовсе встаёт с дивана. — Ты не мог бы уйти, пожалуйста? У меня есть работа и другие… Она осекается, когда Чонгук обхватывает её плечи сзади, заключая в крепкие объятия. Подбородком он утыкается в плечо, нежно целует её за ушком, прижимаясь ещё ближе и жмурясь от того, что в носу щиплет от вероятных слёз. Он забрался так высоко не только благодаря себе, но и ей. Если бы не Совон и её поддержка, если бы не её ободряющие сообщения в моменты, когда Чонгуку было особенно тяжело, когда ему было плохо и хотелось сдаться, он мог бы не быть тем, кем он является сейчас. У него по-прежнему в животе всё переворачивается, стоит ему вспомнить, как она примчалась к нему посреди ночи после того, как он в смс упомянул, что слёг с температурой. И сколько раз она жертвовала своими репетициями, чтобы помочь ему. И с каким трепетом он вспоминал их неловкие разговоры по видеосвязи. И то, как она шептала ему на ухо слова любви, когда они тайком пробирались в общежитие парней, пока все были заняты, чтобы иметь возможность немного побыть только вдвоём. — Я люблю тебя, — его отчаянный шёпот переходит в быстрые и такие же отчаянные поцелуи, — Совон, я люблю тебя. Обещаю, что больше не заставлю тебя плакать. Её руки опускаются, но не потому что она сдаётся на его уговоры и верит в его обещания, а потому что она вообще сдаётся. Ничего ведь не будет как прежде, и Чонгук может хоть тысячу раз сказать, что изменится, но это не сделает их ближе. Их отношения как та перегоревшая лампочка, которая под самым потолком — слишком высоко, чтобы дотянуться и исправить. Так и приходится жить в темноте. — Не нужно, — она высвобождается из рук Чонгука, разворачиваясь к нему лицом и опуская ладони на его плечи. Её глаза всё ещё красные, нос слегка опух и она смотрит с такой печалью, словно ей жаль за то, что она собирается сказать. — Чонгук, давай прекратим. Позже плохо будет только ей. Чонгук окружён таким количеством людей, что они не дадут ему скучать или сожалеть. Он запросто найдёт себе новую девушку и, возможно, она будет разделять его нынешние увлечения. И только Совон придётся разгребать свою жизнь, затянутую серой паутиной и укрытую толстым слоем пыли. Ей придётся делать вид, что Чонгук просто тот парень из телевизора, радио или Vlive, а время сделает так, что ей и притворяться не нужно будет. И позже, когда она кому-нибудь по глупости ляпнет, что когда-то встречалась с Чон Чонгуком из той популярной группы, её засмеют и скажут не выдумывать. — Давай не будем больше встречаться? — она вытирает слёзы, щекочущие подбородок, плечом. — У тебя впереди ещё армия, контракты, концерты, а у меня нет больше сил ждать тебя. Тебе может показаться, что я ною, но я по-настоящему устала. Устала гнаться за тобой, оставаясь на месте, выбиваться из сил, стараясь удерживать наши отношения, накручивать себя из-за того, что ты можешь быть где-то с кем-то, пока я здесь. — Нет, Совон, — он быстро качает головой, — пожалуйста… — Ты делаешь мне больно, — и далеко не впервые, — а отношения, которые заставляют чувствовать себя так, неправильные. Клянусь, ты можешь не беспокоиться обо мне или том, что я кому-нибудь расскажу. Делать Чонгуку больно в отместку она не намерена. Она любит его сильнее всех. — Я больше не знаю тебя, Чонгук, — вкладывая в те же слова другой смысл, она не может прекратить плакать, потому что прощаться с ним грустно, потому что её сердце всегда у него и вернуть его невозможно, как и всё то время, что они потратили — возврату не подлежит. — Мы просто никто друг другу. Уже через несколько дней он улетит, ведь впереди премия, запланированный концерт, встречи с друзьями и камеры. Эти камеры, перед которыми ему придётся улыбаться, шутить и вести себя так же, как привыкли все остальные. Потому что они не должны прийти к тому же заключению, что и Совон. Как бы сильно Чонгук ни изменился на самом деле, что бы ни творилось у него в душе, его репутация — как и репутация его группы — важнее. Он поджимает губы, зубами цепляя кольцо в нижней, и поспешно вытирает слёзы со щёк Совон. Они не должны расставаться на плохой ноте, у них было слишком много хорошего, чтобы бросить всё в такой момент. — Напиши мне, — просит он, — если тебе нужна будет помощь. С переездом, отцом, деньгами или лампочкой. Он предлагает ей только сейчас, но не потому что чувствует себя виноватым, а потому что отпускает ситуацию. Совон будет лучше без него, она сможет делать что-то для себя, в своём темпе, не глядя на Чонгука. Ей не придётся его ждать, а ему осторожничать. Они не вернутся к прошлой жизни, они смогут двигаться вперёд, дыша полной грудью. И это подкупает. Не столько ради себя, сколько ради неё. — Я напишу, — лжёт она, отходя в сторону. — Иди, у меня много дел. Чонгук задерживается ещё на минуту, окидывая взглядом комнату, диван, на котором они сидели, крохотный коридорчик, ведущий в кухню, и приоткрытую дверь ванной. Он не верит, что когда-нибудь снова окажется здесь, но окончательно понимает это только после того, как Совон закрывает за ним дверь на ключ. Стоя на этаже, он слушает, как за стеной она передвигает коробки, как у кого-то из её новых соседей пищит духовка или микроволновка, и не может сдержать прерывистого выдоха. Это нормально, что он не чувствует себя лучше, уходя от неё сейчас? Что почти семь лет отправляет в корзину, чтобы чуть позже очистить и её, освободив место для чего-то другого. Постояв ещё чуть-чуть, он натягивает маску и кепку, направляясь к лифту и до конца не понимая, как они пришли к этому. Из глубоких размышлений его вырывает вибрация телефона. Его сердце немного подпрыгивает в груди, когда в самом верху он видит сообщение в чате с Совон. Уведомление о том, что она его заблокировала. А ещё через секунду сообщение от Тэхёна, который спрашивает, что им лучше заказать на ужин. И Чонгук подключается к обсуждению хороших ресторанчиков в Сеуле, посылая смеющиеся до слёз смайлики, голосует за курицу и рис, полагая, что сегодня ни кусочка съесть не сможет, так всё сдавливает в груди. Но это ещё ничего, так, репетиция, одна из тех многих репетиций, что были и будут в его жизни. А если он вдруг даст слабину, вовсе не являясь тем бесчувственным, грубым Чонгуком, которого себе нафантазировала Совон, он всегда сможет сослаться на то, как тронут любовью фанатов, и оплакивать свои завершившиеся почти семилетние отношения, не боясь осуждения.