I'm going to hell

Дверь тяжело закрылась за их спинами, и Шах лишь усилием удержалась от того, чтобы вздрогнуть. — Присаживайтесь, госпожа, — пригласила Хюррем и сама опустилась на узкий низкий диван у стены — первой, пользуясь тем, что титул ей это позволяет, и больше не пытаясь казаться почтительнее, чем она есть.— Вы хотели поговорить о покушении, стало быть? В животе неприятно засосало. Шах села рядом с хасеки, помолчала — не взвешивая собственное решение ещё раз, а пытаясь запомнить. Она подумала, что это странно — стараться запечатлеть момент отступления от собственных принципов, но сейчас это вдруг показалось важным. И она запоминала, как ощущается тело: это тянущее чувство в животе, тяжесть в плечах и с силой сведённые челюсти; как смотрит на неё Хюррем. В этот раз она сама неожиданно вернулась мыслями к тому, как наивно хасеки пыталась с ней подружиться во время прошлого её приезда в столицу, и к собственным словам о том, что та пришла во дворец как рабыня и навсегда останется рабыней. Но ведь родившись, она была свободной — до тех пор, пока её не схватили работорговцы: сколько унижения она пережила, страха и смертей, прежде чем вновь обрести свободу? А потом понять, что с этим по-прежнему мало кто собирается считаться. В последнее время Шах всё чаще невольно задавалась подобными вопросами в отношении Мерджана, когда они ни о чём не говорили, а просто находились наедине друг с другом. Впервые — в отношении кого-то, кроме него. И вдруг то, что она собиралась сделать, стало ощущаться менее унизительным. Она покачала головой: — Нет. Не о покушении речь. Я наслышана о том, что происходит в гареме, и считаю, что этому нужно положить конец. Не хочу, чтобы пострадала Фатьма, и не хочу, чтобы моим племянникам снова пришлось беспокоиться о их матери. Поэтому я поговорю с сестрой и сделаю так, чтобы она покинула столицу. Для тебя пусть это будет доказательством моих мирных намерений. Хюррем смотрела на неё с недоверием. Ждала. Но не дождавшись больше ни слова, спросила сама: — И? Чего вы хотите взамен? — Ничего, только мира. И всё же, если однажды я обращусь к тебе за помощью — ты вспомнишь этот день. — О какой помощи речь? — снова уточнила Хюррем. Шах пожала плечом: — Может быть, ни о какой. Но для начала держи от меня, от моей дочери и от всех, кто мне служит, подальше тех, кто служит тебе. Это будет взаимно. — Госпожа, вам лучше меня известно, — с нажимом произнесла Хюррем, — что в таких сделках важна ясность и точность. Шах усмехнулась: — Пусть ясность и точность будет в пределе — моя просьба не сможет навредить ни тебе, ни твоим детям. В том числе — не ослабит ваших позиций. — И вы поверите мне на слово? — Я поверю в то, что ты достаточно умна, чтобы не враждовать на пустом месте и не создавать себе проблем самостоятельно. Редкое качество. Покои хасеки она покидает без чувства унижения, стыда или сожаления, с которыми решилась на эту сделку... или и тогда она их только ожидала, потому что знала, что должна будет их ощутить? Пребывая в спокойной, но усталой задумчивости, она не заметила, как смотрит на неё Мерджан, ощущая ненависть к себе в каждом её вздохе и движении. Он тоже знал, что она должна ощущать, особенно после утренней ссоры, когда она и вправду разозлилась потому, что... должна была злиться на него. Поэтому, когда они вернулись в покои, он что-то пробормотал о том, что ему жаль, о мудром решении, склонил голову и поспешил в комнату для слуг. Стало неприятно смешно. — Стой, Мерджан, — он замер. Шах сидела на диване и смотрела на него тяжёлым взглядом. — Ты просил поступить так, потому что если Фатьма не уедет, рано или поздно я не смогу остаться в стороне и сама окажусь под ударом, а наша тайна делает меня особенно уязвимой. А ещё потому, что ты считаешь, что я слабее Хюррем и Михримах. Его взгляд широко распахнулся — в испуге. Шах и припомнить не могла, когда в последний раз видела его испуганным. Впрочем, она, конечно, не полагала, что ему давно не приходилось бояться... Мерджан был человеком, а людям свойственен страх. — Я не говорил... — робко начал он оправдываться. — Но думал, — жёстко отрезала Шах и тут же смягчилась. — И сейчас это действительно так. Я бываю ведома, когда дело касается семьи, но не глупа и не слепа, Мерджан. Это закономерно — как и то, что однажды придёт госпожа, которая будет сильнее их обеих. Поэтому о перемирье мы с Хюррем договорились, как только я приехала в столицу, но подтверждать свои намерения и оберегать себя от столкновения такой ценой... — она покачала головой. — Я бы не стала. Я бы только позаботилась о том, чтобы Эсмахан осталась в стороне от последствий моих конфликтов. Мерджан стоял неподвижно, словно окаменел. Шах смотрела на него и вспоминала, как он признался, что боится боли, которую она может причинить. Словами ли или приказом о наказании? Сейчас она в полгой мере осознала, насколько силён его страх — вопреки которому он остаётся рядом и принимает решения, которые ей одной не по плечу. Она тяжело сглотнула и отвела взгляд в сторону. — Сегодня на празднике Хюррем сказала, что любовь — лучшее лекарство. Или какую-то подобную чушь. Она имела в виду мою любовь к Эсмахан... но я испугалась, прежде чем поняла это. Не за себя. Она замолчала. Всё так же смотрела в сторону, не решаясь продолжить, пока Мерджан не понял, к чему она ведёт, и не опустился перед ней на колени, уткнувшись лбом в шёлк её платья, точно так же, как в тот раз, когда умолял о возможности служить ей и дальше. Шах скосила на него взгляд — и отвела снова, не желая на это смотреть, потому что это почтение, именно это проявление благодарности перечёркивало всё, к чему она успела прийти и ради чего делала то, что делала. — Встань. Брось это, — одёрнула она, и тон её стал холоднее. — Я оберегаю не раба, и не из милости. Я оберегаю свою семью. Но сейчас не Фатьма и не Эсмахан — та часть моей семьи, которая в этом нуждается. Теперь иди к себе, — хотелось обвинить Мерджана и его глупое поведение в том, что она не способна была облечь мысли в слова. Попыталась — и снова не вышло. Язык не слушался, будто заколдованный. И снова стало смешно, потому что теперь, когда ей не хватило сил закончить начатое, силы в себе отыскал Мерджан. Они будто по очереди тащили друг друга из болота — или наоборот, в него, не позволяя друг другу сдаться. Мерджан поднял на неё взгляд — всё такой же робкий — и поднялся сам, но не чтобы уйти, как она велела, не справившись с напряжением. Он сел рядом. Коснулся её холодных, сцепленных в замок ладоней, накрыв их своими, мягко согревая, — и она выдохнула. Обмякла, откидываясь на него и закрывая глаза. И наконец-то у неё получилось: — Я пошла на это, потому что ты тоже моя семья, Мерджан. И сейчас именно ты наиболее уязвим, а я не хочу тобой рисковать. Я хочу... я хочу... — она снова запнулась, затем вздохнула, но больше капризно, чем тяжело. — Я хочу спать, а не объясняться дальше. Мог бы и сам всё понять. Я очень устала. Мерджан не ответил. Только осторожно склонился к ней, почти не дыша, и поцеловал в лоб — сухо, бережно. Шах не пошевелилась, только уголок ее губ дрогнул: — Наконец-то ты сделал что-то разумное. Смешок пощекотал ей кожу. Пальцы Мерджана поднялись к её причёске — осторожно, не спеша. Он вынул гребень. Потом взял её ладонь, поцеловал внутреннюю сторону запястья — и она впервые за весь этот сложный день позволила себе дрожать. Он опустился на колени и снял с неё обувь, коснулся икр, согревая их руками. Потом встал и стал расшнуровывать платье на спине, пару раз запутавшись в лентах, но сдержав раздражённый вздох, чтобы не разбудить. Он решил, что Шах уже уснула. Но она вдруг открыла глаза. — Мне даже не стыдно… — заговорила едва слышно, почти невнятно, оставшись в одном нательном платье. Смотрела в потолок, пока Мерджан нёс её к постели, а после — в купол балдахина. — За всё. За то, что случилось вчера. Я всё ждала, что будет — стыд, раскаяние, хоть какое-то ощущение греха. Что я должна… что должна каяться, как каялась до этого за каждое слово, каждый взгляд и каждый поцелуй. Но я не чувствую себя грешницей. И даже сейчас… — она выдохнула, глаза снова закрылись. — Даже сейчас, пренебрегая сестрой, не чувствую. Наверное, это и есть грехопадение — когда ты падаешь ниже и ниже не потому, что не можешь остановиться, а потому, что не чувствуешь, что должен. — Не знаю, — тихо ответил Мерджан. — Я никогда не считал, что должен перед кем-то раскаиваться, кроме тебя. Губы Шах дрогнули в улыбке. Ей не хотелось каяться и в гордыне — в том, что нравится это слышать, будто так и должно быть. Тогда, в хаммаме, пьяный и злой, Мерджан выпалил, что ошибся, сделав из женщины Аллаха. Пускай так. Быть для него богом вдруг показалось менее неправильным, чем быть для него госпожой.