Choke this love till the veins start to shiver

День султанша заполняла заботами: раздать поручения слугам, выделить часть из своего жалования на благотворительность, принять у себя жен достопочтенных пашей, уделить время подросшей дочери и связанным с ее взрослением переживаниям, ознакомиться с новостями из столицы и выбрать ткань для новых платьев... А как только у нее выдавалась свободная минутка, она спешила запереться в своей спальне, упасть на колени и молиться. Молиться об избавлении. Но Аллах был глух к этим мольбам. А может, это было испытание? Так или иначе, ночь опускалась на землю и внутри Шах Хубан пробуждалась тьма. Стоило ей оказаться в одиночестве, в мягкой, холодной постели, как разум заполоняли фантазии. Вначале это были смутные образы. Узкие губы в сладострастном изломе, изящные, но сильные руки и их теплые, заботливые касания, высокий темный силуэт... Султанша долго противилась узнаванию в этом силуэте того, мысли о ком уже давно наполняли теплом ее холодное сердце. Это было унизительно. Неправильно. В сто раз более неправильно, чем ее симпатия к ныне покойному Ибрагиму-паше. И потому, когда выкинуть эти фантазии из сознания усилием воли не удалось, она попыталась сбежать от них к своей старой любви, к бывшему мужу, к Рустему с его брутальной красотой, и к другим знакомым или выдуманным мужчинам, но все не то и по телу жаром разливалось осознание, а горло удавкой обвивало принятие — дышать становилось тяжелее, воздух казался горячим и султанша непроизвольно касалась рукой нежной шеи. "Это закономерно", — в конце концов измученно думала она, зажимая между ног тяжелое одеяло, вжимаясь в него носом и невольно вспоминая хорошо знакомый запах c нотками бергамота и кедра. Это закономерно, ведь когда тебе выпадает счастье встретить преданность, настоящую верность, когда видишь в чужих глазах столько любви, когда о тебе действительно заботятся, о тебе и твоем состоянии беспокоятся, не потому что хотят от тебя что-то получить, не потому что ты сестра султана и с тобой стоит наладить отношения; когда ради тебя готовы убить, отдать жизнь, жить и последовать за тобой в нищету - к дервишам, сложно не проникнуться подобными чувствами в ответ. Она вспоминала, как он примчался к ней поздним вечером, как только смог вырваться со службы в Топкапы, потому что узнал, что ей нездоровилось, как, рискуя лишиться головы, посмел вступиться за нее перед единственной и любимой дочерью падишаха и с каким озверевшим лицом оттащил от нее взбешённого Лютфи-пашу. Как выволок его на улицу. Это воспоминание было особенно ярким. Может, от того, что именно тогда в сознании султанши впервые вспыхнуло до смешного простое "он мужчина". Изувеченный. Но сильный, храбрый и умеющий любить. Если бы только это было ему позволено... Если бы... И она представляла, что он не евнух, а паша, командир отряда янычар, визирь, простой стражник во дворце. В одних фантазиях Сулейман отдавал ее за него замуж, в других она сбегала вместе с ним из дворца в неизвестность и вечные скитания - все эти фантазии она обрывала на моменте первого поцелуя и возвращалась к их началу, но иногда воображение рождало похищение и здесь сюжет заходил гораздо дальше. Здесь она, иногда связанная, иногда закованная в кандалы, а иногда просто до смерти перепуганная позволяла ему себя касаться, целовать и недвусмысленно прижимать к себе, когда они неслись на коне, удирая от погони. Он не был с ней груб и не причинял ей боли, но из глаз его пропадала рабская покорность. И он ее брал, предварительно разрезав кинжалом или просто задрав на ней платье, властно, но нежно подавляя любое сопротивление и в конце-концов, вынуждая ее смириться. От этих мыслей Шах сильнее сжимала в своих тонких пальцах одеяло, грызла пересохшие губы и ей было почти не стыдно, ведь не в силах сопротивляться фантазиям, она до последнего сопротивлялась в них, то есть делала все, на что была способна. Они не дарили ей облегчения, наоборот лишь усиливали напряжение: ей было мерзко от влаги между ног, иногда почти больно от тянущего, сладкого ощущения внизу живота, страшно от того, насколько низко она, представитель династии Османов, пала. Порой она плакала от этого и засыпала совсем разбитая, вся в слезах и отвращении к самой себе.