Goddamn, you look good in this lighting

Его дыхание щекотало кожу на груди. Хотелось пить. Шах надавила Мерджану на плечи, заставляя подняться с себя, и он облокотился на подушки. Теперь она могла сесть и налить себе воды. В воздухе стоял плотный сладковато-терпкий запах, въедливый, как дым, и, кажется, даже вода пропиталась его вкусом. Напившись, она отставила стакан и поднялась. — Ты куда? — не понял Мерджан, но остановить не попытался. Он наблюдал за тем, как при каждом движении покачивается её грудь, собираются и выравниваются складки кожи, пересыпаются по плечам волосы, и думал, что она похожа на огонь в камине или воду, утекающую сквозь пальцы. На неё тоже можно было смотреть вечно. Особенно сейчас, когда её тело выглядело именно так: медленное, горячее, тяжёлое после него. Когда она знала, что он смотрит. Хотела, чтобы он смотрел. — Хочу получить своё желание, — ответила Шах. Она прошлась по платью, какое-то из украшений на нём царапнуло ногу. — Неужели всё-таки попросишь дневник? — Мерджан сел и налил воды уже себе. Пальцы оставили на стекле кувшина мутный след. — А ты отдашь его, если я загадаю? — Шах остановилась у письменного стола и оглянулась на него. Обнажённый по пояс, он сидел расслабленно, царапая пальцем край стакана и усмехался. — Нет. Ты бы осталась без желания. Всё ещё можешь остаться. Мы не знаем, отгадал я или нет, — она улыбнулась в ответ и склонилась над столом. Тени играли на сдвинувшихся лопатках, смягчившемся изгибе поясницы, блестящей промежности и липких бёдрах, открытых, как в тот миг, когда он решал, сколько ей позволено двигаться и дышать. — У тебя сейчас есть преимущество ничего не упустить, — она медленно выровнялась и развернулась к нему с гадко-уверенной улыбочкой. — Но ты проиграешь. Он выдохнул, а затем чуть подобрался. — Значит, это что-то неочевидное, — предположил, все также вматриваясь в её тело, . — Можешь... — его голос дрогнул от неуверенности, — повертеться. Пожалуйста. Шах прыснула со смеху, потом закусила губу и отвела руку в сторону, чтобы пергамент не мешал. Она сделала шаг вперёд, затем ещё один, поворачиваясь боком, медленно перенося вес с одного бедра на другое, затем повернулась спиной и другим боком, снова лицом. — Что-нибудь ещё? Он подался вперёд, подпер рукой подбородок, сосредоточенно хмурился, но — это была игра — совсем не думал о причинах её юных переживаний. Он смаковал мысль о том, что она делает то, что он сказал, что он хочет. Такое простое движение, но сосредоточенное на нем и для него. И его бы не было, если бы он не сказал. — Да, давай ещё раз. Только волосы подними. Свободной рукой она перехватила тяжёлые пряди. Слишком густые, они выпадали из руки, стекали по плечам, шее и груди, словно кто-то начертил полосы хной. Мерджан подумал, что сделает это, когда придёт время выбираться из её покоев. Испишет её тело узорами, чтобы просто знать, что они есть. Чтобы больше никто не знал — где-то, где не увидят даже служанки, прислуживающие ей в хаммаме. Чтобы видела только она; или не видела даже она. — Ну что? — выдернула его из мыслей Шах. — С чего ты вообще решил, что это на теле? — Ты сказала, что у меня именно сейчас есть преимущество. — М-м, — многозначительно протянула Шах и он уточнил: — Это не на теле? На лице? — Я не буду подсказывать. Он смотрел на неё ещё какое-то время, будто действительно пытаясь понять. Ему доставляла удовольствие эта игра, но совсем не хотелось выискивать в Шах недостатки — настоящие или надуманные, а тем более их озвучивать. Он нутром чуял, что она запомнит и будет потом об этом думать, даже если сейчас её это повеселит. Но он не хотел всё портить отказом от игры, поэтому резко откинулся на подушки, всем своим видом излучая довольство. Оно не было наигранным: Шах по-прежнему стояла перед ним, послушно удерживая рукой волосы. — Это волосы, — назвал он их, точно зная, что не попадёт в цель. Но Шах вдруг вздрогнула и с вызовом вскинула подбородок. — Где? — На голове, — с той же непоколебимой уверенностью ответил Мерджан, не успев осмыслить, что только что произошло, как она, удивлённая, чуть отступила назад, чтобы опереться ладонью и бедром на стол, и задала следующий вопрос: — Я поражена. И как ты пришёл к такому выводу? Мерджан смотрел, как угол стола вминается в мягкую кожу там, куда ему нравилось вжимать пальцы, а потом разжимать и смотреть, как плоть им поддаётся. Это успокаивало. Он вскинул ладонь, сжал её в кулак и поднял один палец: — Ты проговорилась, что это что-то неочевидное — это первое, — разогнул второй, — ты проговорилась, что это не на теле. И третье: они у тебя вьются, но ты постоянно велишь служанкам их выровнять, прежде чем уложить в прическу. Или выровнять, а потом завить, но иначе. Или даже если ты их оставляешь как есть, служанкам приходится выравнивать и завивать отдельные пряди. Шах смотрела на него молча какое-то время. Очевидно, его ложь была слишком очевидной, но он только шире улыбнулся, будто не сомневаясь в победе. — Так вот, я хочу, чтобы ты... И она поверила. Снова рассмеялась, снова склонилась над столом, теперь уперевшись в него обеими руками, потом, отсмеявшись, взглянула на Мерджана и снова рассмеялась. Он внутренне усмехнулся, довольный, что сумел её развеселить. Но кроме того, внутри разливалось чувство омерзения. Она продолжала содрогаться над дурацким столом, и он хотел подойти, прикусить кожу на шее сзади или сжать плечо и заставить её согнуться сильнее, вжать грудью в столешницу и овладеть ею так, чтобы смех сменился всхлипами. Он бы перед этим заломил ей руки за спину — не больно, но чтобы она чувствовала себя беспомощной. И чтобы не хотела этого останавливать, потому что это делает он. Этого хотело не тело. Желание рождалось в голове и там было обречено умереть, потому что он не мог, и от этого оно было еще сильнее. Он может иначе. Он прикрыл глаза и тут же распахнул их, поднялся с дивана почти ожесточённый, пересёк комнату и забрал из её пальцев листок, а вместе с ним — время, чтобы успокоиться и... — Усы? — он смерил Шах взглядом, ты мол издеваешься? Она сверкнула глазами, глотая остатки смеха, кусая губы, чтобы не рассмеяться снова, хотя слово, которое она сама же и написала, но произнесённое Мерджаном неприятно отозвалось где-то в горле. — Давай договоримся, что впредь не будем их так называть. На самом деле это просто волоски над губой. Они есть у всех. Просто у меня немного темнее. Мерджан нахмурился, как-то сразу позабыв, зачем вообще подошел. Он никогда не замечал. — Подожди. Встань прямо, — он приподнял её лицо за подбородок, согнулся даже, чтобы лучше рассмотреть, прищурился. Может, дело в тусклом свете? — Ничего нет. — Ну, конечно, я же их высветляю, — сжав пальцы в кулаки, чтобы не убрать его рук, прекратив это, ответила Шах. Он протяжно выдохнул и сам отпустил её. — Тогда как я должен был угадать?.. Шах невинно повела плечом. — Никак. Ты должен был проиграть. Теперь уже сама она подалась вперёд, обнимая за шею и прижимаясь, поднимаясь на цыпочки, чтобы потянуться к его губам и замереть. — Скажи, если это неприятно, и мне теперь не стоит тебя целовать, — она с громким влажным звуком облизала собственные губы, закусила нижнюю и резко выдохнула через нос. Этот вздох коснулся его щеки. Мерджан прижал её крепче — ладонь легла между лопаток, он чувствовал под ней дыхание и очертания родинки. — Да нет. Это даже будоражит, — склонившись ближе и тоже коротко облизнув собственные губы, признал он, — хоть у кого-то же из нас должны быть усы. Шах издала сдавленный хрипящий звук и мстительно вцепилась ногтями ему в бок, но уголки её губ дрогнули, и она всё же поцеловала, но сразу отстранилась. — Хочу видеть тебя. Полностью, — её ладонь мягко легла к нему на грудь, медленно спустилась к краю штанов. Шах почувствовала, как мгновенно закаменело тело под её руками: шея, плечи, живот. — Шах, — только и произнёс он сдавленно. — Это моё желание. Почувствовала, как нервно ускорилось его дыхание. — Ты не увидишь ничего... это бесполезно. Я не могу. Ничего, — его голос звучал сипло, но враз стал резче, когда она отстранился: — Я не хочу, чтобы ты потом смотрела с жалостью. Лучше, чтобы ты видела меня как сейчас. Она шагнула ближе, но не попыталась снова прикоснуться. — Ты можешь чувствовать. Можешь увидеть, что ничего страшного не случится. Я хочу, чтобы ты это увидел. Есть вещи, которым незачем противостоять. Это мое желание. Они долго простояли в тишине, прежде чем её нарушило едва слышное: — Ладно.