Часть 1

      Старик, которому однажды не повезло увидеть адепта у гор Тяньхэн, между пересказами своей жизни, о которых никто не просил, уронил: "Нет ничего страшнее для родителя, когда ребёнок умирает раньше него".       Они назвали её Анима. Маленькое, нелепое существо, всё ещё по-детски пухлое и мягкое. На всякий случай, Сяо снял жесткую перчатку со своей руки, чтобы не раздражать лишний раз нежную кожу. Аккуратно, мягко коснуться пухлой щеки и отпрянуть, потом попробовать снова. И снова.       Глаза точь в точь как у Люмин - округлые, до безумия доверчивые - он доволен этим, потому что такому светлому лицо бы не подошёл его жёсткий, хищный разрез глаз. Волосы, коротенькие и тонкие, что под руками как пух - тёмно-бирюзовые, его.       Адепт мог часами не отходить от кроватки - он был заворожён настолько, что даже не обращал внимание на снисходительные, понимающие взгляды Люмин. Настолько, что голоса людей в его голове притихли - не совсем конечно, даже в тишине этой комнаты ему не скрыться от них, но он способен спокойно различать среди них вдохи и выдохи Анимы.       Ему понадобятся недели, месяцы, а может быть года, чтобы осознать факт, что этот маленький комочек смертности - кусочек него самого. Что именно через эту розовощёкую частичку себя он сможет познать беззаботность юности, тепло родного дома и красоту мира, не омрачённую горьким опытом. И, в каком-то смысле, их дочь стала его спасением - единственным выходом из вечного, нескончаемого долга как Защитника.        - Это лицо не твое, верно?       Как часто случается у бессмертных созданий, тысячи лет воспоминаний незаметно прокрадываются в настоящее; а течение времени становится ничем большем чем безжалостным водоворотом.       Когда Барбатос явился к нему впервые в незнакомом облике - что, безусловно, не помешало адепту узнать Архонта по невероятной силе, струящейся из него - Сяо спросил тогда, абсолютно не стесняясь своей прямоты.       В ответ Архонт свободы кивнул, мягко отвечая:        - Друга.        - Ты принял его облик, потому что любил его? - предположил он, в очередной раз недоумевая над логикой этого несносного божества. Несмотря на невероятную человечность, Барбатос всё ещё был Архонтом - было бы глупо предположить, что душевные стенания людей каким-либо образом относятся и к нему.       Может быть, он просто дорожил им? Но разве это ничто иное, кроме как любовь?       Барбатос склоняет голову, раздумывая. В вечно ясных глазах плещется светлая меланхолия. Адепт воспринимает это как "да".        - Завидуешь?       Архонт смеётся и примирительно поднимает руки в воздух, увидев грозно нахмуренные брови обычно хладнокровного Сяо. Поясняет:        - Тому, что я оказался способен к любви.       Когда Барбатос решает покинуть его, он уносится с морским бризом, а прощальные слова раздаются эхом между горами Ли Юэ:        - Нет смысла завидовать, Защитник Якша, ты будешь удивлен, узнав, где может таиться любовь... даже для таких, как мы.       Неопределённость, свойственная мудрым, бесконечным созданиям осела в его разуме, заставляя прокручивать реплики Барбатоса раз за разом, надеясь уловить глубинный смысл. Понять, что тот имел ввиду.       Это что-то было... Невесомое, хрупкое - лишь на первый взгляд - но столь нерушимое в своей красоте и вечности воспоминаний.       Оно было в глазах Моракса, когда тот дал ему смысл жизни, предложив контракт. В ветре, окутавшего Сяо, когда Барбатос даровал ему свое благословление - Глаз Бога. В объятиях двух соседствующих Богов, переживших вмести не одно тысячелетие. Во взгляде Анемо Архонта, когда тот вспоминал своего дражайшего друга. В скромном "Сяо", вместо тяжелого и вязкого "Алатус".        - Я не жив в смертном понимании этого слова, - категорично замечает он, складывая руки на груди.        - Но ты и не мёртв, - её нежные глаза застыли сталью, а руки слегка подрагивали на коленях, где они теребили подол белоснежной ткани, - и не умираешь!       А ещё оно было в упрямости Люмин в этих бесчисленных спорах. Вместо раздражённости, Сяо чувствовал в своей груди расцветающие бутоны нежности.        - Я умирал, - говорит он тише, вспоминая, как тьма укутывала его слой за слоем в свои объятия, - бесчисленное количество раз.        - У тебя впереди бесконечность, Сяо, - впервые называет по имени, звучит инородно, но адепт, кажется, не отказался бы слышать его имя из её уст снова и снова.       Звучит так же тепло и мягко, как тогда, давным-давно, Моракс впервые позвал его по этому короткому, но важному имени.        - Эту бесконечность ты можешь превратить из своей клетки в празднование жизней тех, кого ты пережил. В благодарность за то, что сквозь года, тысячелетия будет тот, кто будет помнить о них; нести светлые воспоминания о них.       Иноземка, не принадлежащая этой земле и этим Богам источает тот же свет, что Архонты - своей непоколебимой милостью и благосклонностью. И ему кажется, что это вовсе не божественная сила, а что-то более важное, что по воле судьба открылось ему так поздно, но ничуть не слишком.       Все ещё взбудораженная своей речью, Люмин возмущается, когда внезапно появившийся в штиле ветер взлохмачивает, будто бы по-отечески, её волосы - адепту не сложно догадаться, чьи это проделки.       Она ретируется, возмущённо поправляя непослушные блондинистые локоны. Адепт не останавливает её; но он стоит, смотрит ей вслед, ошарашено и - безусловно, несоизмеримо - восхищённо.       Как же жалка и незначительна божественность, бессмертие перед лицом любви?       Адепт не совсем обычный отец - лишь ему дарована участь, на границе с проклятьем - держать руку дочери до её старости, пока жизнь её не увянет подобно жизни её матери.       Анима незаметно для Сяо заснула и обернула маленькие ручки вокруг его пальцев, пока тот был погружен в водоворот воспоминаний.       И впервые, ему не хочется, мрачно и пассивно, наблюдать за тем как увядает человеческая жизнь, как он делал тысячи раз на протяжении своей жизни - впервые, Сяо хочется активно участвовать в жизни этого комочка, быть рядом. До самого её конца. Проводить ей с той же любовью, с которой и встретил.       Тот старик был неправ. Намного ужаснее поддерживать своё бренное существование, отрицая счастье, только из-за страха его потерять.