Baby, stand and deliver

— Спасибо, что помогла Мерджану выбраться в Конью. Не представляю, как сумела бы провернуть всё это без тебя, — ровно произнесла Шах, но Фатьма знала сестру достаточно хорошо, чтобы за привычной бесстрастностью разглядеть искреннюю благодарность. Она улыбнулась краешком губ, вкрадчиво кивнула: — Ты же знаешь, я всегда рада помочь, сестра. Одного не пойму: почему бы не отправить письмо просто с гонцом, если в нём, как ты уверяешь, нет ничего особенного? Или тебе так уж не терпелось увидеть «верного слугу»? Фраза прозвучала невинно, будто бы невзначай, и Шах не подала виду, что на мгновение задохнулась. — Нужно было ещё уладить кое-какие дела перед тем, как отправиться в столицу. Мерджан выполняет любое поручение безукоризненно, — мало кто мог заставить её чувствовать себя не в своей тарелке: Фатьма относилась к их числу и знала это. Но за этим не стояло злого умысла, ей лишь были любопытны те черты, которых не было в ней самой, и те, что были схожи с её, но которые сама Шах отрицала. — Да, я помню, как ты им дорожишь. Даже удивлена, что в прошлый раз ты оставила его заложником в Топкапы. — Я посчитала разумным оставить возле повелителя человека, на которого тот сможет положиться, — не подавая виду, что поняла, что имеет в виду старшая сестра, ответила она и аккуратно перевела тему, спрашивая, как Фатьме в столице. Пока та делилась впечатлениями о Стамбуле, дворце и гареме, Шах невольно унеслась в воспоминания. Она отыскала его в библиотеке. — Что это значит, паша? С каких пор ты распоряжаешься моими личными слугами? — как всегда, когда она бывала в бешенстве, в её голос прорывались хриплые нотки, делая его похожим на рычание. Мужчина закрыл книгу и медленно повернулся к супруге, глядя на неё исподлобья, как делал всегда, когда злился, но не мог того выказать, понимая шаткость собственного положения в партии с венценосной особой. — Если вы имеете в виду мой приказ относительно Мерджана-аги, госпожа, то я всего лишь озаботился вашей безопасностью и руководствовался давним решением султана Мурада. Так будет лучше для вас. — Я сама могу решить, что для меня будет лучше и угрожает ли мне опасность. Если бы я не успела, то могла бы лишиться лучшего из своих слуг, не говоря уже о том, что пострадать могла твоя честь. Или ты забыл, что осквернять подобным образом мусульман — незаконно? Мерджан-ага давно принял Аллаха, и он вполне пригоден к службе без дополнительных рискованых вмешательств. Этот постыдный скандал должен был остаться между ними, но Фатьма-султан, однажды приехавшая к ним погостить, каким-то образом сумела разузнать историю о том, как Лютфи-паша приказал полностью оскопить евнуха, постоянно сопровождавшего султаншу. Но та успела обо всём узнать и вмешаться: у взрослого мужчины почти не было шанса пережить подобную операцию. Кроме того, даже если бы он выжил, Шах мало привлекала перспектива каждый раз морщиться от вони, которую не смогли бы заглушить и самые стойкие ароматические масла, в присутствии слуги, а то есть — довольно часто. Так она объясняла это самой себе, чтобы не признавать желания защитить Мерджана от унижения — ещё большего, чем однажды ему уже пришлось пережить. В её парадигме это выглядело менее разумно, чем забота о своём комфорте. Так или иначе, Фатьму эта история забавляла до сих пор. Особенно после того, как ей стала известна предыстория пощечины, что послужила причиной ссылки паши. — Хорошо, что ты приехала, — говорит она, усаживаясь поудобнее. — После похищения Хюррем угасла как женщина, но власть её над повелителем не ослабевает. Вдвоём у нас будет куда больше шансов обуздать её и напомнить где ее место. . Шах опустила ресницы. В последнее время она слишком часто ловила себя на ощущениях и действиях, которые казались предательством самой себе. Но голос её оставался твёрдым: — Я вернулась не для того, чтобы снова воевать. Мне нужно подобрать для Эсмахан достойного мужа — она давно волнуется и спрашивает об этом. А Хюррем и Михримах… я хочу наладить с ними отношения. Фатьма удивлённо приподняла брови: — После всего, что она сотворила? Ты думала о Мустафе? — Я думаю о своей дочери, Фатьма. Хочу, чтобы она была счастлива и ей ничего не угрожало. Я устала от интриг и скандалов, — ответила Шах, и её голос впервые дрогнул, обнажив усталость и разочарование. — Может быть, Бейхан права в том, что держится подальше от отношений повелителя с его наложницами и детьми. Фатьма вскинула руку, будто собираясь коснуться её плеча, но опустила ладонь. Она смотрела на сестру, словно никогда прежде не была с ней знакома. — Не узнаю тебя, Шах, — в конце концов просто сказала она. Сестра никогда не терпела поражений, а теперь была готова так легко простить всё то горе, что причинила их семье Хюррем, и лично ей нанесённое оскорбление. Неужели её так сломало то, что в прошлый раз Михримах выгнала её из дворца и из столицы? Пока Фатьма пыталась понять, на лицо Шах Хубан вернулась прежняя каменная маска. Если и удастся её переубедить — так точно не сегодня. Фатьма кивнула, будто взвешивая новую расстановку сил: — Как скажешь. Не могу же я втягивать тебя во всё это против воли. Но я удивлена, что ты готова проглотить подобное унижение. Шах ничего не ответила на очевидную манипуляцию, вместо этого решив перевести тему и не скрывая того, что то, о чём они говорят сейчас, ей неприятно. — Говорят, недавно ты устроила праздник, которого гарем ещё не видывал. Расскажи лучше о нём. Она праздники в гареме не любила — во время них, когда внимание наложниц и слуг было сосредоточено на танцах, музыке и угощениях, всегда воплощались в жизнь самые тёмные помыслы. Часто воплощала их она сама. Так что слушать о праздниках ей вовсе не хотелось — но хотелось ещё немного времени провести с сестрой. Однако после этой беседы она чувствовала себя уставшей, и ей хотелось уйти в свои покои, отложив визит к хасеки и разговор с Мерджаном на следующий день, но она словно наказывала себя, не позволяя этой слабости. Знакомые коридоры гарема тянулись, будто без конца. Мутный жёлтый свет от факелов подчёркивал, как мало здесь воздуха. У одного из арочных проёмов Шах замедлилась. Коснулась мраморной колонны — холодной, гладкой. Ногти царапнули по ней. — Всё в порядке, госпожа? — поспешила к ней Махпейкер. — Да, всё хорошо. Я просто устала. В своих покоях Хюррем оказалась не одна — она беседовала с Михримах, и Шах успела подумать, что на это у неё сегодня совсем нет сил, как дочь повелителя поспешила её уколоть: — Госпожа, не ожидала вас снова здесь увидеть. — Михримах, оставь нас, — пресекла дочь Хюррем, а когда та вышла, с интересом перевела взгляд на Шах. Её грудь поднялась от глубокого вздоха, и губы Шах дрогнули в подобии улыбки. За время их с этой женщиной противостояния она успела заметить, что та всегда делала так, когда предполагала малоприятный разговор, будто набирая в лёгкие побольше воздуха, чтобы заорать со своим жутким акцентом, который со временем сгладился, но не исчез полностью. Шах это всегда казалось смешным. Она опустилась на подушки напротив Хюррем. — Госпожа, я была удивлена не меньше Михримах, получив ваше письмо. Помнится, вы не хотели иметь дела с рабыней, которая всё делает как рабыня и до последнего вздоха останется рабыней. Кажется, так вы сказали? — Она пыталась говорить спокойно и неспешно, но с каждым словом речь её становилась громче и горячее — уж такова была её натура. Но эта горячность разбивалась о самообладание госпожи, как быстро бегущая вода разбивается о камень. — Не хотела. И по-прежнему не хочу, Хюррем, — разгладив складки, которыми собралась её чёрная юбка на коленях, признала султанша. Задержала взгляд, будто оценивая, достаточно ли её устраивает результат, а затем вновь посмотрела на Хюррем. — Тебя тогда это задело. Это твоя единственная слабость, должно быть. Ты забываешь, кто ты, но мир не забудет — и от этого не сбежать, и с этим ничего не поделать, — эти слова не были очередной попыткой уязвить самолюбие хасеки. Они как будто и вовсе были обращены не к ней, а просто высказаны вслух, и в них звучала какая-то горечь... Хюррем поморщилась, не понимая. — Я хочу сказать, что тебе не следовало и не следует лезть в дела повелителя, бросать всем вызов. Но это твоё дело, и его последствия тоже будут твоими. А мне не следовало вмешиваться в ваши дела. Но ты защищаешь себя и тех, кого любишь, а я пыталась защитить то, что было дорого мне, — на короткое мгновение она поджала губы. Было похоже, что она собирается завершить разговор, но вместо этого она выдохнула, решившись. — Не вышло. Это не было просьбой о перемирии, но было очевидным предложением. Хюррем колебалась. Она привыкла уничтожать врагов подобно огню. Так, чтобы после них оставался лишь пепел. Да и Шах Хубан она однажды уже поверила... Понадеялась, что наконец её принял хоть кто-то из семьи человека, которого она любила, — и обожглась. В своё время так же было с Хатидже. И всё же это подкупало. Шах Хубан была гордой женщиной, и Хюррем представляла, чего стоило ей признать собственное поражение. — Всё, что я делаю, я делаю лишь для того, чтобы защитить себя и своих детей, а не для того, чтобы принести всем вокруг несчастья, в которых меня постоянно пытаются обвинить. Вы понимаете меня, иначе не было бы этого разговора, как и у Лютфи-паши не было бы шанса сохранить жизнь, — её голос звучал несколько торопливо. — Но больше, чем собственным детям, я всегда была предана повелителю. Так скажите, ради чего была наша с вами вражда? И могла ли она принести хоть что-то благое? Я не ищу больше вашей дружбы и расположения. Ничьей не ищу. Но если вы здесь действительно лишь для того, чтобы устроить судьбу своей дочери и не хотите возвращаться к прежним распрям — я тоже не стану этого делать. И с Михримах поговорю. Удивительно, но они обе ждали этой беседы с тяжёлым сердцем, как схватки. Но после неё обрели хрупкое ощущение покоя, хотя по-прежнему справедливо друг другу не доверяли. Хюррем собиралась сделать всё, чтобы завоевать расположение Шах к своим шехзаде и использовать это, если придётся. Шах, не желая воевать с племянниками и их матерью, собиралась воздать по заслугам тем, кто был к ним приближен. Покинув покои Хюррем, она столкнулась с Мерджаном, который ждал её. Они не виделись пару месяцев с тех пор, как она отправила его в столицу с письмом. Сейчас обоим захотелось отвести взгляд, но сделал это только он, и сцепив в замок руки. Шах рассматривала его: прямой и неподвижный. Он держался как тот, кем и являлся; как раб, стоящий перед обрывом господской немилости, не знающий позовут ли обратно или сбросят вниз. Хотелось провести руками по его плечам, стряхнуть с них это напряжение и устроить на них голову, перевести дыхание. Казалось, что от этой близости сегодняшняя усталость и нервозность спадут к ногам, как вуаль. — Госпожа, как вы и просили, я подыскал хороший дом для Эсмахан-султан, в отдалении от дворца. Желаете посмотреть его сейчас? — спросил Мерджан. — Нет. Я устала. Эсмахан приедет только через пару недель, так что это может подождать, — она специально приехала раньше дочери, чтобы разузнать обстановку и не подвергать её лишней опасности. — Пойдём со мной. Оставался последний болезненный рывок, и она была полна решимости его совершить, поэтому они отправились к ней в покои. — Мерджан, я обещала тебе кое-что, — он стоял за её спиной и не видел тёмной шкатулки, в которой лежала его свобода. Оставшись в Топкапы и подчиняясь воле султанской семьи, Мерджан тем не менее по-прежнему оставался её собственностью. Сейчас она об этом жалела. Тогда, в хамаме, прогоняя его, она сгоряча швырнула в него слова о вольной. Как будто это проклятие, а не то, о чём мечтал каждый раб. Принадлежи Мерджан не лично ей, она могла бы сказать, что султан отказал ей в удовлетворении ходатайства об его освобождении... Документ был готов уже во время их последней встречи в Конье, но она его не отдала. Побоялась, что и вправду уйдёт. Теперь... — Я обещала тебе награду за твою службу в Топкапы, — сказала она, доставая из шкатулки мешочек с золотом и поспешно захлопывая крышку. — Вот. Возьми. Мерджан посмотрел на мешочек, а затем на неё. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на вопрос или сомнение. Он получал достойное жалование, а мешочек был очень маленьким. Не то чтобы он смел оценивать и критиковать дар султанши, но всё это выглядело и ощущалось несколько странно. — Благодарю, госпожа, — мешочек звякнул на его ладони и исчез в кармане. — У вас будут ещё какие-нибудь поручения? — Нет. Иди, — поспешно отпустила его Шах, а когда он ушёл, спрятала шкатулку подальше. Ей не хотелось забирать назад даное слово и она собиралась предоставить Мерджану право выбора относительно его дальнейшей судьбы, почти уверенная, что он останется у неё в услужении по собственной воле... И всё же, в последний момент передумала, решила сделать вид, что забыла. В конце концов, может быть, и он ничего не помнит — ведь он тогда был пьян. Шах раздражённо прошлась по комнате. Она вовсе не должна обо всём беспокоиться, и она имела полное право изменить любое своё решение в последний момент. Но почему тогда ей было не всё равно, что Мерджан подумает? Конечно, она знала ответ на этот вопрос — но приняла решение его отрицать и забыть, как приняла и решение повременить с документами. — Махпейкер, — позвала она, и служанка тут же появилась перед ней. — Вели подготовить для меня хамам и расстели постель. Нужно лечь спать. Завтрашний день и последующие будут не намного легче чем этот.