Till the tears start to whither

Это было больше, чем дерзость. Больше, чем вызов. Это было — намерением. Шах провела пальцем по острым зубьям гребня, по осколку коралла на внутренней стороне украшения — там, где никто не увидит, сколько бы ни всматривался; там, где он будет касаться кожи головы. Где будут скользить её пряди. И за этим пришло ещё одно осознание: в тот вечер, когда она позвала к себе Мерджана, он расчёсывал ей волосы. Она даже не испытала ярости — только странное безмолвное потрясение. Её пальцы снова и снова поворачивали гребень, она вглядывалась в коралл. Будто надеялась, что цвет померкнет, если смотреть слишком долго. Но вместо этого память оживала, становилась ярче. Она фантомно ощущала, как бережно его пальцы касались прядей, как они соскальзывали — случайно ли? — по шее. Тепло его рук и запах кожи на запястье, к которому она прижалась губами, ощущая биение пульса. Его замершее дыхание. Тихое: «Госпожа». Шах провела гребнем по шее и груди, надавила зубцами на нежную кожу — не то пытаясь отрезвить себя от этого наваждения, не то наказывая за него. Сидя перед зеркалом, на позолоченной раме которого играли блики от свечей, она видела, как под струящимся по телу и почти сливающимся с кожей шёлком ночной сорочки затвердели соски, чувствовала, как тянет внизу живота, и должна была раскаяться, взять верх над плотью, но не хотела — как не хотела сбегать от образа раба к образам других мужчин. Слёзы подступали к горлу, но лёгкая, как тень, усмешка прорезала её лицо — примирение с грехом. Она закрыла глаза, повела руками вдоль разведённых бёдер, вспоминая, как дыхание Мерджана ощущалось у самых изгибов, как сводило судорогой ноги, когда она сжала его голову. Паша никогда не делал с ней ничего подобного — она бы и не позволила. С ним никогда не было так хорошо — осознание этого давало какое-то особое мстительное чувство наслаждения, и она смеялась. Чувствовал ли нечто подобное Мерджан? Может быть, превосходство над сосланным господином, которого недолюбливал? Над ней, которой так предано служил? Это казалось унизительным, и в то же время отзывалось внутри сладостным напряжением. Шах следила из-под полуоткрытых ресниц за тем, как вздрагивает, как приоткрываются её губы, неслышно выдыхая, как вздымаются от потяжелевшего дыхания плечи и блестят зрачки, словно у ведьмы, впустившей в душу шайтана. Видел ли он её так же тогда? Что шептало ему его изувеченное тело? Был ли в нём хоть какой-то отклик, или Мерджана вёл лишь отравленный разум? Шах медленно скользнула пальцами по влаге — как он, возможно, сделал бы это: медленно, с паузой, будто спросив разрешения и тут же решив его не дожидаться. Она содрогнулась от резкого выдоха. Как он понял, что это будет приятно? Как додумался до того, как держать её бёдра, куда целовать, как на неё смотреть? Она пыталась вспомнить, что он делал, как касался, и повторить — впервые пытаясь сознательно доставить себе удовольствие. Воздух в покоях казался плотным, как пар в хаммаме, и пах ею самой: чуть пряно, чуть горько. Она запрокинула голову, жмурясь. Под закрытыми веками плясали искры, а на стене резко вздрагивала тень, повторяя каждое её движение. Дыхание ещё не успело выровняться, когда она вновь взглянула на собственное отражение. В ответ на неё смотрела даже не женщина, что сегодня не имела права молиться. Только тело. Только плоть, соединившая в себе красоту и уродство.