1. Ужин.

Замаравши совок, археолог разинет пасть отрыгнуть; но его открытие прогремит на весь мир, как зарытая в землю страсть, как обратная версия пирамид. «Падаль!» выдохнет он, обхватив живот, но окажется дальше от нас, чем земля от птиц, потому что падаль — свобода от клеток, свобода от целого: апофеоз частиц.

© Иосиф Бродский

      В доме губернатора сегодня пекли булочки. На выбор: с повидлом и с сахарной пудрой, что дорожкой с самой кухни следовала за маленькой госпожой. Между жарким и десертом Уна всегда выбирала второе. Сейчас она перевесилась через широкую оконную раму и, покачивая ножкой в белом чулке с оборкой, наблюдала за двором. Между клумб бегал взмыленный учитель арифметики; бедолага тщетно пытался научить её счёту. Но в двенадцать лет выучившись кое-какой грамоте, Уна больше не желала выводить каракули на свитках и присланных к ней учителей в конце концов изводила. Отец всякий раз ругался. Ой как он ругался, — от крика на его толстой бычьей шее вспыхивала синяя вена. Но за кроткий взгляд исподлобья и вечно горящие алым щёки Уна тотчас же прощалась. Единственную дочь рано овдовевший губернатор очень любил.       Не успев прожевывать предыдущий, Уна откусила ещё один кусочек булки, а остальное беспечно бросила в ближайшие к распахнутому окну кусты, — сладость на языке набила оскомину. Метания бедного учителя ей тоже наскучили, и она отправилась бродить по пустым тёмным залам с высокими потолками и завешанными плотной тканью картинами. От каждого шага маленького каблучка разлеталось звучное эхо. Особняк их был старым и дряхлым, как и все его обитатели, за исключением Уны. Молодые долго здесь не задерживались. Они не выносили участь шестерёнок в часах, что не ломались и были точны до секунды, каждый день — одно и то же. Но чаще молодые люди не могли мириться с капризами маленькой хозяйки. А вот старики, с тёплой памятью о её матери, жалели непослушное дитя и закрывали глаза на её чванство.       Вседозволенность развращает.       Юная госпожа Мицкевич терпением не отличалась. От безделья пробовала вышивать, но всякая неудачная затяжка выводила Уну из душевного равновесия и очередное пяльце летело в угол. От игры на пианино сводило кисти. От чтения болели глаза. От танцев кружилась голова. От светской болтовни становилось дурно. Но всё это так, блажь. По истине Уну мучало только одно, — одиночество. Ведь в шестнадцать лет только одиночество могло из кроткой, прелестной девочки превратить её в привереду с высоко задранным подбородком. За всю жизнь у неё был только один друг: белый кролик. Но и тот при первой прогулке в саду сбежал (позже кухарка нашла его загрызенным сторожевой собакой, а за ужином Уна так и не поняла, отчего у утки такой странный привкус).       Солнце садилось. По особняку сквозь высокие окна растеклось оранжевое зарево. Гуляния по просторным коридорам вновь навеяли аппетит. Упитанная Марфа, единственная гувернантка, которую Уна сносила целых семь месяцев, говорила, что пока корсет не рвётся и не трещит, можно не отказывать себе в лакомствах. В глубине души Уна даже любила Марфу, она многому её научила. Но потом прорвали Стену Мария, и Марфа попалась на краже изумрудных серёжек. Её выгнали. Но перед этим хорошенько отлупили по пальцам бичом. Но и об этом, как можно догадаться, юная Мицкевич так и не узнала.       Уна подошла к дверям кухни и распахнула их. Резко оборвались и стук венчиков о миски, и смех кухарок. Они склонили головы в белых холщовых чепцах и нервно покусывали губы. Уна была довольна, — ей всего шестнадцать, а она уже приводит в трепет людей, даже таких жалких, как сборище старых кухарок. Она сложила руки за спиной и, как маленькая королева, цокая по плитке каблуками, прошлась вдоль кухни. Придирчивый взгляд голубых глаз скользил по столам, испачканным в муке и масле. Уна так старалась, исполняя роль властной хозяйки, что ненароком налетела на поднос с печеньем в руках повернувшейся к ней кухарки; печенье, крошась, рассыпалось на штофовое зелёное платье, одно из тех, что недавно подарил отец. Уна вскинула тонкие светлые брови и, широко раскрыв рот, медленно подняла взгляд на виновницу. Но не последовало ни робости, ни торопливых извинений. На неё из-под густых бровей смотрели чёрные глаза, горящие вызовом на спокойном смуглом лице. Они смотрели так безотрывно и пронзительно, что Уна на миг поёжилась. Впечатлительность натуры её часто подводила. По плечам прокатились мурашки. Кухня погрузилась в гнетущую тишину; казалось, что даже вода в кастрюлях пыталась бурлить тише. Необъяснимая тревога сжала желудок Уны. Лицо этой женщины показалось жуткой восковкой маской. Под правым глазом, как крошка шоколада, чернела крупная родинка, а пухлые губы сжимались, сдерживая оскал. Казалось, ещё секунда и она кинется на неё да загрызёт, как бешеная собака. На вид женщина была не намного старше Уны, да и к тому же, кто она такая? Всего-навсего кухарка. Быстро взяв себя в руки, Уна выпрямилась и грозно, как отец, нахмурилась. — Что ты себе позволяешь? — понизив тонкий от природы голос, спросила маленькая хозяйка. — Посмотри, что ты наделала. — Боюсь, в этом нет моей вины, госпожа, — в ужасно раздражающей манере растягивая гласные, ответила кухарка. — Хочешь сказать, это я виновата? — Конечно, нет, госпожа, — на секунду уголок её губ дёрнулся.       Ха. Да она смеётся над ней! — Нечего на нашей кухне делать неуклюжим нахалкам, — со злостью выпалила Уна и топнула ногой. — Убирайся!       Женщина шагнула на встречу Уне, что сделала неимоверное усилие над собой, чтобы не начать пятиться. Неторопливо вытерла полотенцем руки и, склонив голову набок, внимательно посмотрела ей в лицо. Зрачки, утопающие в черноте, сузились. Уна задержала дыхание. — Как скажете, — наконец спокойно ответила женщина. — Но прежде выплатите мне жалование. — Найди счетовода и иди прочь.       От резкого разворота на каблуках золотистые и кудрявые, как у ягнёнка, волосы Уны взлетели в воздухе. Она стремительно вышла из кухни с чувством полного удовлетворения. — Госпожа, — окликнула её служанка и тут же покорно опустила голову. — Отец ждёт вас к ужину.

***

      Леви лежал на кровати верный себе: одетый, выглаженный до накрахмаленного воротника и хмурый. Сложил руки на животе, точно старик, готовящийся встретить конец, и слепо смотрел в потолок. Нет, это не смертный одр, — вторник.       Тихо щёлкали настольные часы, а левая нога, свешанная с постели, стучала по полу им в такт. С резким хлопком распахнулась створка окна. С подоконника, шелестя, соскользнули несколько листов с отчётами. Пернатый чёрный комок с холодным ветром влетел в комнату. Возмущённо каркнув, он бумерангом ударился о стену и улетел прочь. Большое перо опустилось на натёртый воском пол. Непрошеный гость заставил вздрогнуть и перестать топиться в собственной памяти. Глупая птица. Грудь сдавило от хриплого вздоха. Леви встал и захлопнул створку окна. Тяжёлая синяя тьма осела на подоконнике и вязко стекла на пол. По небу точно не скажешь, утро сейчас или вечер. Часы назойливо стучали, — семь.       Леви вытащил из дальнего угла тумбы бутылку виски с затёртой бумажкой на стеклянном пузе. Поправил сбившееся покрывало на кровати, осмотрел комнату, — порядок, и вышел в коридор. Сбоку мелькнула тень. У двери топтался Жан и мял в руках бумагу. Леви остановился и посмотрел на него с немым вопросом. — Капитан Леви, подпишите? — резко выпрямился он, протягивая заявление. — Что это? — Увольнение на завтра. Хочу поехать в город. К матери. — Оставь на столе, — Леви мотнул головой себе за спину. — И дверь не забудь закрыть. — Есть, сэр, — кулак ударил в грудь.       Через пару лестничных пролётов и подъем по спиральной лестнице с мигающими факелами Леви оказался перед дверью командора и со стуком вошёл. На столе, очищенном от следов бумажной волокиты, лежала нарезка буженины и запечённые овощи. В свете лампы переливались пустые гранённые стаканы. Эрвин сидел с закрытыми глазами, развернув кресло боком к окну; вечерняя синева мягкой линией подчёркивала напряжение на его лице. Леви ещё раз пробежался по нему взглядом. Эрвин выглядел плохо.       Доверие к разведке в последнее время приблизилось к критической точке невозврата. С момента бойни в Стохесе, а затем ложной тревоги о прорыве Розы верхи боятся и гоняют их как борзых по лесу в поисках дичи, — титанов то есть. Но скоро зима, а по снегу следов не сыскать. Они вернулись недавно. Это была последняя экспедиция. После вылазок требуется время, чтобы прийти в себя и привести весь штаб в норму. Написать отчёты, выслать письма с соболезнованиями, оплакать. А когда с этим покончено, они хоть и с тяжестью в лёгких, но выдыхают. Усердно делают вид, что нет, они вовсе не облажались в очередной раз, всё так как надо, ещё чуть-чуть и они… вообще-то, Леви такой хернёй не страдал, но охотно подыгрывал Эрвину, который тоже всё отлично понимал. Ну, такое обоюдное немое понимание неизбежности пиздеца. И всё-таки было правило: спустя некоторое время после вылазки они, изображая повседневность, ужинали вместе, напоминая себе, что они прежде всего люди, а не кормёжка для титанов.       Леви чересчур громко опустил бутыль на стол, оповещая о своём присутствии, и вальяжно уселся на кресло напротив. Эрвин нахмурился, открыл глаза и повернулся к нему. — Я прервал тебя? Уж извини… Ты, верно, молился, — равнодушно бросил Леви, затем откупорил пробку и разлил спиртное по стаканам.       Эрвин смолчал. А желание острить у Леви отпало. Как и, в целом, всякое желание. — Как нога? — осведомился Эрвин. Любезно с его стороны. — Болит. Иногда. — Почти два месяца прошло. — Да, всё ещё болит, — повторил Леви. Резко напрягся, сжал челюсть. Рыжий огонь заплескался бельмом на глазу, — отблески лампы.       Усталость читалась и в неспешных движениях, и в незрячих взглядах. Вилки, разрезая тишину на кусочки, скрежетали по тарелкам. Язык стал тяжелым и неповоротливым. Но Эрвин почти единственный, кого можно было обозвать другом и на кого было не всё равно. Леви поднял на него тяжелый взгляд. — А рука… то есть это, — он кивнул на пустой рукав, — как? — Болит. Иногда, — вторя ему, ответил Эрвин. — А, — Леви наколол на вилку кусок мясной нарезки. — Ну и ладно, — заткнул себя куском буженины. Разговор не задавался.       Эрвин был погружен в свои думы. Леви не настаивал на задушевной беседе. Слова это вообще пустое, когда можно вот так вот молчать и всё, всяко лучше мрака мыслей в тёмной пустой комнате. Взгляд Эрвина застрял на огне, пылающем в гранях стакана. Затем он заговорил: — Я еду завтра во столицу. — Ага. — Мне нужно быть у Закклая. Наверху никак не успокоятся из-за того, что было в Стохесе. Ждут оправданий наших действий, результатов экспедиции. Они недовольны. — Кретины, — Леви тихо выругался и осушил стакан. — Мне поехать с тобой? — Напротив. Кто-то должен заменить меня здесь завтра. — Ого, повышение. — Можешь считать и так, — хмыкнул Эрвин. — Новобранцы недавно прибыли. Ты, наверное, в курсе. — И? — Завтра у них начинается теория. Обычно я стараюсь присутствовать на первом занятии, сказать пару слов. Они должны почувствовать себя частью целого. Но… — Но Закклай важнее, — перебил Леви. — Да. Поэтому этим займёшься ты. Я посмотрел распорядок, с утра тренировок у тебя нет. — Тц… А я уж думал что-то интересное, — Леви закатил глаза и едва не застонал от досады. — Поручи это очкастой, она любит слюнявых чудиков, — угрюмо предложил он. — Ханджи занята другим вопросом. — Ладно. И что мне им рассказать? — Леви поднял брови. — Всю эту теорию они должны были проходить в кадетском корпусе. — К нам редко идут ребята из лучшей десятки, так что не надейся на их подготовку. — Тогда что они забыли в разведке, если не знают ни черта? — Они нужны нам. Их и так мало в этом году, — твёрдо прервал его ропот Эрвин. — Так что будь подоброжелательнее. — Мало это сколько? — Девять. — Двадцать девять, ты хотел сказать? — нахмурился Леви. — Не хотел.       Он почуял неладное и замолчал. Перевёл взгляд на густую накипь тьмы за окном, смотреть тошно. Эрвин не договаривает. А Леви это бесит. Но теперь отчасти ясны его безрадостные настроения. — Кстати, о Ханджи. — Леви решил перевести тему. — Есть успехи с тем святошей? — Нет. Он по-прежнему молчит. — Мне помочь ей? — Каким образом? Думаешь, ты больше располагаешь к себе людей? — Эрвин искренне улыбнулся. Леви искренне захотелось ему врезать. — У меня свои методы. — Нет, ты привлечёшь лишнее внимание. Ханджи сама справится. — А если не справится? — Если не справится… — Эрвин сделал паузу. — Если не справится, то всё, что мы делали, и всё, что будем делать, не имеет смысла.

***

      Стохес, пестрящий красными, как шляпки мухомора, крышами, оправлялся от недавнего нападения титанов. Горожане тут и там латали разорённые дома, восстанавливали церковь, без устали молились, пытаясь повернуть реку жизни в прежнее русло. Город пыжился от обилия беженцев, хлынувших из-за пределов Розы. Для жителей Стохеса наступила пора дырявых сапогов и сна на голодный желудок.       Закончив с фонарём, зажигальщик подхватил лестницу и, шаркая ботинками, пошёл вниз по мощёной улице. Образа на груди в мягком свете заиграли золотом. Пастор Ник стоял на ступенях полуразрушенной церкви, широко раскинув руки. — Покайтесь перед Их величием, ибо все мы смертны и ничтожны в тени Их творения, — раскатистый голос, преисполненный преданностью долгу, тревожил бродящих по сумеречным улицам горожан. — Не мните себя выше Создателей своих. Верьте, молитесь и молитвы ваши будут услышаны. Каждому воздастся по делам его… — Хотелось бы в это верить, — насмешливо прозвучал женский голос.       В тени угла соседнего дома, засунув руки в карманы брюк и облокотившись на каменную кладку стены, Ханджи Зоэ уже некоторое время наблюдала за пастором, проводя мысленный эксперимент: как много лжи может извергнуть человеческий язык, только дай ему волю? Пастор замер и пригляделся, во тьме различая блеск очков. Он тут же отшатнулся и попятился к дверям церкви. — Вам нечего здесь делать. Убирайтесь. — Как грубо, Ваше Святейшество. А я надеялась на беседу, — покачала головой Ханджи, подходя ближе. — Неужели вы прогоните меня? — Я знаю, зачем вы здесь. Уходите прочь, оставьте уже меня в покое, — ключи от церкви, точно измазанные в масле, так и норовили выскользнуть из дрожащих рук пастора. — Конечно, — широко улыбнулась Ханджи. — Получится чудесная сделка: вы дадите то, что мне нужно, а я вам покой. Идёт? — Я сказал вам всё, что мог.       Наконец дверь поддалась пастору. Он поторопился скрыться в капелле, чтобы всю ночь до зари молить на коленях Святых избавить народ от голода и болезней, — по крайне мере, так он говорил прихожанам. Ханджи раздосадовано выдохнула. По-хорошему с этим ханжой не выходит. — Прошу, смилуйтесь, — резко повысила голос она, так, чтобы проходящие мимо зеваки могли слышать её. — Выслушайте же меня, Ваше Святейшество. Не бросайте на растерзание моим демонам… — Немедленно прекратите этот спектакль, — прошипел Ник сквозь дверную щель. — О, пастор! — Ханджи вошла в раж и вцепилась в руку пастора, сжимая её до хруста и не давая ему захлопнуть двери. — Я молю вас о милосердии!       Глаза Ника, провалившиеся в серых ямах глазниц, забегали по лицам любопытствующих, многие из которых числились прихожанами и платили десятину доброму пастору в карман. Он зло зыркнул на Ханджи и поджал губы. — Сина с вами, заходите, — он дёрнул её за руку внутрь и захлопнул двери.       Довольная Ханджи встряхнула лацканы коричневой куртки и осмотрелась. Сквозь зияющую в крыше брешь на каменные развалины и осколки витражей растёкся холодный свет луны. В белых лучах мошками кружилась пыль, оседая на скамьях, которые ещё не пустили в топку. — И какие же демоны вас одолевают? — с издёвкой полюбопытствовал Ник. — Разные, Ваше Святейшество, разные, — Ханджи неспешно прошлась вдоль длинной скамьи. Побарабанила пальцами по деревянной спинке. — Знаете, во сне я часто вижу лица погибших ребят, моих товарищей. Они зовут меня. А я… — Ханджи замерла. — Я ничем не могу им помочь. Меня это терзает. А вас, пастор? — Что? — нахмурился Ник, запахивая на груди тяжёлый синий плащ.       Ханджи резко повернулась к нему и посмотрела в глаза. — Вас это разве не терзает? — Что за вздор? — воскликнул пастор. — О, — театрально удивилась Зоэ. — А должно бы. Вы ведь виноваты ничуть не меньше тех чудовищ за Стенами. А может, даже больше, — она пожала плечами. — Что с них взять, они же безмозглые, не ведают, что творят. А вот вы… — Ханджи приблизилась к лицу пастора. Ник скривился. — Вы всё знаете. Но молчите. Молчите, каждый день выслушивая рыдания безутешных матерей, молчите, глядя из толпы, как наши ряды редеют. Почему вы молчите? — Она не выдержала и схватила пастора за ворот плаща. — Почему?! — крикнула она ему в лицо. — Подобные разговоры доведут вас до могилы. Или меня уж точно. — Вам угрожают? — шёпотом догадалась Ханджи. — Если дело в этом, я могу гарантировать тайное место на территории военного штаба. Там вас не тронут.       Ник замялся, но после покачал головой. — Я уже говорил, — спокойно ответил он, глядя сквозь лицо Ханджи. — Оставьте это дело.       Она резко отпустила его и прикрыла глаза. Снова провал. — Не приходите больше, майор, — тихо произнёс пастор. — Пока не накликали на нас обоих беду.       Ханджи ничего не ответила и вышла из церкви.

***

      У губернатора были густые усы. Красные капли вина застывали на них как роса на пшенице. Он теребил их двумя пальцами и, хмурясь, читал газету. Уна сидела на другом конце длинного стола и, подперев рукой голову, томным взглядом считала количество свечей на золочёной люстре. Ажурная скатерть скрылась за вереницей яств: жаренная утка, свиные окорока, маринованные яйца, орехи, груши, яблоки, марципановые шарики и шоколадные печенья, крошки от которых сыпались в пустую тарелку Уны. Отец громко цокнул и отложил газету. — М-да… И вновь никаких результатов, — беседуя с самим собой, подметил он вполголоса. — Закклаю давно бы стоило прикрыть их самодеятельность.       Он постучал чайной ложкой по опустевшему бокалу, и тот мгновенно наполнился до краёв вином. Уна скрипнула стулом. Отец наконец вспомнил про неё (не забывал, конечно же, он не забывал, лишь трусливо весь вечер прятал глаза). — Учителя жалуются, — он оставил в покое утиное бедро и немедля перешёл к делу. — Ты совсем не учишься.       Уна неторопливо поправила голубые рукава из фатина. Перевела взгляд на башню из груш. Выбрала себе самую жёлтую. Положила на тарелку. Тем не менее, грозный взор отца не перестал её тревожить. — Учусь. — Лжёшь. — Уч…       Она сдалась. — Ладно, не учусь. А толку? — пробормотала Уна, уныло теребя бахрому скатерти. На отца так и не взглянула. Забылась. — Уна, — строго завибрировал его голос по залу. Девочка вздрогнула и осторожно подняла глаза. — Я проявил мягкость и не отлучил тебя от дома. Сейчас ты не в университете лишь потому, что мы условились: ты будешь учиться здесь. Дамам твоего круга положено знать науки, чтобы суметь развлечь беседой будущего супруга.       Уна фыркнула. Каков абсурд. Зачем ей развлекать кого-то, кроме себя? — Пусть сам себя развлекает, — она легко повела плечом. — К тому же, я замуж не собираюсь. — Ах, баловень, — сокрушено выдохнул губернатор, потирая лоб. — И что мне с тобой делать?       Портрет покойной супруги висел ровно за спиной дочери. Она, воздушная, в шелках и ситце, ласково глядела с полотна большими голубыми глазами. При жизни была кротка, учтива и, точно блаженная, со всеми мила. Знала, когда смолчать, а когда проявить характер. Задержались бы его седины, если бы Уна хоть в половину походила на мать. Но по-мужски неотёсанный и чуждый до нежности губернатор свалил все тягости воспитания на нянек. И получилось — он взглянул на то, как очередное печенье скрывается за розовыми щеками, и прикрыл глаза — то, что получилось. — Ты выходишь замуж, — без прелюдий и без шанса на отступление объявил Мицкевич, и лоб его побледнел.       Предательство. Неизбежное по долгу крови. — Ты слышишь меня? — не замечая никакой реакции на лице дочери, спросил губернатор. — Ты выходишь замуж.       Уна только надула губы и смурно взглянула на него исподлобья. — Нет. — Да. — Нет, — упрямо повторила она. — Это не спор, — твёрдо оборвал её отец. Помолчал. Затем смягчился. — Он выбрал тебя. Остальные кандидатки уже помолвлены. Пойми, лучше супруга для тебя не найти. Только подумай, советник короля. Юзеф Линц… или Ринц? — он на секунду задумался и решил уточнить позже на конверте. — А впрочем, неважно. Партия превосходная. — Фу, наверняка он ста-а-рый, — захныкала Уна. — Что это за тон, Уна?       Она демонстративно отвернулась и сложила руки на груди. Сердито сдула с лица золотистый локон. — Неужели ты не хочешь жить во дворце?       Ла-ла-ла… — В самой столице.       Ла-ла-ла-ла-ла, ничего не слышу. — Только подумай, какие возможности предстанут перед тобой. Ты будешь у всех на виду, в центре внимания. На тебя будут смотреть практически как на королеву.       ЛА-ЛА-ЛА-ЛА-ЛА, ничего не вижу. — Ну же, Уна, не упрямься.       Ни-че-го я… — Не хочу! — воскликнула Уна и вскочила из-за стола. Задела скатерть, тарелка разбилась об пол, груша закатилась под стол. — Не хочу, не хочу, не хочу… — Довольно! Это не тебе решать. А теперь отправляйся в свою комнату и хорошенько выспись. Завтра вечером советник прибудет к нам с визитом.       Уна прорычала, стиснув зубы, топнула ногой и выбежала из залы. Дверь захлопнулась, и, прикрыв глаза рукой, чтобы не видеть осуждающий взор супруги, губернатор обрушился на спинку стула.

А-А-А-А-А-А-А-А-А-А

      В голове звенело. Уна как бабочка в банке металась из одного угла комнаты в другой. Из одного плена в другой, — пожизненно рабыня чужих прихотей. Ей шестнадцать. Шестнадцать, шестнадцать, шестнадцать… Какая свадьба?       Уна устала и рухнула на большую кровать, раскинув руки; ноги запутались в розовых занавесках балдахина. Слюни стекали по горлу тяжело и больно. Отец её не любит. Мать она не знала. Жениха в глаза не видела. Глупые служанки её на дух не переносят. Пожалеет ли хоть кто-то в этом доме, если она вдруг раз… и исчезнет? Впервые Уна осознала никчёмность своей жизни. Она — никто. Разменная монета. Сегодня у одного в кармане, завтра — у другого. К горлу подкатила тошнота от мысли, что теперь ей не спать одной, придётся просыпаться в чужих грубых руках. Она перевернулась на живот и уткнулась лицом в одеяло. Давил корсет. Давила судьба. Дышать трудно. Уна заплакала.

***

      Под рёбрами, поднимаясь к гортани, защекотала неизбежность. Беззвучный, раскатистый смех содрогнул лёгкие. — Мы в дерьме, да?       Эрвин поднял глаза, скрытые в тени наплывших бровей. — Мы в полном дерьме, — с расстановкой повторил Леви, качая головой. — Я бы попросил тебя воздержаться от подобных метафор за столом. — Ты доел, — равнодушно кинул он.       До Леви окончательно дошло. Он начал понимать давно, ещё когда голова с всплеском упала в лужу, когда кровь смешалась с потом и прилипла к охре волос, когда стулья опустели, когда ящик с нашивками перестал закрываться и стал скрипеть от того, что открывался слишком часто. До этого была вера в Эрвина. Сейчас Леви смотрел на него и богохульно смеялся над своей верой. — Мы все погрязли в дерьме. — Он откинулся на спинку кресла и обвёл пальцем окружность в воздухе. — Ты ведь чувствуешь эту вонь, да? Чувствуешь…       Эрвин смотрел сурово, но не перебивал. — Уже все в этом штабе чувствуют. Даже зелёные новобранцы. Им повезёт, если успеют сбежать, пока мы не захлебнёмся. Ведь мы всё глубже, и глубже, и глубже… — Леви провёл ладонью по лицу и вздохнул. — Ладно. Что это я? У тебя ведь наверняка есть план. — Нет. — Не понял. — Нет, говорю. — Ты сделал ошибку в слове «да». — Нет, Леви, нет никакого плана, — повёл плечом Эрвин.       Леви полминуты молча и хмуро пялился на него, соображая. — Ты врёшь, — сообразил.       Эрвин расслабил лицо и тоже откинулся на спинку кресла.       Но плана, вообще-то, не было.