Цена попыток.

      Она давно хотела это сделать. Но опасения не давали покоя. Он — мальчик-модель, мечта миллионов девушек Франции. Те, другие, будут и красивее её, и статнее.       И уверенней.       Она хранила. Так бережно хранила все свои девичьи мечтания внутри, пряча от каждого, кто мог посмеяться над ней и сказать, что это всё так и останется сюром.       Она верила. Крепко-накрепко цеплялась за каждую — даже мнимую и вопиюще-нереалистичную — мысль о том, что у них всё может быть по-другому. Что несмотря на такие огромные различия между ними, всё получится. Что даже их разные социальные ступени не помешают такому будущему, которое она себе представляла.       Она читала. Совершенно разные истории. Похожие на её — вдоль и поперёк такие же — и нет. Читала о том, как юноша из высшего света делал предложение руки и сердца девушке из пекарни. О том, как простая служанка украдкой любовалась за распустившемся во всём своём великолепии принцем. Как тот внезапно начинал питать симпатию к девушке в белом чепчике и фартуке, что помогала поварам на кухне.       Она, почему-то, считала, что у них всё случится так же. Ведь книги не должны врать? Они ведь воспитывают, не иначе.       Она боялась. Ведь допускала то, что эту веру слепо питали лишь ураганом разыгравшиеся чувства.       И всегда, когда решала делать первые шаги (ну это же не постыдно, верно?), как младенец, учащийся ходить, садилась вновь на место чуть-ниже-поясницы. Почему? Так где тот счастливый и даже хрустальный гарант того, что всё получится, и она получит шанс на счастливое будущее?       То, о котором она мечтала, наверное, с того злосчастного дня, как Адриан любезно предложил ей свой зонт в дождливый день.       И как она не хотела его возвращать хозяину после того дня. Будто вместе с этой вещью у неё отберут всё, чем она дорожит.       Сейчас же всё наоборот. Она счастлива, что отдала обратно то, что ей не принадлежало и не будет принадлежать никогда. Если только в самых сокровенных мечтах, которые сейчас она хотела растворить в кислоте, чтобы и следа не осталось. Ведь отчего-то больно было. Там, где у людей должно быть сердце.       Да вот только у неё не осталось его. А если и осталось, то расколотое. Вместо чувств, которые оно должно ощущать — лишь мотор, качающий кровь. Вместо голоса — ретивый стук, но такой тихий, что едва слышен без стетоскопа.       Она ведь знает всё о нём: в какой день, во сколько и куда он ходит, в какой час, минуту и где он родился. Знает всё, в том числе и пять его имён, о нём.       …и нисколько — его.       И вот Маринетт в очередной раз приходит в свою комнату, в очередной раз уставшая, бледная и разбитая. Так, словно её измельчили на множество мелких осколков, а потом сделали какую-нибудь сахарную пудру или ещё чего. Такого же рассыпчатого и мелкого.       Уныло оглядывает стены, увешанные плакатами своего кумира. И тут в ней открывается что-то новое. Что-то, что даёт великую силу. И нет, это не квами, идущие в комплекте с украшениями. Это что-то, что называется вторым дыханием. Что-то, что действует так же, как адреналин, смертоносно и так не вовремя бьющий в голову.       Она в один прыжок оказывается у стола и с не присущей ей яростью скидывает единственным движением всё, что находится там. На пол летят и канцелярия, и мышь с клавиатурой, и даже эскизы одежд с выкройками на конкурс месье Агреста. Затем, с рыком, похожим на звериный — прямо-таки медвежий, — и ненавистью срывает плакаты Адриана со стены. Что-то комкает и бросает в урну, не думая даже о том, что промахивается. А что-то — рвёт на мелкие-мелкие кусочки, превращая их в то, что осталось от счастливых грёз, приносящих сейчас лишь боль и обиду.       В ярости, смешавшейся с горечью внутри, и не замечает, как глаза щиплет от жгучих слёз.       Сидящая в углу Тикки испуганными угольками глаз наблюдает за происходящим и даже думает остановить её, хоть и не знает как. Но вовремя осекается — эмоции нельзя зажимать. Уж она-то за свою жизнь поняла, что если не давать волю чувствам, то эта стянутая пружина в один момент резко, словно по выстрелу, разорвёт тебя изнутри.       Маринетт тем временем издаёт скулящий писк и падает на колени. Она плачет, тихо и тонко. Как плачут тогда, когда не остаётся сил. Тогда, когда надежда гаснет.       Тогда, когда боль и обида поглощают всё естество и сознание с головой.       Вот она какая — настоящая Леди Баг.       Удача — это не про неё. Про кого угодно в этом городе, в этой стране — в этом мире! — но не про неё.       И малиновой квами стоило бы забеспокоиться о судьбе города если Маринетт всё же превратится в пешку Бражника. Но в последнее время даже мудрой и рассудительной Тикки дороже лишь состояние её подопечной, хоть акума может почувствовать настолько сильные эмоции в любой момент. Да вот только уже как месяц на город не нападала ни одна чернявая бабочка. Словно вместе с силами Леди Баг Маринетт иссякли и силы главного злодея Парижа.       Кот Нуар, признаться честно, видел, насколько изменилась его Леди. Из уверенной и всесильной превратилась в нечто прострациональное, текущее по течению и безэмоциональное. Во что-то… даже слов не подобрать.       И ему было больно: из-за этой осточертевшей тайны личностей она не говорила ему ничего, что могло бы раскрыть её как человека. Она ему в принципе ничего не говорила. Замкнулась, не улыбалась. Лишь издавала редкие грустные и тоскливые смешки. А вместе с ней и Нуар перестал быть жизнерадостным.       Они словно увядали. Как цветы, растущие на одной клумбе — один за другим.       И всё же Адриан-Кот проводил параллели между Леди и Маринетт. Обе стали мрачными, словно безжизненными. Находил в них как схожести, так и различия. И отказывался верить, что это могла быть одна и та же девушка.       Наверное, потому что боялся.       Панически. По-настоящему.       Ведь Маринетт стала такой после их разговора, после того, как он сказал, что его сердце занимает другая девушка, и свою верность своей Леди он не предаст. А Мари считает только лишь очень хорошей подругой и никем больше.        И Адриан понимал, что после этих слов, свою подругу он потеряет навсегда. Но врать Мари и питать напрасными надеждами он не смел — не так был воспитан.       И Леди Баг в своём настроении и состоянии почему-то до скребущих в душе кошек напоминает ему его же подругу одноклассницу.       Он даже почти полностью перестает выдавать свои каламурры. Не считает уместным, отчего за патруль они могут переброситься лишь парой грустных фраз.       И Кот всё равно не верит, что его Мари и его Леди могут быть одним и тем же человеком.       Он изводит Плагга вопросами, что же может сделать для Мари такого, чтобы она хоть немного улыбнулась. Почему-то же, с неиссякаемыми вопросами о Леди Адриан приостанавливается. На время, ведь видеть морально убитую Маринетт каждый день ему больнее, почему-то. Возможно, потому что он видит как под её глазами расстилаются почти что фиолетовые синяки, как вытягивается некогда румяное, а теперь бледное лицо. И может, он беспокоился и о Леди Баг так же, да вот её истинный вид скрывает обтягивающий тело спандекс и алая маска. Он видит из них двоих, что именно Мари нуждается в помощи.       Леди Баг тоже, но Адриан отбрасывает эту мысль.       Леди Баг сильная, Леди Баг справится.       А вот Мари слабая. Мари не справится.       Ей нужен кто-то, кто защитит её. Кто-то, кто может.       И следом Адриан невольно думает попробовать заговорить. Попробовать помочь.       А вместе с тем попробовать и что-то большее, чем просто нелепую дружбу. Ведь в последние пару месяцев его голову заполняют только переживания об этой девочке.       И он пытается…       В очередной дождливый день, когда отец впервые на памяти позволяет ему отдохнуть, Адриан после школы ждёт одноклассницу у входа. Всё с тем же зонтом. Она, словно не видя парня, проходит мимо. Адриан окликает       …и Мари слышит.       И останавливается в ожидании.       Он старается разговорить её, но в ответ слышит лишь меланхоличные и неохотные ответы. И Адриану кажется, что сейчас Маринетт действительно его ненавидит. Не тогда, когда не могла связать и двух букв в слове, запиналась и заикалась; а сейчас: когда идёт рядом с Адрианом, фрустрационно опустив взгляд вниз.       В один момент — прекрасный или же нет, непонятно — заходит вперёд и останавливается визави неё. Мари врезается ему в грудь и чувствует аромат парфюма Адриана. Это служит будто бы рычагом переключения эмоций — с картинного безразличия тумблер щёлкает в сторону печали — и по щекам начинают течь слёзы. Адриан вздрагивает, потому что знает, что он сам и является причиной её слёз.       Он поджимает губы, потому что жалеет. Не её, а о том, что с ней сотворил. О том, что даже не дал им шанс.       Ведь, в конце концов, она идеальна.       Неуклюжая милая девочка некогда с вечной улыбкой на лице. Добрая, отважная.       Искренняя.       Ведь даже сейчас, не стесняясь, плачет перед ним. Из-за него же.       Адриан обнимает её, крепко-крепко, и просит не плакать. Просит не переживать. Просит прощения.       И просит открыться. Обнажить всё, что она таит в себе.       Он ведь хочет узнать её. Хотя бы попытаться.       И она поддаётся. Неохотно, но рассказывает ему всё. С чего всё началось, как проходило и как закончилось.       Вечером они сидят у Маринетт в комнате. Она смеётся. Изредка, но искренне. Адриан счастлив, что не оставил попытку приободрить её, помочь залечить раны. Мари счастлива, что этот день выдался таким.       И впервые оба не чувствуют неловкости.       Уже дома Адриан окончательно понимает, что Маринетт именно та девушка, с которой он хотел бы быть. Не Леди Баг, которую он даже в лицо не знает, а Мари. Настоящая, живая, искренняя Маринетт Дюпен-Чен.       И его даже не задевает тот факт, что он почти что предаёт свои чувства к Леди. Он всё так же любит её, но решает оставить попытки и сменить цель — как и советовала когда-то Кагами. Он знает, что его Миледи будет счастлива, хоть и не с ним.       Леди Баг сильная, Леди Баг справится.       Мари впервые поговорила с Адрианом. Она впервые узнала его с другой стороны. Не со стороны занятости, даты и время рождения. А с другой — хрупкой такой, нежной и интимной.       Со стороны заточённой в особняке души.       И она понимает, разговаривая с Тикки, что с чувствами торопиться не стоит. Осознаёт, любовь — это что-то медленное, долго строящееся и хрупкое до любого неправильного слова.       И осознаёт: всё у них будет. По крайней мере, хомячки уж точно.