Часть 1

Это другая любовь. Совершенно другая. Иногда Микаса задумывается, любовь ли вообще? Но легкие касания Жана, который заботливо и почти невесомо забирают прядь волос с лица девушки, возвращают ее мысли в реальность. Суровую реальность. Иногда отстойную реальность. Местами ненавистную ей реальность. А иногда ту реальность, в которой она прижимается к Жану ночью, сжимая на его спине тонкую ткань футболки с опять тупым, но смешным принтом, покупкой которой он хочет развеселить девушку, что в последнее время ходит убитая. Залог их отношений – дружба. Дружба же, как известно, является поддержкой, и напрямую поддержкой в две стороны. Пока что эта поддержка оказывается в сторону Микасы. Жан понимает, и делает вид, что ему вовсе не нужна ответная реакция. Долго ли его огромной любви хватит им двоим с головою? Эрен – как пятое колесо, хотя по сути, является всего лишь третьим. «Лишним» - всегда добавляет Кирштейн. Йегер тоже так посчитал: несколько лет морочил голову Микасы с ее чувствами, а заодно и голову Жана, а после просто не признал Аккерман и грубо попросил ее отвалить от него. Вот он получал ту ответную поддержку, хотя сам ничего и не давал. Вот он не смог с благодарностью принять самоотдачу девушки, разрушив ее мечты и разбив сердце одним махом. Вот он, именно он, да! ОН! Украл пять лет любви Жана и Микасы. Беспардонно и беспорядочно отбирал любовь Кирштейна у него из-под носа, а Мика оставалась разбитой и вымотанной после вечных эмоциональных качелей. А лечил ее Жан. Лечил, оберегал, как только можно помогал. Но взамен вряд-ли что-то получит еще долгое время – «запасы» любви исчерпаны, если так можно сказать. Но Кирштейн терпеливо ждал. Ждал, ухаживал, приносил нарциссы, перевязанные желтой лентой, готовил сутра омлет и вовремя укладывал спать. Девушка часто ночует у него, а если не ночует – он знает, не спит и не ест. Потому Жан не требовал от Микасы ничего: ни поцелуев, ни денег, ни секса. Ему хватало лишь пару часов посидеть со скетчбуком у спящей девушки, изрисовать молочно-белый, в тон коже азиатки, лист черными линиями цвета ее волос – и это все. Мало в наше время таких нетребовательных осталось, не правда ли? Сейчас Жан обнимает плачущую на остановке Микасу: она неделю как уже сьехала от него, желая снова стать самостоятельной и независимой, и по старинке забыла половину своих футболок Жана (с теми же тупыми принтами, которые все же были способны вызвать у нее слабое подобие улыбки). - Я самостоятельная, Жан. – пробормотала (не очень то и убедительно) Мика, собирая свою сумку в очередной из грустных вечеров их жизни. - А еще самосидетельная и самолежательная, судя по последним двум неделям, - беззлобно усмехнулся Жан, подходя к аккерман и забрал ее сумку. – Тяжёлая, я донесу до такси. Настаивать на том, чтобы самому довезти ее и оплатить такси – не было смысла, пытался. Сейчас же он гладит девушку по спутавшимся волосам, покачиваясь из стороны в сторону, будто бы убаюкивал маленького ребенка. - Не сдерживайся, если нужно поплакать – плачь, - шептал парень, одновременно с этим поправляя на ней неизменный красный шарф, который уже осточертел Жану – как напоминание об Эрене. Новое, и в то же время старое. А их много. – Только давай это сделаешь где-то в кафе..? здесь в двух шагах. На улице холодно, Мика… - Не хочу. – всхлипывает Аккерман, просовывая задубевшие пальцы в карманы пальто Жана. Там было теплее, а тонкие пальцы нащупывают какие-то чеки и, скорее всего пачка жвачек – ядерные, мятные, прямо те, которые обожал Кирштейн и ненавидел Эрен. Тот, кто украл у них целых пять лет. – Я не смогу там тебя обнимать так. нет… Руки Жана запутываются в волосах Микасы, а сам он смотрит перед собой, чувствуя приятную теплую волну, то мурашками и покалываниями поднимается от живота к самому лицу, что горит. Горит хуже кинутой в костер бумажки, края которой сразу обугливаются. «Дубина, это не значит, что она хочет обнимать тебя, она просто хочет поддержки от кого-то» - быстро осаживает себя Кирштейн. Не хочет больше строить мост надежды только с одного берега. Кирпичик за кирпичиком он складывал их все эти пять лет. Вот уже шестой год идет его безответной любви, и он понемногу разбирает мост, остановившийся на половине. - Тогда пошли домой? Я смогу… Ты сможешь обнимать меня там. Вопрос остался без ответа, зато за пятнадцать минут ходьбы, что прерывалась только на остановиться и посморкаться или вытереть слезы, они доходят до квартиры Жана – небольшой, обычно убранной, и теперь уютной. Микаса даже не спрашивает, куда домой – к ней или к нему? Она считает квартирку Кирштейна своим домом. Негласно, они вдвоем так считают. Но даже дома Мика не отпускает его: прижимается еще сильнее, а новый поток слез смывает все надежды на нормально поговорить. Но Жан не отпускает ее. Лишь прижимает к себе ближе. Вот так, в курточке, с шарфом, что сползает, со слезами и волосами на лице, но от этого не менее красивую. Жан уже весь мокрый – дома жарко. Он уверен, Микасе тоже жарко, но отпускать ее не хочет. Спустя полчаса немой истерики, у них завязывается какой-никакой разговор: - Пойдем разденемся? - Тебе жарко? – слышится тихий всхлип. Аккерман уже даже не пытается вытереть слезы, повисает на руках Кирштейна, знает что он не отпустит и что он сильный. - Хочу наконец-то стереть с твоего лица слезы и какими-нибудь попытками нацепить туда улыбку. – вырывается из Кирштейна. Дальше молчание. - Точно хочешь? - А есть другие варианты? - Может, просто тебе просто все же жарко? - Ты только что два раза повторила «просто»? - Ну прост… Жан уже готов засмеяться от невинности ее голоса: севшего из-за долгого молчания, будто бы спросонья. Микаса наконец поднимает взгляд к Жану – затуманенный, глаза красные, зато уголки губ немного приподняты. Она старается. Для него старается. Это не может вызвать ответную улыбку, потому теперь Жан улыбается во все тридцать два, данные природой. Небольшой рывок и Аккерман почти касается своими губами губ Кирштейна, но он снова принимает это за свое тупое тяжение к девушке и отворачивается о девушки, смотря в другую сторону. Губы касаются немного колючего подбородка – все же желание отрастить бородку было не Просто желанием. А ожидание разочарования Микасы от своего действия – тоже не просто ожидание. Будто бы током ударенная, отстраняется, но недалеко. Сконфуженно опустив взгляд перед собой, Аккерман утыкается им в шею друга и видит то, как он жадно сглатывает. - Да, знаешь… Жарко. Надо бы раздеться. Чувство холода вместо теплого Жана в объятиях заставляет желание убежать, вновь поднимается в девушке. Но она пересиливает себя и тоже раздевается, следуя примеру Жана, который делал это быстрее, чем обычно. Кровать в доме Жана была одна – в его спальне. Диван, который был размером с большое кресло на две задницы, оставлял желать лучшего, потому и спать на нем никто не собирался. Микаса, уже поев (в тишине, нарушаемой бормотанием Кирштайна о том, что он не мастер готовки), помывшись и полностью отделавшись от чувства вины, лежала на одной части кровати и пыталась уснуть. На часах 23:48, а она не смыкает глаз с половины десятого. Жан же, дрыхнет без задних ног, уже часа два – как лег, так и уснул, как казалось. Но вдруг его мерное сопение, а за ним и мысли Мики перебывает тихий стон – явно мучения, а за ним странный шепот, который сразу не разобрать. Кирштейн крутится и стягивает одеяло с Аккерман. Кожу обжигает холодный воздух, а сама она поворачивается к парню. Тот лежит в неестественной для сна позе – свернувшись калачиком, закрывает уши руками, и выглядит таким беспомощным, будто бы котенок посреди дороги. - Жан… Жан? – тихо зовет аккерман. Надежда на то, что он не спит разрушается о всхлип – еле слышный, но так напугавший Микасу. – Жан! Девушка подвигается к другу, откинув от себя одеяло и положила теплые ладони на его собственные, тем самым пытаясь забрать их от ушей, ну или хотя бы привлечь к себе внимание Кирштейна, который сразу же просыпается, вскакивая на месте. Футболка перекручена, обнажая ключицы, а волосы совсем растрепались по лицу и шее. - Господи, как же ты меня… напугала… - он хватает ртом воздух, будто бы только что выбрался из пустыни. Микаса видит на лице поблескивающие в тусклом свете луны из окна слезы. Рука тянется к ним, чтобы вытереть, и без всяких преград касается мягкой кожи. Соленая алана с правой щеки оказывается стёрта, а на пучке пальца Аккерман теперь висит капелька. - Что случилось, Жан? - девушка обеспокоенно гладит его ладонью по влажной щеке,а у парня все слова пропали – что сейчас творится? Сама Микаса сейчас прикоснулась к нему, без особой на то надобности? А руки девушки ползли дальше – от подбородка к шее, а с шеи на грудь. Лёгкий толчок – и парень уже лежи на спине, а сама Аккерман устраивается рядом, приобнимая его за правое плечо своей левой рукой. Ее дыхание рядом, оно приятно щекочет шею, а в груди разливается тепло и странное удовольствие. Только произошедшее заставляет задуматься: - Паническая атака. Навязчивые и неприятные мысли, и вот так вот… Микаса без понятия, что ответить. Но решение находится так же быстро, как Жан меняет свое мнение о сложившейся ситуации, и так же необдуманно, как решение зарыться пальцами в волосы Кирштейна: - Ты только что два раза произнес «Вот»? Жан тихо смеется и поворачивает голову к Микасе, а та лучше видит его заплаканное, как у нее пару часов назад, лицо: - Дурочка, это так и над… Беспардонно заткнув парня, Аккерман накрывает его губы своими и осторожно сминает нижнюю из них. И пусть каждый из них целовался раньше, до этого с кем-то другим, то сейчас это чувство сравнить с теми поцелуями было все равно, что сравнивать тусклые краски картинки, с яркой реальностью. Микаса самозабвенно зарывается пальцами в русые, отдающие пепельным оттенком, волосы и не перестает целовать Жана, который робко устраивает свою руку у нее на плече, но после увереннее перемещает ее на талию девушки. Внутри парня все бушует в ритм его сердца, которое грозило вырваться из грудной клетки, а ладошка аккерман, которая снова блуждала по его груди, могла вполне словить его, ненароком сбежавшее от переизбытка эмоций. Впервые за пять лет Жан чувствует ту заботу, выраженную так, которую ждал так долго. Впервые он знает, что и со стороны Микасы начинает выстраиваться мост – первый кирпичик уже положен.