Come morning light

Дверь распахнулась, как от порыва весеннего ветра, впуская в комнату взволнованную Эсмахан, не успевшую даже толком собрать волосы. — Матушка, что-то случилось? Вам плохо? — Шах протянула к ней руки, словно желая словить в объятия, как делала это, когда, будучи ещё совсем малышкой, она только училась ходить. Неудивительно, что она так перепугалась: Шах велела позвать дочь к ней, как только та проснётся. — Всё в порядке, милая. Но нужно поговорить, — мягко забрав ладони дочери в свои, позвала она, и, когда та села рядом, аккуратно начала разговор:— Кое-что случилось этой ночью, и я хотела первой рассказать тебе об этом, чтобы ты не испугалась, когда узнаешь, — она заправила за ушко дочери прядку, выбившуюся из наспех собранных волос. — Дело в том, что я узнала: к покушению на меня была причастна Махпейкер, и я, — Шах лишь на мгновение опустила взгляд. Она всё собиралась с решимостью, когда думала, что должна сказать, и всё же говорить что-то подобное дочери было сложно. Она росла и воспитывалась вдали от Топкапы, такая невинная и нежная — порой Шах удивлялась, что сумела привести в мир настолько чистую душу и уберечь её от грязи и интриг, в которых сама успела поднатореть ещё до того, как вышла замуж. — Я приказала её убить. Но это не было официальным приказом, поэтому никто не должен знать. Я сделала это, чтобы, если причастные к покушению на меня ещё есть в замке, они занервничали и выдали себя... хотя Махпейкер утверждала, что это было влияние извне, и назвала имена, так что я знаю, с кем нужно разобраться. Похожая на оленёнка, Эсмахан смотрела на матушку округлившимися от шока глазами, явно пытаясь обдумать и всецело осознать услышанное. Но ей не стоило думать об этом слишком много, и уж тем более задавать вопросы. — Иногда приходится узнавать страшные вещи и принимать жёсткие решения во благо себя и тех, кого любишь, — подытожила Шах. — Я просто хотела, чтобы ты узнала о произошедшем от меня и не испугалась. Чтобы знала — тебе ничто не грозит. Но ты должна сохранить эту тайну. Эсмахан быстро-быстро закивала, обещая молчать и делать всё, как матушка ей велит, но всё же задала вопрос: — Простите, матушка, мне интересно... Мерджан-ага это сделал? Просто... они с Махпейкер вместе служили вам столько лет... Шах покачала головой. — Именно поэтому он бы не смог. И я не стала бы приказывать ему ничего подобного. Это сделал другой человек. Но я не могу взваливать на тебя такую ношу, как знание его имени. Когда начнётся расследование, она будет слишком тяжела. — И ещё кое-что, Эсмахан. Я хочу, чтобы ты на время перебралась из дворца в один небольшой домик. Это... — она осеклась и вдруг уголок её губ приподнялся. — Как думаешь, для чего это нужно? Эсмахан моргнула. Её взгляд забегал и посветлел. — Не будь известно, кто убил Махпейкер, я бы подумала, что это для моей безопасности... — предположила девушка, слегка сощурившись. — Но... раз за этим стоите вы... вы хотите сбить с толку и следствие, и возможных преступников? Шах просияла и потянулась, чтобы оставить поцелуй у неё на лбу. — Когда работает разум — эмоции отступают. Лишь исключительные случаи стоят того, чтобы позволить им взять верх. Ты всё правильно сказала. Я горжусь тобой. Давай позавтракаем вместе? Эсмахан  была права. Во всём, кроме одного: Шах пыталась запутать и её тоже. И всё же произошедшее было хорошим примером для того, чтобы она училась. Мерджан пришёл засветло, чтобы сообщить о том, что сделал и для чего это сделал. Идея рассказать обо всём Эсмахан — была его тоже. — Ты, должно быть, шутишь, — покачала головой Шах. — Эсмахан — нежный цветок. Махпейкер была моей служанкой, после покушения на меня её убийство будет расследоваться очень тщательно. Уверен, что она сумеет не выдать твоей причастности? В его взгляде было сомнение относительно этого вопроса, но оно не убавило его решительности. — Если она не будет знать, от чьих рук и почему погибла Махпейкер... насколько сильным будет её страх за тебя и за себя? Шах смотрела на него молча какое-то время, а затем хмыкнула, скорее размышляя вслух, чем говоря это для Мерджана: — ...ты был бы хорошим отцом. И он был прав. Не предложи он сразу всё рассказать Эсмахан — Шах бы взбесилась от мысли о том, как новость об убийстве Махпейкер могла бы на ту повлиять. Потому всё утро, ожидая дочь, она провела в размышлениях о том, как преподнести ей эту информацию, не только чтобы сохранить её покой, но и чтобы обезопасить Мерджана. Во время этих размышлений она пришла ещё и к мысли о том, что смерть служанки будет хорошим поводом всё же убедить повелителя в необходимости убрать Эсмахан из дворца. Прежде тот отвергал подобные предложения, уверенный, что в замке Эсмахан будет безопаснее. Но Шах знала: стоит кому-то посеять смуту в гареме — и ядовитые ростки поползут со всех сторон. Не убей Мерджан Махпейкер — любое другое преступление было только вопросом времени. Так было и теперь. Каждый попытается позаботиться о своих интересах под покровом чужого греха. Первые побеги не заставили себя долго ждать. Уже после завтрака Фатьма решила навестить Шах, и та была искренне рада её видеть. Когда большую часть жизни проводишь, разлагаясь в постели, и даже в уборную ходишь в плотном сопровождении — любое упражнение для ума и словоблудия кажется лакомым десертом. — Проходи скорее, Фатьма. Такой ужас, я совсем не знаю, что делать. Кто мог осмелиться? — Шах прикусила язык, словив себя на излишнем, несвойственном трагизме, хотя в последнее время он и стал ей чуть более близок. — Впрочем, я рада, что это горе привело тебя ко мне. В последнее время мы с тобой стали видеться реже, чем с Хюррем, — она не смогла себе отказать в этой шпильке. После покушения Фатьма словно не решалась попадаться ей на глаза: боялась ли себя выдать или стыдилась того, к чему была причастна? Шах подалась вперёд, голодно наблюдая за сестрой и ловя каждое её слово и жест: хочет ли та теперь скинуть груз вины, помогая найти убийцу, или отвести от себя подозрения и закончить начатое? В любом случае, во время разговора она больше выказывала соболезнования и глубокую обеспокоенность, чем пыталась что-то предполагать — осторожничала. Шах не ждала искренних признаний и раскаяния, во всяком случае, так быстро. Но солгала бы, сказав, что совсем не была разочарована, пусть кристальной искренности между ней и остальными сёстрами никогда и не было. Прежде чем задремать ненадолго после этого разговора, она раздумывала о том, что Аллах послал ей большое счастье, когда подарил дочь, чьим словам и чувствам всегда можно верить. Льстило ли ей небо или испытывало, когда послало на её путь ещё одного человека, в котором она могла не сомневаться? С этими мыслями она уснула. Разбудили же её дурные, но ожидаемые новости.