When I said I'll never let you go

Это походило на наваждение, поэтому он переспросил: — Что? Ладонь Шах уперлась ему вгрудь, отстраняя. — Я не стану повторять. Подай шкатулку, — она слегка кивнула в сторону столика, на котором та стояла, и когда Мерджан поднялся за ней, быстро утерла покрасневшие глаза. Она не могла ответить откровенностью на откровенность, ощущая, что просто не имеет на это сил. После рыданий болела голова и в который раз уязвленная гордость. Потому она снова старалась не смотреть на Мерджана. Но знала — он всё поймёт. Впрочем, кое-что она всё же должна была сказать: — Знаешь, Ибрагиму я бы не простила всей той грязи, что выслушала от тебя. Никому бы не простила, что уж говорить о замалчивании покушения, — со вздохом она подняла крышку шкатулки. — И это не потому, что я сама виновата во всём, что ты себе позволяешь. Будь на твоем месте кто-то другой, он бы давно лишился головы, в любом случае. Пергамент шуршал в пальцах, как высушенная на солнце трава, и казался таким же тёплым. Шах сжала его в руках, прежде чем протянуть Мерджану, осознавая, что это — не жест доброй воли. Это — капитуляция. — Ты теперь свободный человек. Она чувствовала его взгляд. Неверяще робкий и прожигающий одновременно. Слышала, как он развернул свиток. — Не могу понять, это благодарность за службу или ты меня прогоняешь? Шах покачала головой. Ни одно, ни другое, но ей не хотелось больше говорить. Она сильнее откинулась на подушки, и Мерджан отложил вольную, чтобы убрать лишние из них и помочь ей аккуратно лечь. И это было естественно, как все, что он для нее делал, потому что он уже давно перестал прислуживать. Он заботился. И только теперь, укрывая ее, заметил, что на сорочку пролилась вода: — Я позову служанку, чтобы она помогла переодеться... — Высохнет, — отмахнулась Шах. В комнате было достаточно тепло. Мерджан снова сел около неё. Не так, будто чего-то ждал, а будто так и должно было быть. — Не собираешься уходить? — Ты не гонишь. Шах закрыла глаза. Нужно было поспать. — Ты знаешь, что будет поставлено на кон, если останешься. Я тоже знаю, — говорит она. — Решай сам. Ты же стал таким самостоятельным и своевольным, — язвительный тон, как попытка сохранить остатки достоинства. Но он сметает их, оставляя поцелуй на лбу и в уголке губ. — Как прикажете, госпожа. Сегодня она вложила ему в руки не только свободу и прощение. Это — выбор. Ответственность. Бремя, которое ей не было и не должно быть по плечу. И он поклялся себе с этим справиться, чтобы ей никогда не пришлось сожалеть о сегодняшней слабости. «Ты знаешь, что будет поставлено на кон...» — он знал, что она ставила гораздо больше, а значит, нужно было придумать что-то, чтобы ей не приходилось этого делать. Она приблизила его в своё время потому, что он позволял ей чувствовать, что всё под контролем: безопасность и надёжность. Теперь, подпустив его ещё ближе, она должна была их приумножить, а не потерять. В комнате и в голове у обоих было тихо, как бывает в степи после того, как по ней прошлась буря. Когда среди сломанных деревьев и покрученных кустов мир неверяще и напуганно, но упрямо оживает и успокаивается, чтобы снова наполниться птичьим щебетом, шелестом листьев и запахом трав. В этом тревожном, зыбком умиротворении Шах засыпает с мыслью, что впервые всё ощущается как-то... вопреки правильному — правильно.