Жизнь в тишине

— Ещё пара лет, и вы окончательно потеряете слух. — словно свист клинка, фраза, сказанная его лечащим врачом, разрезала гробовую тишину в кабинете. Скрипач медленно опустил голову и закрыл лицо руками. — Скажите, это можно как то исправить? Хирургическое вмешательство? Слуховой аппарат? — Джеймс с надеждой поднял взгляд, затаив дыхание от едва сдерживаемого плача. Отец с детства учил мальчика, что мужчина никогда не должен плакать, ведь слезы — это лишь слабость и эмоции, а их нужно держать под строгим контролем. Фраза, лишь несколько раз сказанная Джеймсу в 5 лет, когда он впервые разбил в кровь колени, преследовала его на протяжении вот уже 26 лет. Отцу удалось вбить в сознание эту простую истину, и мужчина очень гордился собой, ведь даже на похоронах уже ненавистного отца, он не проронил ни слезы. — К сожалению, нет. Хирургическое или медикаментозное вмешательство могло бы помочь, если бы дело было, к примеру... — врач на мгновение задумался, почесав подбородок, — к примеру, в слуховом канале. Однако у вас прогрессирует сенсоневральная тугоухость. Конечно, слуховой аппарат мог бы помочь, но вероятность крайне и крайне мала. Мне жаль. Правда жаль, — врач коснулся тяжёлой ладонью плеча парня, однако тот отдернулся от доктора, словно от прокаженного. -Я понял. Благодарю, я пойду... — с трудом от переживаемого шока, Джеймс поднялся с кресла и вышел из кабинета, бесшумно прикрыв дверь. На уши давила мертвецкая тишина, словно он уже потерял слух, однако дело было в позднем визите и малом количестве пациентов в приемной. Выйдя из здания, мужчина побрел в сторону дома, твердо решив либо научиться жить так, либо не жить вовсе, но сперва... Три четверти часа спустя, Джеймс зашёл в свою квартиру с пакетом из магазина, в котором тихо звенели бутылки, шуршали упаковки антидепрессантов и шелестели несколько пачек сигарет. Поставив покупки на пол, Джеймс вынул из внутреннего кармана куртки металлическую коробочку, в которой, тихо стуча о края стенки, перекатывались голубые кристаллы — «синий лёд». Как рассказала ему когда-то девушка, которая работала врачом, «лёд» состоял, в основном, из метамфетамина, выпаренного до состояния кристаллов. Сняв обувь и кинув куртку на пол, скрипач взял покупки и, пройдя в гостиную, сел в свое кресло. Оно было темно-карамельного оттенка, уже слегка потрёпанное жизнью и временем, но все такое же любимое, как и пять лет назад. Обивка на нем была местами протёрта, а пружины жалобно скрипели при малейшем движении. Мужчина достал из пакета бутылки алкоголя, пачку сигарет, стик с антидепрессантами и достал из металлической коробочки две таблетки. Остановив свой выбор на сигаретах, тот достал одну дрожащими пальцами, щёлкнул зажигалкой, так удачно лежащей на столике рядом, и затянулся едким дымом. Не прошло и получаса, как вся комната была окутана дымной поволокой, а опустевшая пачка лежала на полу. Откупорив бутыль, купленную в алкогольном ларьке сразу за больницей, самую дешёвую, что можно было купить, мужчина закинул две таблетки синего яда, последовательно вынул из упаковки 10 таблеток амитриптилина и положил их на язык и проглотил, запивая дешёвым коньяком и начиная чувствовать сильное головокружение. — И жизнь без слуха не мила мне... — тихо проговорил мужчина, чувствуя, как алкоголь и наркотики подбираются к сознанию, вступая во власть. Покачнувшись, Джеймс смог встать с кресла и дойти до чехла с любимым инструментом. Проведя по гладкой поверхности ладонью, он бережно, словно в первый раз, открыл футляр и достал свою единственную отраду — скрипку. Подкрутив смычок, мужчина сел обратно в кресло и завел последнюю в своей жизни мелодию. Она напоминала ему звуки холодной весны, когда зима ещё неохотно, но отдает владения во власть воскрешающего сезона, когда ещё последняя изморозь трогает деревья и реки, когда последние снежинки опускаются на воротники недовольных прохожих. Она напоминала ему и голос единственной своей любви — Алисии, что нежно, словно скрипка, пела ему по вечерам новые мотивы, впоследствии изящно подбираемые на инструменте. Мелодия лилась, и всякий, что проходил в тот вечер под окном, слышал ее и замирал. Замирал от восхищения и страха одновременно, но то был божественный страх, а не животный. Страх расставания и смерти, страх неизвестности и томящее чувство тревоги перед шагом в новую жизнь. Вместе с тем, как скрипача покидали силы, мелодия медленно угасала. Как только сердце его пробило последний удар, рука скрипача едва дрогнула, выводя последнюю ноту. На улице началась гроза...