Часть 1

Лампочка под потолком жалобно мигала, еле заметно раскачиваясь из стороны в сторону в такт завываниям ветра снаружи. Фред вытянул ноги, стараясь не думать о том, что левый башмак в конец прохудился и что носок давно вымок, сосредотачиваясь на желтоватом огоньке, который качался туда-сюда прямо над его головой. Он прищурился, потом резко широко распахнул глаза и снова прищурился, отчего взгляд расфокусировался и старая дрянная лампочка превратилась в сияющий шар. Можно было представить, что это солнце. Что на самом деле на дворе июнь, и что вокруг не холодная неприветливая декабрьская погода, а теплые летние дни, когда можно выкроить выходной от работы в магазине и вместе с семьей отправиться на речку неподалеку дома. Пожалуй, там будет и она. Ведь она не останется одна сидеть в Норе, читая книги, верно? И она будет сидеть на берегу, кутаясь в мантию, которая будет слишком маленькой, чтобы и сидеть на ней, и укрываться, будет читать какой-нибудь том сочинений американских авторов — она их любит — и иногда украдкой бросать взгляды на резвящихся Уизли. Папа, несомненно, попробует сыграть с детьми в маггловскую игру, правила которой он недавно только узнал, футбол, а мама будет вязать, тихо шурша спицами и изредка прикрикивая на Рона и на них с Джорджем. А она будет все также сидеть, делая вид, что читает, но все равно поглядывать украдкой, потому что и ей будет хотеться присоединиться к веселью, и она будет смешно так встряхивать головой, стараясь отвлечься, но это не будет помогать, и она с почти что яростью будет вчитываться в страницы своей книги, сжимая ее пальцами, которые, наверняка, замерзнут, ведь ее мантия такая маленькая… Он мог бы сесть рядом и укутать ее своей. Да, да, он так бы и сделал. Плюхнулся бы на траву неподалеку, одной рукой приобнимая, а другой накрывая своей мантией, еще хранящей тепло его тела. Она заворчит, что он олух и придурок и что отвлекает ее, но он не будет возвращать ей остроту, а просто возьмет ее ладони в свои, согревая их, и она смутится, краснея и еле слышно благодаря его. Они будут сидеть так, а потом он ляжет головой поверх ее коленей, и будет смотреть на небо, обрамленное с одной стороны ее волосами, а она будет делать вид, что читает, но на самом деле не разберет ни строчки, потому что его волосы будут еле ощутимо щекотать полоску оголенной кожи пониже ее топика, потому что он будет улыбаться ей обезоруживающе, и в конце концов она отложит книжку, делая вид, что ей это попросту надоело. Одной рукой она обопрется о землю сзади, удерживая равновесие, а другой осторожно коснется его лба, поправляя волосы. В этот момент главное не шевелиться. Она как дикий зверек, который страшится любого резкого жеста, метнется назад, стоит ему шелохнуться, но он не дернется, и она смелее вплетет пальцы в его пряди, расправляя их, и он буквально растворится в этих ощущениях. А потом поймает ее руку своей, целуя во внутреннюю сторону запястья. Дверь скрипнула, пропуская внутрь Джорджа. Он исхудал и осунулся, щегольская одежда больше не смотрелась на нем так ярко и импозантно, как раньше, а тенью былой красоты висела мешком. Фред не хотел думать, что и сам выглядит не лучше. — Где Джордан? — голос брата звучал хрипло. Кажется, он все-таки подхватил простуду, которая буквально подстерегала их за окнами и дверью. — В радиорубке, — Фред махнул рукой куда-то вправо, показывая, куда ушел Ли. — От влаги настройки трансляции совсем сбились, и они с Томом стараются их восстановить. Джордж хотел ответить что-то, но закашлялся, сгибаясь пополам, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Через минуту или около того его отпустило. — Проклятый дождь, — он бессильно разрубил рукой воздух. — Через две недели уже Рождество, а на улице до сих держится плюс и идет этот бесконечный дождь!.. — Крыша протекает, — невесело усмехнулся Фред, выпрямляясь и садясь ровно. В левом ботинке неприятно хлюпнуло, но запасных у него не было. — Еще неделя, и нас попросту затопит. — Чертова война, — Джордж снова закашлялся, однако уже не так сильно, как в прошлый раз, и скрылся во внутренних комнатах дома, где Джордан старался заставить радио работать так, как нужно. Фред снова откинулся назад, глядя на раскачивающуюся лампочку под потолком и слушая, как капли выбивают трель по крыше их домишки. А что, если бы пошел дождь?.. Тогда бы ее книга промокла, и, хотя магией ее высушить было бы проще простого, какое значение это имеет, если ты — Гермиона Грейнджер? Пожалуй, она все-таки бы осталась дома. Он бы тоже остался — под каким-нибудь дурацким предлогом, вроде тестирования нового зелья или звонка через камин в магазин в середине дня, а все остальные ушли бы. Она усядется в свое любимое, пусть она этого никогда и не признавала, кресло у камина в гостиной, возьмет с собой все тот же страшный том, завернется в плед, и начнет читать. Да, лучше, чтобы она взяла кашемировый плед с дивана, он теплый, а она вечно мерзнет, у нее же одни кожа да кости. Он подойдет к ней не сразу. Ничем не выдаст, что остался только из-за нее, сделает вид, что рано освободился от дел, заведет ничего не значащий разговор о том, что Рон, наверное, доел последнее яблоко, или о том, что гномы давно не появлялись в огороде мамы. Она отложит книгу, вежливо поддерживая разговор, и он скажет что-нибудь такое — ну, как он умеет — и она улыбнется. Тогда он даст ей очищенный мандарин. Июнь — не сезон мандаринов, но он волшебник, и он может позволить себе маленькое не-Рождественское чудо для той, которая сама по себе является для него чудом. Он сядет на пол у ее ног, прислонившись головой к худенькой коленке, возьмет со столика ее книгу, покрутит в руках. Спросит ее, где она остановилась, но раньше, чем она ответит, сам найдет закладку, оставленную аккуратной женской ручкой, и начнет читать вслух. Неважно, что это будет. Это не имеет значения. Сначала она напряжется, но потом расслабится, возможно, призовет свое вязание и продолжит очередную шапочку для домовиков. Он прервется на секунду и пошутит, что она совсем как мама, и она рассмеется, говоря, что она не имеет такого влияния на них с Джорджем, как миссис Уизли. Он тоже посмеется и продолжит читать, и уж, конечно, не будет говорить ей, что влияние она имеет, возможно, даже большее. Через полчаса или около того на улице действительно появятся облака, и читать станет тяжело, и поэтому он отложит книгу подальше, а затем потянется, разминая спину, ненароком задевая локоть Гермионы. Она ойкнет. Он извинится и чуть-чуть повернется, так, чтобы сидеть полубоком к ней. Она будет вязать. Она ловко делает это, почти также быстро, как читает. Он будет наблюдать за ней, пока она не смутится от его взгляда и не спросит притворно-раздраженное «Ну что?!». Он просто улыбнется. «Ничего. Хочешь, покажу наше с Джорджем новое изобретение? Тебе понравится.» Она сначала подумает пару секунд, потом кивнет неуверенно, и он осторожно ухватит ее за запястье, утаскивая с собой на последний этаж, где, во владениях упыря, всегда хранились их «Теплые тянучки» и «Больше, чем шоколадные лягушки». Она сначала будет отказываться, но он всунет ей в руки россыпь миниатюрных тянучек, и она поверит ему, осторожно попробует одну. Ей наконец-то станет тепло. Она прикроет глаза, смакуя вкус — он создавался специально для нее. Холодная капля сорвалась в потолочной балки, падая на руку Фреду. Нет. Он был все еще здесь, в этом проклятом лесу, запертый в скрытой магией ото всех сторожке, обложенной со всех сторон Пожирателями, отрезанный от мира и от нее. Их загнали в угол еще недели полторы назад, егеря разбили лагерь буквально в нескольких стах ярдов, и пользоваться магией значило верную смерть. Их было четверо, у них не было ничего, кроме переносной станции, они были застигнуты врасплох и загнаны в угол. А холодный промозглый дождь все шел, шел, шел, капая на старенькую крышу, проникая сквозь неплотные ряды черепицы ниже, просачиваясь в комнаты. Окна не могли сдержать тепла. Вот бы сейчас «Теплую тянучку», да? Может быть, Гермиона и остальные вдруг наткнутся на лагерь егерей. С ними обязательно будут все — и Римус, и Кингсли, и мама с папой, и все авроры, которые еще помнят, что они враги Пожирателей — и они разом уничтожат всех приспешников Лорда, которые выискивают ведущих подпольной оппозиционной радиостанции. Джордж первым выйдет из укрытия, отпустит какую-нибудь шутку про то, что они слишком долго, и Перси — да, да, Перси, он обязательно разочаруется в своем правительстве и присоединится к сопротивлению — скупо улыбнется, как умеет только он. Все будут радоваться встрече, Джордан представит всем Тома, маггла, который попал с ними вместе в эту заварушку, и мама будет охать, слушая, что ее дети несколько недель спали в холоде и питались консервами из подвала сторожки, но она будет смотреть только на него, на Фреда. Она подойдет тихонько, совершенно незаметно для остальных, и они встанут совсем близко, не разрывая зрительного контакта. «Ты совсем замерз», скажет она, хмурясь, и попробует снять свою куртку и отдать ему, но он остановит ее руку, улыбнется, качая головой. Она пару секунд будет думать, а потом возьмет его ладони в свои, грея их собственным дыханием и растирая. Он не выдержит. Точно не выдержит. И обнимет ее. А она будет осторожно гладить его по спине, словно боясь, что он вдруг исчезнет, и в уголках ее глаз выступят маленькие слезинки, потому что она очень боялась за него, боялась также, как он боялся и будет бояться за нее. Фред невесело усмехнулся, с силой проводя ладонью по правой половине лица. — Тоскуешь по Анджелине, приятель? — Джордж появился почти бесшумно, или, может, это Фред слишком сильно погрузился в собственные мысли. — Тоскую, — тихо согласился он. Анджелина? Нет. Гермиона Грейнджер — это была единственная потаенная комнатка его души, в которую у брата не было ключа. Гермиона была чем-то слишком личным. Слишком дорогим. Слишком важным. Единственной вещью, которой он не готов был делиться с близнецом. — Ничего, Дред, — Джордж сочувственно похлопал его по плечу, перегнувшись через диванную спинку. — Война скоро закончится, и вы будете вместе, вот увидишь. — Конечно, — Фред хотел верить, что все так и будет. Что Гермиона Грейнджер все-таки станет Гермионой Уизли, что она будет все также ворчать на него за его глупости, что будет сонно ворочаться в его объятиях по утрам, что будет просить его почитать ей вслух. Что у них будет одно будущее. Разве Фред так многого просил? — Пора в эфир, брат. Близнецы Уизли — это близнецы Уизли. Никто кроме них никогда не узнает, как тяжело и плохо может им быть, что они могут тосковать, горевать, оплакивать, что им может быть страшно или больно. Даже Ли. Тем более те, кто каждый вечер настраивается на их волну, чтобы услышать слова утешения, поддержки. Надежды. — Всем привет, Санта-Клаус в этом году решил устроить новогодний заплыв прямо по Косому Переулку до Банка Гринготтс, — традиционная шутка в начале. Желтая лампочка в пустой гостиной продолжала мигать, раскачиваясь, прислушиваясь к эфиру, доносившемуся из дальней комнаты. — Ну что же, надеюсь, у ваших приемников все также спокойно, как и у нас. Делайте как мы: наливайте в кружки горячий чай или какао, возьмите вафель и приготовьтесь вместе скрасить этот мокрый дождливый вечер. О новостях — сегодня их, как и вчера, к сожалению, все еще нет. — Если вы видели нашу сову, обязательно скажите ей, что мы все еще ждем ее! — А если она врезалась вам в окно, то мы просим у вас прощения. У нее с головой… плохое соединение. — Ну что, Англия, давайте сегодня устроим вечер воспоминаний! Вы с нами? Гермиона Грейнджер ближе придвинулась к приемнику, из которого звонким ручьем лились голоса близнецов и Джордана. Они смеялись, шутили, острили, и она тоже невольно улыбалась, прислушиваясь к ним. Ей показалось? Кажется, голос одного из братьев на долю секунды дрогнул. — Ничего, мальчики, — она обернулась, ободряюще улыбаясь друзьям. — Видите, у близнецов все хорошо, значит, и мы выберемся! Действительно, почему бы нам не последовать их примеру и не заварить теплого чая с имбирным печеньем? Проходя мимо Гарри и Рона она ободряюще потрепала их по головам, улыбаясь своей мягкой еле уловимой улыбкой.