Holy hands, oh, they make me a sinner!

Равнодушный взгляд скользнул по ряду платьев и рабыни поспешили убрать их прочь. Те, с кем приходилось много говорить в этом замке надолго не задерживались, остальным хватало ума понять, что короткий кивок это одобрение, поджатые губы — катастрофа, а остальное не их дело. — Махпейкер, — обратилась Шах к единственной девушке, что была исключением и то лишь потому, что вовремя попалась султанше на глаза, когда та думала, кому бы поручить все то, чем раньше занимался Мерджан, а, может быть, от того, что о нем напоминала, оказаашись на службе у султанши вскоре после него, — пока мне не пришлось перебрать весь свой гардероб, не вспомнишь ли, где то алое платье… — С золотой вышивкой, госпожа? — уточнила служанка, не отвлекаясь от создания несложной прически. Шах не поморщилась, но мимолетно коснулась виска, предчувствуя, что еще немного и у нее разболится голова. — Нет. Совсем простое, без вышивки и узоров. Я еще говорила, что не люблю его, потому что оно очень тонкое и во дворце в нем невозможно согреться, — Махпейкер была чудо какой расторопной и вскоре Шах облачилась в то самое платье. Она засмотрелась на свое отражение в зеркале, любуясь тем, как точно ткань обтекает фигуру, поправила тяжелые локоны. Оставался последний штрих. Давным-давно она рассказывала своей валиде, что когда она станет взрослой, евнухам не придется объявлять о ее приближении — все и так будут понимать по звону бесчисленных украшений, что Шах Султан идет. От этих воспоминаний женщина улыбнулась. Украшений у нее было действительно много и она всегда помнила, где какое лежит. Откинув крышку расписной шкатулки, она достала золотое колье с массивным кулоном. Только оно обхватило тонкую шею с привычным щелчком, как в дверь постучали. Султанша закрыла шкатулку, неспешно прошла из спальни в переднюю комнату и, придерживая платье, опустилась на диван. — Войди, — она могла бы сомневаться в чем угодно, но не в том, что Мерджан приедет настолько быстро, насколько это возможно, то есть сегодня, и не в том, что сначала к ней придет он, а уже потом запыхавшаяся Махпейкер прибежит сообщать о его прибытии, а потому ничуть не удивилась дальнейшим событиям. — Ты ей никогда не нравился, — констатировала она, отослав служанку. Уж очень красноречивый взгляд та метнула в евнуха, прекрасно понимая что он, как и прежде, займет теплое место возле султанши, отодвинув ее саму на задний план. — Что же ты наделал? — Она как-раз подносила к губам стакан с теплой водой и немного расплескала, когда Мерджан в несколько широких шагов преодолел расстояние от порога и привычно упал к ее ногам. Его одежда была в пыли и сквозь парфюм пробивался запах пота. Со стороны кого-то другого было бы неуважением являться в таком виде к представительнице династии, но не в случае Мерджана. — Простите, госпожа, — глухо прозвучал его голос и Шах скрыла полуулыбку за стаканом, вдруг почувствовав себя дома. Впервые с того момента, как она вернулась из столицы. Она привычно коснулась его гладкого подбородка, заставляя поднять взгляд. Что-то изменилось. Заставило ее отпрянуть, подняться на ноги и вместо вопроса о том, как он добрался с губ сорвалось краткое: — С возвращением. Можешь приступать к своим обязанностям сейчас же. — Как прикажете, — он оказался у двери также быстро, как до этого — рядом. Не то. Не так. Нужно понять, что именно. — Мерджан. — Да, госпожа, — она смерила его испытующим взглядом, чуть дольше задержавшись на сцепленных в замок пальцах и на глазах. — Ничего. Иди, — было бы странно спрашивать раба о том, что случилось, тем более не до конца понимая контекст этого вопроса. Стражники уже распахнули двери и вдруг Мерджан захлопнул их сам, обернулся. — Госпожа. Разрешите… Почему сейчас? Спустя несколько лет… — Шах почувствовала, как кровь прилила к лицу, и горделиво вскинула подбородок. — Что за дерзость? Ты требуешь отчета о моих решениях? — Он склонил голову. — Прошу прощения. Конечно, нет. Разрешите идти? — Шах взмахнула рукой и отвернулась. Недавнее ощущение тепла сменилось чем-то неприятным, ей вдруг стало душно. Захотелось снять с шеи колье, но у него был неудобный замочек, а сорвать его как ожерелье не представлялось возможным. Все встало на свои места. Будто и не было вражды с Хюррем, отъезда в столицу и позорного возвращения из нее же. Но присутствие Мерджана не принесло ожидаемого облегчения. Шах надеялась, что увидит его и поймет, насколько обманчиво терзающее ее желание или, по крайней мере, ей будет достаточно того, что он рядом, в этом дворце, всегда на глазах… Может, так оно и было бы, но Мерджан словно избегал ее. Добросовестно выполнял приказы, являлся по первому требованию, но вел себя сдержаннее, чем раньше. Это оказалось настолько неприятно, что султанша стала подумывать о том, чтобы отослать его обратно в столицу, но вместо этого отправила Махпейкер к портному. К вечеру девушка ожидаемо не вернулась — конюху было велено, чтобы у кареты в дороге сломалось что угодно на его вкус, так что Шах прислуживала другая рабыня. Но она все делала не так. Неуклюже растапливала камин, потянула прядь, едва коснувшись прически своей госпожи, чтобы разобрать ее, некрасиво зажгла свечи и вела себя неуважительно. Ее сменили еще несколько служанок, но по странному стечению обстоятельств, они тоже оказались недостаточно хороши и были изгнаны в слезах. — Да что не так с вами?! Позови мне Мерджана-агу, раз уж среди девушек нет ни одной, кому можно доверить что-нибудь более сложное, чем подметать полы, — наконец устав от показательного выступления, рявкнула Шах. Он явился сразу же, подобно тени вырос за ее плечом. — Вы хотели меня видеть, госпожа? — Тебе придется заняться моими волосами. Потому что все, кроме Махпейкер, жаждут их уничтожить, — женщина раздраженно вздохнула. Она сидела напротив зеркала, видела Мерджана в отражении и приободрила его, заметив, что он замялся. — Приступай. Если скальп с меня снимешь ты, я буду уверена, что за этим не было злого умысла, — если бы от понимания того, что происходит на самом деле султаншу не бил озноб, она не сдержала бы смеха. Ее сегодняшняя прическа была настолько простой, с ней справился бы даже трехлетний ребенок, если, конечно, позволить ему это, вместо того, чтобы дергаться и вскрикивать при каждом прикосновении. Когда волосы по плечам Шах заструились свободным, кудрявым водопадом, она ловко схватила руку Мерджана, не позволяя тому поклониться и сбежать, как он привык делать в последнее время. Их пальцы переплелись и султанша поднесла ладонь мужчины к своей щеке, потерлась об нее, любуясь растерянным видом своего раба. Тот застыл каменным изваянием. Должно быть, его картина мира только что дала трещину. Шах медленно поднялась, припала губами к его напряженной шее рядом с дернувшимся кадыком. Пальцами она зарылась в короткий ершик волос. Нелепый тюрбан покатился по полу. Она сама не до конца понимала, что делает, и не могла знать, вызывает ли это хоть какой-то отклик у евнуха. — Ты спрашивал почему я позвала тебя только сейчас, — выдохнула она не в одеяло — теперь уже, наконец, в знакомо пахнущую кожу. — Я оберегала себя. И тебя, — Мерджан ничего не ответил, но оттаял: его рука неуверенно легла на спину Шах, между лопаток, но он тут же отдернул ее, словно обжегся. Шумно сглотнул. Шагнул назад. Султанша осталась стоять на том же месте, впервые предоставляя ему полную свободу действий. Она не стала бы больше останавливать его, реши он уйти, но его глаза потемнели и он подался вперед, чтобы накрыть ее губы жарким, терпким поцелуем. Сминая ночную рубашку, он сжал руки на хрупких плечах госпожи, поднялся пальцами к ее шее, а она улыбалась от того как неуклюже он путается в непослушных локонах. Она льнет к его гуди. Вслушивается в быстро колотящееся сердце. Она не ожидала того нетерпения, с каким он раздевает ее. Ткань падает к ногам, а Шах на постель. Мерджан над ней, вжимает ее в кровать, рассматривает грудь, сведенные ноги, треугольник волос между ними, потом заглядывает в глаза своей госпожи и их обоих, как стрелой, прошивает пониманием насколько все происходящее правильно и естественно, невзирая на все условности. Шах улыбается, оглаживает его плечи, торс и успевает расстегнуть на темно-зеленом кафтане несколько пуговиц, прежде чем щеки евнуха вспыхивают от стыда, а ледяное «Нет» откликается мурашками у женщины в позвоночнике. Первый порыв — настоять. Приказать. Султанша останавливается в последний миг, обхватывает ладонями его лицо, не позволяя отвести взгляд. Целует с такой упоенной нежностью, словно успокаивает дитя, а не взрослого мужчину, у которого руки по локоть в крови; словно говорит: хорошо, будет как хочешь, как скажешь, сейчас все решаешь ты. Мерджан разводит ее ноги, притирается меж них — на одежде остается влажный след — и одновременно с этим вбирает в рот темный, напряженный сосок, мягко сжимает ее грудь в руках, лижет кожу и от этих ласк низ живота скручивает в тугой узел. Тело требует разрядки и поддаваясь инстинкту, Шах сильнее раздвигает бедра, чуть приподнимаясь. Она судорожно вдыхает, когда Мерджан спускается поцелуями вниз по телу, покрытому каплями пота, прикусывает кожу на животе. Он отрывается на секунду, чтобы словить рассредоточенный, подернутый дымкой взгляд своей госпожи. Его хочет прекраснейшая из женщин. Та, которую он так долго любил. Мерджан почти уверен, что это сон, и боится проснуться. Он очерчивает пальцами ее нижние губы, дразня, заставляя всхлипывать, а затем неожиданно даже для самого себя прижимается к ним ртом. Всасывает набухшую от прилива крови плоть и слышит как Шах задыхается, закусывая край покрывала, чтобы не застонать слишком громко. У него и у самого перехватывает дыхание, когда ее выгибает дугой, когда на его затылок настойчиво ложится узкая ладонь. Мышцы женщины ритмично сжимаются, она вздрагивает в последний раз и ее тело безвольно обмякает на постели. Мерджан ложится рядом, укутывает ее одеялом и проваливается в сон почти сразу под звук ее тяжелого дыхания. Утро начинается до рассвета. Султанша будит Мерджана и приказывает одеваться. Отворачивается от поцелуя. — Забудь, — в голосе звучит сталь. В свете последней, почти догоревшей свечи не видно как покраснели и опухли ее веки. — Прочь.