How do you want me?

— Провоцируешь? — Шах резко толкает в центр вторую пешку, позволяя её съесть, и тут же забирает конём атаковавшую пешку Мерджана. — Да, — он выдвигает вперёд своего коня, делая выпад в сторону центра, и она усиливает его вторым конём. Он сдвигает пешку на краю доски, и Шах вскидывает бровь. Он улыбается краешком губ. Стрекотание сверчков, свежесть Босфора, мягко колышущая шторы в вечернюю пору, перестук фигур на шахматной доске или шелест книжных страниц и его тихо звучащий голос: — ...мне не забыть любовных мук, тоски по ней — Не надо рая, гурий мне, — А ты, коль хочешь, к ним лети. Мечтать мне сладко о кудрях, Изогнутых, как лук, бровях... Шах сама не замечала, что не любила, когда Мерджан читал о любви. Это вызывало в ней беспокойство... словно так он расходовал что-то бесценное, чего отмерено им было не так много и можно было исчерпать до дна. Поэтому она иногда перебивала, не осознавая и совсем невпопад: — У тебя ключица острая. Вот здесь, — слегка повернув голову, она касается губами выступающей из-под ткани рубашки косточки, где только что лежала щекой. — Неудобно? — спрашивает Мерджан так, словно готов сломать кость, чтобы та ей не мешала. Шах качает головой. — Просто хочу запомнить. Прошедшие две недели казались долгими — не потому что долго тянулись, а просто... будто так было всегда. Будто были у них всегда эти несколько часов, которые они могли себе позволить во время, когда уже никто не мог нанести ей визит, и прежде того как она уснёт и Мерджан уйдёт в свою комнатку, чтобы даже если что-то случится, утром их не застали в одной постели. Это ощущалось естественно, как дыхание или жажда. Как ветивер и кедр — запах Мерджана на простынях, наволочке, её ночной сорочке, постели, в которой она проводила всё время, даже когда оставалась в постели одна, вчитываясь в новые досье потенциальных женихов для Эсмахан, по которой Шах безумно успела соскучиться. Когда кто-то из лекарей осматривал её, когда служанки помогали переодеваться или мыться, когда она беседовала с Сулейманом или Фатьмой, которая стала заглядывать к ней чаще. Никто из них не мог почувствовать и понять, и в этом было что-то сокровенное, принадлежавшее только ей. В этом была свобода — в плане выбора, чему ты хочешь служить или принадлежать. Чему ты позволяешь себя разрушить, как привычную роль, и собрать заново. На самом деле, это и было не всегда, но с тех пор, как Мерджан стал ей служить. Тогда оно наметилось в будущем и с тех пор было неизбежно, хотя никто из них об этом еще не знал — Шах считала так теперь, потому что иначе не могла объяснить. Поэтому она могла бы просто прогнать его, велеть ему оставить себя в покое, но вместо этого продолжала притворяться спящей, прикрыв лицо пахнущим им одеялом, чтобы не выдать себя неосторожным движением губ. Кровать знакомо прогибается под его весом. Раньше он садился рядом, будто извиняясь, теперь это тоже стало чем-то естественным. — Опять спишь? — он вздыхает. Скользит рукой под подушку. Дурак. Затем под одеяло — дважды дурак, но догадливый — где всё же нащупывает искомое и достаёт — книгу. — Как удобно и вовремя ты засыпаешь. Подумать только. Если я сейчас вот возьму и вытащу закладку — тебя это разбудит? Нет? Или ты просто знаешь, что я не стану? Он молчит, а затем ложится рядом. Шах чувствует его дыхание на своём лице, но упрямо сдерживается от того, чтобы улыбнуться. — Ты очаровательна, когда спишь. Знаешь, почему? Я знаю, — он осторожно убирает одеяло с ее лица. — За несколько недель начинаешь замечать некоторые закономерности. Когда ты спишь, моя госпожа, у тебя всегда слегка приоткрывается рот. Очень красиво, — его большой палец скользит по плотно сжатым губам медленно, слегка оттягивая нижнюю. Шах молчит. Он опять уйдёт, если она себя не выдаст, хотя вцепиться ему в палец зубами было бы приятно. — А ещё ты очень мило, хоть и оглушительно, похрапываешь. Она возмущённо распахивает глаза. Мерджан улыбается. — Насчёт второго я пошутил. — Я не хочу, Мерджан. — Надо. Лекарь сказал, рану нужно расхаживать. За две недели Шах поняла, что свежим запахом ветивера и кедра Мерджан компенсировал свою естественную духоту. — Ты служишь мне, а не лекарю. — Поэтому я хочу, чтобы ты была здорова. Ходить было неприятно. Медленно. По кругу. Без цели. Шах не нравилось. И нравилось, когда Мерджан её уговаривал — её никогда никто не уговаривал прежде. Она просто делала то, что должна, и то, что правильно, а другие по ее указу делали то, что ей вздумается. Это оказалось приятно. Пожалуй, не только для неё. — Тебе это нравится? — спросила она. Мерджан непонимающе приподнял брови. — Власть над бедной женщиной? Он прыснул, но на мгновение... Шах прищурилась, чуть приподняв голову. — Нет, правда, тебе нравится власть... — Я никогда не думал о власти. — ...но не так, как другим. Не ради того, что она даёт. Ты любишь её саму по себе, Мерджан. Как силу. Когда в юности я прочитала твой дневник и велела тебя убить, ты боялся, но не просил тебя помиловать, потому что не просить было в твоей власти. И ты такой во всём, — она говорила, вдруг осознав это впервые, разглядев в знакомых чертах не просто стойкость и умение держать удар... Они молчат какое-то время, а потом Мерджан говорит: — Отец учил, что мы не всегда выбираем, кем стать, но мы выбираем, кем быть и как относиться к тому, что нас окружает,  когда я в детстве злился на судьбу нашего рода. Мерджан никогда раньше не рассказывал о том, что было до того, как он стал Мерджаном. Это и было бы неуместно, почти преступно до недавнего времени, а Шах и в голову не приходило спрашивать. Он был рабом, а у рабов, даже самых верных, прошлого нет. Она ощущает укол вины. — Что ещё говорил твой отец? Но Мерджан морщится и встаёт с кровати. Лжёт: — Я... почти ничего не помню. Он впервые лжёт, даже не беспокоясь о том, насколько это очевино, и собирается уйти сам,  позабыв о том, что ходить должна она. Шах садится резче, чем следовало: — И как ты относишься ко мне? Он замирает. Оборачивается непонимающе. — Ты любишь, — констатирует Шах, избавляя его от необходимости озвучивать прежде непроизнесённое, но очевидное, — и хочешь. Я вижу и чувствую. Но всё равно не до конца понимаю — как? Она не собиралась спрашивать, но вырвалось как-то само собой. Мерджан смотрит на неё с сомнением. — Ты что, хочешь, чтобы я об этом рассказал? — Да. Расскажи.