Dollhouse, dressed up, perfect, messed up

Шах стояла перед высоким зеркалом в покоях, чуть вывернув плечо, чтобы увидеть, как ложится ткань. Широкий рукав, вышитый тёмным кружевом ворот... Фатьма устраивала праздник в гареме. "В честь выздоровления", — сказала она с улыбкой. "Конечно, ведь я так люблю праздники" — хотелось закатить глаза Шах, но она сделала это лишь оставшись наедине с Мерджаном. Потому что праздник был нужен. Это было заявлением, что она жива, что она сильна, способом укрепления власти — её и Фатьмы. Отказаться от борьбы с Хюррем не значило — позволить забыть о себе. Это было бы неосмотрительно. Теперь она примеряла платья, но никакое из них не село как надо. Одно топорщилось на талии из-за невозможности туго затянуть пояс — место раны всё ещё было чувствительным. Другое казалось слишком тяжёлым после изнурительной борьбы за жизнь. Третье подчёркивало желтизну кожи на шее, как и блеск украшений подчёркивал то, насколько она потускнела. Служанки мелькали вокруг, как пёстрые тени. Одна поправляла ткань на плечах. Вторая расчёсывала волосы, то приподнимая их, то отпуская, чтобы султанша могла решить, с какой причёской ей нравится больше. Третья — тянула к ней следующий наряд, с вкрадчивым: — Это платье подчеркнёт вашу свежесть, госпожа. Перенесённые невзгоды не оставили на вас и следа. Это игра, в которой она была госпожой, а значит, была прекрасной. Что значит быть прекрасной, потому что ты госпожа в гареме, собравшем в себе девушек со всего мира, прекрасных — просто потому что они прекрасны за пределами любых титулов, условий и условностей? Шах помнила, как впервые задалась этим вопросом в отрочестве, и задавалась им тем чаще, чем чаще слышала, что она хороша, потом самоистязание ей наскучило или она просто его переросла, но теперь снова все переосмысляла. Что значит — играть в эту игру, с самодовольной улыбкой прикладывая к себе ткань предложенного платья, будто не видишь, как ссутулятся плечи, теней под глазами, шероховатости кожи и поредевших волос? Привычка. Что-то настолько обычное и не имеющее значения, что ты об этом не задумываешься. Только если последние недели не обнажала душу в каждом слове и не смотрела на себя сквозь призму чужого взгляда, в котором кожа выглядит как кожа, а не как шёлк, в котором губы бледны и искусаны — если они бледны и искусаны, а кудри жёсткие и смешно измятые по утрам, если они жёсткие и смешно измятые по утрам. И всё это прекрасно не потому что должно назваться прекрасным, а именно потому что оно не должно таковым быть. Шах вздыхает: — Тебе стоит обучиться чему-нибудь. В совершенстве. Может, делать причёски, вышивать или убираться. Потому что льстить ты не умеешь, — девушка забавно округляет глаза в испуге. — Оставьте меня. И позовите Мерджана. Ей было мало воздуха, как в комнате без окон. Когда девушки вышли, она так и осталась стоять перед зеркалом. Скинула к ногам платье. Нижнюю рубаху. Шалвар. И переступила через слои ткани у ног, будто выходя из воды. Не видела, как вошёл Мерджан, только услышала его шаги и как они замирают на расстоянии, и не видела выражения его лица, потому что смотрела только на своё отражение, слегка склонив голову — она не искала ни подтверждения словам служанки, ни их опровержения — просто смотрела. Мерджан ничего не спросил и не сказал. Может, не понимал, что должен, а может, растерялся. Мысль об этом веселила, но как-то приглушённо, не заставив улыбнуться. — Что скажешь, последствия ранения сказались на моей красоте? Мерджан помедлил. — Ты хочешь услышать, что нет? Уголок её губ искривился в ухмылке, и она обернулась к мужчине, так что кудри взметнулись. — Я хочу услышать, красива я или уродлива. Ей было всё равно, что она голая, было всё равно, что он смотрит, как будто не было разницы, есть на ней одежда под его взглядом или нет — было не всё равно, что он думает и что скажет, иначе она не спросила бы. Он приблизился на пару шагов и снова остановился, снова замялся, подбирая слова. Чтобы солгать? Шах прищурилась, пристально вглядываясь в его лицо. — Ты не уродлива. И не красива. Ни сейчас, ни когда-либо, сколько бы ты ни менялась с тех пор, как я впервые тебя увидел, — медленно, словно подкрадываясь к зыбкому краю обрыва, наконец сказал он. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде Шах распознала желание — не как у других мужчин. Это было желание прикоснуться; трепет — не потому что она прекрасна и свежа, и не потому что она султанша, даже не потому, что она женщина — потому что она нечто, состоящее из всего этого, и в то же время больше, чем то, чем это нечто являлось. Потому что она — это она. И это то, что она хотела увидеть. И это то, чего она боялась не услышать: — Я не знаю, как это назвать, не упрощая. Но я не могу от тебя уйти по своей воле, и не смог бы забыть ни одной черты. Я уже говорил. А какой тебя видят другие или ты сама — я не знаю. Шах снова оглянулась на своё отражение через плечо. Она всегда знала, что красива, даже в окружении самых прекрасных женщин со всего мира, и всё же слишком часто чувствовала себя уродливой или мерзкой, особенно когда тело напоминало ей, что оно из плоти и крови, а не высечено из камня. Но в последнее время — она видела себя такой, как Мерджан и сказал, так что в сути своей не имело значения, какое на ней будет платье, какие украшения и как будут собраны её волосы. Всем вокруг всё равно придётся увидеть в ней красоту, Мерджан будет видеть в ней — её, а она будет спокойна. Она приблизилась быстро и легко, и остановилась так близко, что тепло её тела ощущалось кожей, и потянулась выше, оплетая руками, просто потому что хотела так сделать — это было больше согласия или позволения — и он тоже сделал то, что хотел. Пальцы в её волосах, на её затылке. Она вцепляется в ворот кафтана, как в свободу желать, и её губы, желая, впускают в себя поцелуй — горячий и влажный, впускают его дыхание, что смешивается с её дыханием, пока он прижимает к себе, ведёт пальцами по щекам, подбородку, шее, груди, линии рёбер, обхватывает бедра. Дрожь нетерпения. Биение пульса на его шее. Ямка между ключицами — вкус соли — он, вздрогнув, замирает, сильнее стискивает ее ягодицы. Холодные простыни. Горячая кожа на лопатках под пальцами, под ногтями — она прижимается к нему всем телом или вжимает его в себя — бедром к его бедру, животом к его животу. Под одеялом, которое он наспех натянул поверх них, пока она стягивала с него одежду, жарко, как в хамаме. Она раздвигает ноги сильнее — не в приглашении, а в открытости, пока он медленно, почти благоговейно целует её грудь, обхватывая губами плотные соски, прикусывая кожу около них, и вздрагивает под ладонями, скользящими по его бокам, по его спине, обводя лопатки и позвонки, по шее, а когда её пальцы проходят по линии его живота, чуть ниже, он вздыхает сдавленно, прерывисто, как человек, который никогда не рассчитывал на ласку, но жаждал её всем телом. Его бедро сдвигается, будто ищет её ближе. Но стоит потянуться ниже и он резко  перехватывает  запястье, уводя его наверх и впечатывая руку в подушку. Пальцы сплетаются с пальцами. Пальцы её в его волосах, на его затылке. Его пальцы — между её ног, и она с силой вжимается в них, двигается плавно, будто плывёт, захлёбываясь и задыхаясь. Мерджан дышит неровно, спускаясь губами по её телу, особенно горячо там, где кожа влажная, и запах желания сильнее всего. Она кусает костяшки пальцев, чтобы не застонать и не выдохнуть бессвязного шепота, вздрагивает, дёргается, пытается отпрянуть и подаётся к нему сильнее — одновременно, когда не остается ничего, кроме его пальцев, впивающихся в её бёдра, его пальцев скользящих внутри нее, движений его языка и губ, пока и это всё не исчезает в дрожи и приятно-болезненном напряжении ног. Потом она просит снова. И снова. Она не боится хотеть, и после — целовать его, чтобы знать вкус, который он ощущал, и смешливо выдыхать в его губы, от того, как он трогательно тянется за ее губами, обращенный к ней, как цветок к солнцу; как подрагивают кончики его пальцев, когда он притягивает ее ближе, резко и судорожно втягивая ртом воздух, когда она с нажимом обводит пальцами мышцы его шеи и плеч, тут же следуя за прикосновениями горячим языком. Следующим днём, к празднику, она выходит в платье, которое подходит цветом к гребню в её волосах — единственному украшению, которое она хочет надеть в этот день, чтобы коралл на внутренней стороне фантомно жёг ей кожу, а Мерджану приходилось с усилием отводить от него взгляд.