Часть 9

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ЧЕМ ДАЛЬШЕ, ТЕМ СТРАШНЕЙ. Яркий свет, решительно убивает приятные, безмятежные сны. Просыпаться, думать, понимать что я все еще взаперти. Не хочу! Я накрываюсь одеялом с головой, поворачиваюсь к стене, воздух быстро кончается. Я вытаскиваю нос, подглядываю одним глазом… Со стены, у самого лица, на меня пристально глядит, деловито шевелит усами, отвратительный, рыжий, огромный таракан. С диким визгом, я пулей вылетаю из кровати, отмахиваюсь подушкой, отпрыгиваю назад, на кого-то налетаю. За спиной что-то обрушивается, катится по полу. В это время таракан галопом бежит по кровати, достигает края, подергав усами, спрыгивает и, к моему непередаваемому ужасу, на двух маленьких рыжих крылышках благополучно перелетает на пол и приземляется у моих ног. С боевым криком я хватаю тапочек обеими руками, подымаю его над головой, и обрушиваю на насекомое. Только увидев жалкое пятно на линолеуме, я могу спокойно выдохнуть и обернутся. Незнакомая мне сестра крутит пальцем у виска: –Дурдом! Я с победным видом осматриваю поле битвы: по всему полу валяются бутыльки, таблетки, шприцы, медсестра собирает их на деревянный лоток, как у коробейников в кино. Шприцы большие, стеклянные, уложены в железные коробки. Уже в который раз, мне кажется, что в этом месте время остановилось, застряв где-то в послевоенных годах. –Уколы? – удивляюсь я, – вчера же их не было. –Вот именно, не было, – соглашается сестра, – нечего было колоть, мы и не кололи. Женщина она неприятная, с крупным носом, большими ушами, руками, ногами; в старом, застиранном, явно малом ей белом халате с засученными рукавами. Она почему-то напомнила мне, колоритного палача из средневековых сказок. Все мои подруги по заключению восседают на своих заправленных кроватях, уже одетые и причесанные, словно проснулись давным-давно. Сестра ставит свой латок на Иркину тумбочку, достает из своих железных коробок шприцы, ампулы. К моему удивлению, все настроены благостно. –Мой церебрализинчик , – радуется Пуся, словно встретила старого друга. –Моя валерьяночка, – в тон ей вторит Ирка. Можно подумать, они даже рады лечению, только Лена, на мой взгляд, ведет себя адекватно. Она брезгливо морщится и честно признается: –Терпеть не могу церебрализин, он плохо рассасывается. Я вообще не люблю уколы. –Люблю, не люблю, – ворчит сестра, – подставляй задницу. Уколы она ставит размашисто, отчаянно, словно мстит за давние оскорбления. И почему процедурные сестры так не любят своих пациентов? Я искренне радуюсь, что экзекуция меня не касается. После ухода палача в белом халате мы мирно стучим алюминиевыми ложками по своим железным мискам, борясь с сильным желанием вылить кашу в раковину. Так есть хочется! Но каша все равно, совсем не похожа на еду. День медленно плетется дальше. Как обычно, Пуся радостно прыгает на кровати. Я пытаюсь пристроиться на краешке своей, принять удобную позу, но снова и снова скатываюсь по растянутой сетке вниз. –Теперь понятно, как эти кровати приобретают свою форму, – замечаю я, кивая на Пусю. – Интересно, кто лежал здесь до меня? Наверняка, такая же любительница попрыгать. Узнать бы, где она теперь. –Здесь лежала очень милая дама, – живо реагирует Маша. – Ее выписали перед самым твоим приходом. Теперь она поселилась в розовом домике. –Что еще за розовый домик? – настораживаюсь я. Верка весело подключается к разговору, как-то недобро усмехнувшись: –Ну, розовый домик, разве ты не знаешь? Возле каждой больницы есть такой маленький домик для самых любимых пациентов. Я ничего не понимаю: –О чем вы говорите? Это какая-то шутка? Лена вздыхает устало и объясняет по-человечески, серьёзно и даже грустно: –Они говорят про морг. Его обычно устраивают в отдельном маленьком домике, и неизвестно почему, всегда белят в розовый цвет. –Она что умерла?! – я вскакиваю от возмущения, – до меня здесь лежал труп?! –Успокойся, успокойся. Они пошутили, – уверяет Лена. – Пациентку лежавшую на твоей кровати просто выписали домой. Я спокойно вздыхаю, опускаюсь обратно на свою кровать, и как всегда проваливаюсь, чуть ли не до самого пола. Только я успеваю подумать, что Лена нормальный приятный человек, как она встает, набрасывает на плечи покрывало и раскинув руки словно крылья начинает плавно кружиться по комнате. Я гляжу на нее с недоумением. –Обычное дело, – бросает Маша. – она думает, что она моль и может летать. –Ерунда, какая-то, – не верю я. – Чего ради ей так думать? –Говорят, она свихнулась после дефолта. Прямо перед тем как накрылись все вклады, ее муж продал машину, гараж и дачу, они собирались переезжать в теплые края. Само собой, до поры положили все деньги в банк. Узнав, что обратно ничего получить нельзя, она и стала молью. Это еще что, порой ей кажется, что за ней с мухобойкой гоняются сам Ельцин и Гайдар. Во, во, смотри, начинается. «Моль» резко поворачивается и мечется по палате. Она запрыгивает на кровати, на колченогий стульчик, на тумбочки. Ее движения полны ужаса. Накрывшись с головой своими «крыльями», Лена наконец затихает. –«И такая дребедень каждый день», – смеется Маша. – Психи, что с них возьмешь? После обеда, объявляют сон час, для меня это полная неожиданность. –Я здесь уже третий день, почему вчера не было никакого сон часа? – недоуменно спрашиваю я у сторожил. Маша охотно объясняет и это. –«Элементарно, Ватсон». Вчера были спонсоры, ради этих толстых дядек изменили весь режим. А позавчера, ты явилась как раз после сон часа. Все очень просто. –И долго продолжается этот ваш сон час? – уныло интересуюсь я. –Три часа, – радостно откликается Верка. –Я не смогу спать так долго! – Заявляю я. –Сначала все так говорят! … Я поправила белый передничек, оглядела себя в старенькое мутное зеркало. Оттуда на меня смотрела миловидная девушка, в темно – коричневом платье горничной. –Как хорошо, что меня взяли на эту работу. Спасибо, тебе господи, – тихонько прошептала я, – хозяйка такая молодая, элегантная, утонченная, говорят, она танцовщица, человек искусства. Такая не станет слишком придираться и бить слуг. Я снова любовно оправила свой передник потянула воротничок за уголки. Труднее всего было замотать в тугую шишку, мои упрямые кудряшки. Вот одна опять выбилась над ухом. Я принялась ее поправлять, когда услышала громкий, но мелодичный приятный звон серебряного колокольчика. –Ой, госпожа Айсидора, – спохватилась я и бросилась из комнаты. Я вихрем влетела на лестницу, но все равно опоздала, мадам уже вышла из будуара, одетая для прогулки, торопливо натягивала перчатку. –Вы слишком медленно ходите, моя милая. В слугах я ценю стремительность, – рассмеялась она добродушно, – сегодня я вернусь поздно постарайтесь не опоздать с ужином. Она стала уже спускаться, а я заметила брошенный на ее кресле, длинный шелковый шарф. Наверняка она примеряла его, перед тем как одеть на прогулку. Я влетела в комнату, подхватила шарф двумя пальцами, аккуратно сложила на ладони и бросилась к госпоже вслед. –Мадам, мадам, вы забыли ваш шарф! Она обернулась, так грациозно, что с нее надо было бы писать картину. –Что? –Ваш шарф, мадам. Я на вытянутых руках подала ей струящуюся легкую материю. –Спасибо, милочка, я совсем забыла. А без него, мой наряд, был бы явно не полным. Она взяла свой шарф, обмотала вокруг шеи и элегантно перебросила через плечо, его длинный конец свисал до самого пола. Я проводила ее до двери. Приятный молодой человек, помог сесть ей в автомобиль. Размотавшийся шарф, длинным краем почти задевал пыльную дорогу за несшимся автомобилем… Мне страшно не хватает воздуха! Я открываю глаза – все плывет! Хочу кричать, не могу! Меня кто-то душит! Горло сжимают цепкие пальцы. Я пытаюсь отбиваться! Хочу отцепить от себя душителя… –Ты меня убила! Ты меня убила! – визжит кто-то. Меня спасают, разжимают смертельную хватку. Я хватаю ртом воздух, дышу как собака. Вокруг меня толпятся подружки по палате. А напротив двое дюжих санитарок с трудом удерживают кричащую и вырывающуюся Пусю. Пусю сразу уводят, я стараюсь придти в себя, трясу головой. Шея болит и противно хочется все время покашливать. –Чего это она? Вы что знакомы? – пристает с расспросами Маша. Я только отрицательно мотаю головой. Она разглядывает мою шею, констатирует уверенно: –Синяки останутся. Интересно, кого к нам теперь подселят? Бедная Пуся надолго переселится к буйным. –Так, она сюда больше не вернется? – хриплю я. –Не, не бойся, за такое ей точно сменят прописку. –А почему же, Ирку в тот раз не забрали? – недоумеваю я. –Я слышала, санитары определяют степень безумия по силе сопротивления. Чем сильнее псих, значит, тем меньше он собой владеет. Ирка Верку лупила-лупила, да все обошлось даже без синяков. А маленькая Пуся чуть не угробила тебя, и санитары с ней еле справились. Пену изо рта у нее ты видела?! Я только киваю, и очень радуюсь про себя, что сегодня можно будет заснуть не боясь не проснуться. И все-таки так странно и так жалко её. Вечер сменяет скучный длинный день, за решетками окон опускаются сумерки, крохотная полоска неба стремительно темнеет. Кирпичная стена какого-то строения, закрывающая всякую видимость из окон нашей палаты, становится непроглядно черной. Пора спать. Мы расходимся по кроватям, гаснет свет. Я ворочаюсь, кровать громко жалобно скрипит. Уснуть не могу, закрываю и снова открываю глаза. Наконец, я не выдерживаю, сажусь на кровати и тихонько зову: –Маша, ты спишь? К моему немалому удивлению, с соседней кровати доносится скрип, тяжелый вздох и решительный голос: –Нет, не сплю. Черт знает что! Со мной такого с роду не было. Все из-за полнолуния. –Сегодня полнолуние?! – удивляюсь я. –Еще бы, смотри какая дура на небе висит! Я поднимаю глаза, и действительно вижу, круглую, яркую луну, зависшую прямо напротив. Даже в палате стало светлее. –Вот, из-за нее-то, наши психи и бесятся. Еще классики писали, что в полнолуние у всяких чудиков обострение. –Но Пуся, напала на меня днем, – пожимаю плечами я. –Какая-то логика у тебя, прямо из анекдота! Можно подумать, луна реально исчезает, если ты ее не видишь! –И все таки, я не никак не могу понять, почему она на меня набросилась. Пуся совсем не похожа на Айседору Дункан. –Причем здесь Дункан? – удивленно спрашивает Мария, и тоже садится на кровати. Деваться мне некуда, приходится подробно рассказать ей свой сон. Маша восторженно слушает, не перебивает. –… а что было дальше ты и сама знаешь. –Ну и ну! – выдыхает Маша, – вот это история. Или вы смотрели один и тот же сон, но тогда…. Или все это просто совпадение. Не верю я в такие совпадения! Слушай, это же готовый рассказ! –Только слишком короткий, – замечаю я. –А можно я твою историю напишу? Я еще дополню, такого напридумаю. –Валяй! – охотно соглашаюсь я. –Такая история не должна пропасть, – воодушевляется Маша. – Я из нее конфетку сделаю! –Так и назовешь «случай в дурдоме»? – усмехаюсь я. – Кстати, я все не могу поверить, что ты могла добровольно сюда придти. –Конечно, не добровольно, – морщится Маша. – Я тоже здесь не по собственному желанию. Я собиралась совсем в другое место. –Куда? –На кладбище… сюда свозят всех, кого откачали после суицида. Я пыталась решить все проблемы разом. Теперь понимаю, насколько была не права. А ты тоже вроде не похожа на психа, так чего здесь торчишь? Я уже собираюсь начистоту выложить все свои тайны, но в палату заглядывает разъяренная врачиха, и страшно шипит, что все должны спать. Приходится соблюдать тишину. Мы ложимся, темнота и тишина делают свое дело, и я, наконец-то, засыпаю. Главным событием следующего дня становится прогулка. Мне и в голову не могло придти, что в подобных заведениях бывают прогулки. Но Маша заверяет меня, что очень редко, но такое все же случается. –И когда вы гуляли последний раз? – на всякий случай спрашиваю я. –Честно говоря, давным-давно, – признается Маша, – я так и не поняла по какому принципу здесь назначают дни прогулки. Буйных, я думаю, гулять не пускают. Мы ожидаем редкого события с радостью и опаской, я и вовсе не могу предположить, на что это похоже. Первая половина дня пролетает незаметно. Обычные, уже хорошо знакомые процедуры обходятся без приключений. И вот, нас строго предупреждают, что сейчас мы идем одеваться, и если что, прогулку вообще отменят. Мы клянемся вести себя образцово, нам приносят наши вещи. И вот он великий миг! Обшарпанная дверь открывается, здравствуй воздух, осень, свобода! Не тут-то было. Нас выпускают на небольшой кусочек земли, с четырех сторон затянутый металлической сеткой, словно загон для диких животных. Чахлая трава, пара убогих кустов, скамейка из гнилых досок – вот и все. Из кустов рванула какая-то рыжая дворняга, шмыгнула в угол ограды, и нырнула в незаметную ямку под сеткой. Свободная псина с громким лаем, весело размахивая драным хвостом, бросилась бежать прочь. Я с завистью смотрю ей в след. Поднимаю глаза вверх, надо мной бескрайнее небо. Не голубое, уныло серое, в мрачных рванных облаках, но такое огромное и прекрасное, после низких беленных потолков. Холодный, пронизывающий ветер, кажется мне подарком судьбы. Лена с Ирой усаживаются на скамейке, мы с Машей мечтательно смотрим в даль, где за ровным рядом облетевших тополей видна дорога, шмыгают туда сюда автомобили. Там свобода, там люди! А здесь за нами неусыпно следит грузная недовольная врачиха. Спрятав руки в рукава своей куртки, она стоит у нас за спиной, у двери в больницу. Погодка ей явно не нравится. Врачиха хмурится и поеживается. Тягучую нудную действительность резко прерывает неприятный звук. Врачиха за нашими спинами оглушительно чихает, сморкается, вздыхает и скрывается за дверью. В тоже мгновение, стоявшая как соляной столб Верка, одним прыжком пересекает нашу клетку и оказывается возле скамейки, сталкивает с нее Ирку с Леной, прыгает на сиденье. Одна из досок ломается, Верка набрасывается на нее, отламывает совсем и бросается с доской в руках к ямке, через которую выбралась собака. С озверелым выражением лица она начинает ковырять землю обломком доски, стараясь увеличить ямку. Мерзлая земля и щебень поддается ее напору, отверстие быстро растет и пять минут спустя Верка бросает свою доску, садится на землю и лезет под сетку. Ей удается легко протиснуться, она вскакивает на ноги и мчится к заветной дороге. Все словно застыв, смотрят ей вслед. Мне кажется, что это происходит во сне, а во сне можно все. Сердце у меня замирает, сама себя не помня, я подбегаю к яме, повторяю Веркин маневр, и завалившись на спину ногами вперед лезу под сетку. Я благополучно пробираюсь дальше, дальше и вдруг застреваю. Приходится отогнуть край сетки, для того чтобы освободиться. Я вскакиваю на ноги, не отряхивая джинсы и куртку бегу, что есть сил, следом за Веркой. Вожделенная дорога быстро приближается. Верка поворачивает куда-то в сторону и пропадает из виду. Я подбегаю к дороги, вижу притормаживающий перед остановкой автобус, машу руками, бегу к нему. Опаздываю, опаздываю! На мое счастье, водитель решил меня подождать. Влетаю на заднюю площадку, двери сразу закрываются. Я сквозь них последний раз вижу злополучную больницу. Держусь за поручень, поворачиваюсь к пассажирам. Сидящая рядом, бабка смотрит на меня недовольно и с подозрением. Я негромко, но так чтобы слышала не только она, объясняю: –На работу опаздываю, бежала на автобус, поскользнулась, упала. Я старательно нарочито неторопливо отряхиваюсь. Бабка потеряв ко мне интерес отворачивается к окну. Стою на задней площадке, смотрю в большое запыленное стекло. Автобус быстро едет вперед, подпрыгивает на колдобинах, а мое сердце скачет от радости. Хорошо, что никто сейчас не видит моего лица, растянутого счастливой победной улыбкой. Ни о чем думать я не способна. Будь, что будет! Долгое автобусное путешествие заканчивается, я выскакиваю, так и не заплатив. Чтобы добраться до дома, придется еще столько же трястись на троллейбусе. На остановке долго торчать не приходится, вскоре я уже втискиваюсь в душную тесноту очередного транспорта. Качаюсь зажатая, как сельдь в банке, нет нужды даже держаться. А мне хорошо, я улыбаюсь! Просто-напросто, я ярко представляю как вернусь домой, наполню ванну, и буду лежать в душистой пене. Удовольствие доставляет даже прозаическая мысль о родном унитазе. Своем собственном! Самым ужасным, в далекой уже психушке, для меня были походы в туалет по длинному холодному коридору в сопровождении злой санитарки. Дверь без щеколды и вечный окрик: «Быстрей давай!». Я улыбаюсь тому, что кошмар закончился, разглядываю пассажиров от нечего делать. Толстенный дядечка занимает пол троллейбуса, пыхтит, отдувается, вытирает пот со лба. Он совсем придавил к стенке худющую серую тетку. Устало и обречено, смотрящую в одну точку. В глаза бросается чья-то спина, в возмутительно красном засаленном пальто. Волей не волей, разглядываю грузную женщину. О господи! Это красное приведение безо всяких сомнений процедурная сестра из психушки! Та самая, которая так явно напомнила мне палача. Она стоит спиной, видеть меня не может, но у меня сердце выпрыгивает со страху. А вдруг… Жду остановки как спасенья, а троллейбус все едет, едет. Наконец, он замедляет ход, останавливается, двери открываются. Ура! Я пулей вылетаю на остановку. Двери закрываются, транспорт движется дальше, увозя грозную медсестру. Я топчусь на месте, не зная, ждать следующий троллейбус или отправляться пешком. До дома еще далеко, я остаюсь ждать. Время идет, холод и сырость подстегивают мое нетерпение. Выглядываю на дорогу, в пределах видимости нет ничего похожего на нужный мне транспорт. Решено! Уж лучше топать пешком и двигаться, чем стоять и замерзать здесь. Я сворачиваю с центральной улицы, срезаю путь через дворы. Я все еще не разобралась, происходит ли все наяву или во сне. Только что мне показалось, что все происходящее реально, и я вполне владею ситуацией, как реальность снова от меня ускользает. Ну, не бывает такого на самом деле! Я шагаю через незнакомый двор, аккуратно обходя лужи и грязь, только смутно представляя, куда я должна выйти. Двор самый обыкновенный: старые дома, кривые голые деревья, поломанные лавочки, собаки, голуби… и конь. Хороший такой конь, красивый, рыжий. Помнится, такая масть называется гнедой. Откуда мне это помнится?! Я опять решаю, что все происходящее это только сон и успокаиваюсь. Действую, как в голову взбредет. На этот раз мне взбрело не благоразумно пройти мимо, а направиться прямехонько к коню. Странная фантазия. Ведь я всегда боялась лошадей. Видимо не всегда! Я сама с удивлением наблюдаю, как подхожу к коню, смело глажу его по шее. И даже не удивляюсь, когда он тянется ко мне как к старой знакомой. Дальше я сражаю себя наповал. Я или не я, а то что мною движет, опирается ногой на кривой пенек, легко и весело вскакивает на спину коню. Мало того, что я никогда в принципе, не была способна на подобное безумство. Так ведь на коне нет никакой сбруи. Я ничего не понимаю. Сон, просто сон! Честное слово, я бы не удивилась даже, если бы оседланный мною гигант повернулся и представился по-русски или, скажем, по-английски: –Hi, my name is Dick. Понятия не имею, как можно заставить лошадь двигаться. Тем не менее, я что-то делаю, и огромная, чудовищно сильная зверюга покорно и плавно двигается в ту сторону, куда мне и нужно. Сижу, раскачиваюсь, боюсь, размышляю о том, что окончательно спятила и еду себе, еду. Один двор сменяет другой, мы уверенно приближаемся к моему дому. Только придется выбраться из дворов и пересечь центральную улицу. Странно, я всегда полагала, что кони боятся машин, а рыжий абсолютно спокоен, словно всю жизнь прогуливается по городу. Если бы я спала, я бы сразу проснулась! Оглушительный милицейский свисток пугает меня до полусмерти. –Сержант Попелев, – представляется низенький круглый гаишник. Тут мой конь громко хамски ржет. –Ну, что вы смеетесь? – обижается сержант. – Моя фамилия происходит от настоящих польских королей! А вы чего нарушаете?! – приосанился царственный постовой. –Я? А что нельзя? Я не знала, – мямлю я, слезая с теплой конской спины. –Нарушаете! – грозно повторяет потомок польских королей. Пока я лихорадочно соображаю, что денег на штраф у меня все равно нет, конь сам решает возникшую проблему. Он не выслушивает длинную речь сержанта о том, какие пункты и параграфы мы нарушаем, и просто скачет обратно во дворы, откуда и появился. Когда животное исчезает из вида, похоже не мне одной кажется, что его и не было. Сержант прокашливается, делает под козырек и поворачивается ко мне спиной. Окружающая меня реальность закачалась и стала медленно покрываться рябью, как вода в пруду от дуновения ветерка…