Часть 1.

Май 1917-го.       Ночь. Звёзды. Облака, освещенные луной. Поле, которое когда-то было живым, теперь стало испещренным, изрезанным несколькими линиями окопов. Леса здесь давно уже нет — от рощ теперь остались лишь истерзанные, покромсанные осколками снарядов остатки стволов, прочая растительность тоже отсутствовала, а живность — и подавно. Нейтральная полоса была изрыта воронками, в которых за долгое время скапливалась и затем начинала ржаветь вода. Кругом грязь и разлагающиеся трупы. Однако на горизонте было совсем тихо. — Теодор! Заступай на пост и гляди в оба! — офицер сплюнул и, прихрамывая, удалился. Теодор в ответ лишь выругался, натянул шлем, взял винтовку и заступил на пост. — Все спокойно? — осведомился он у стоявшего рядом Давида Тадича, хорвата по национальности. Тот лишь молча кивнул в ответ и так же молча протянул приятелю измятую пачку сигарет. Йенеке взял одну. Некоторое время оба курили, вглядываясь в темноту и не говоря ни слова. Затем австриец нарушил гнетущую тишину: — Что-то макаронники притихли. Сначала два дня лупили, а теперь тишина. — Угу, — согласился хорват, выкидывая окурок куда-то за спину. — Готовят что-то. — Или снаряды закончились.       Тадич пожал плечами: — Хорошо, когда тихо. — Смутно как-то, неспокойно на душе. Даже страшно… — Теодор поёжился. — Им, — Давид кивком головы указал вперёд, — тоже. — Только от этого не легче. — Ты с какого года воюешь? — С пятнадцатого, — вздохнул Теодор. — Не привык ещё? Как же ты жив остался?       Теодор в ответ лишь пожал плечами: — Не знаю. Закурить есть ещё? Я, кажется, сейчас от однообразия свалюсь и засну. — Возьми, — хорват достал пачку сигарет и положил ее на бруствер. — Слушай, тут у цугсфюрера* в тайнике бутылка спиртяги есть. Давай её возьмём, пока он не знает?       Теодор лишь покачал головой: — Что-то не хочется. Не нравится мне все это, — прибавил он, глядя вперёд, туда, где сейчас находился враг. — А кому это может понравиться? — спросил хорват. — За чьи интересы мы тут кровь проливаем? Я даже вспомнить не могу, с чего дело началось. — А при офицерах ты так говорить не будешь, — мрачно усмехнулся Теодор. — Ладно. Но кое в чем ты действительно прав. Начали мы с сербов. За них русские вступились… — Не напоминай, — Давида вдруг передёрнуло, он прикурил от окурка новую сигарету и жадно вдохнул табачный дым. — У меня там брат… Погиб… В Галиции. — Прости.       В очередной раз повисла тишина. — Помню, я начал в Греции, на Салониках, — произнес вдруг Теодор. — Потом с румынами пришлось… Ранили меня тогда. А теперь я здесь… Иногда даже сам теряюсь, что и как было. — Какая разница, — зло, сквозь зубы, буркнул хорват. — Мы все здесь уже потерялись. А война эта… Она изменит весь мир. Можно даже радоваться, что мы сможем увидеть, как происходят такие серьезные изменения. — Только будем ли мы рады этим изменениям? — выпустив струйку дыма, спросил Теодор. — Вряд ли. Все представляется не в самом лучшем виде. Империя прогнила, прогнила насквозь, и нужно лишь немного, чтобы она рассыпалась на части. — Может, ты и прав… — Теодор тяжело вздохнул. — Но пока она ещё цела. А значит, хочешь ты или нет, но придется за нее ещё постоять. — Ты не за страну стоишь, — продолжил Давид. — А за проклятую буржуазию.       Теодор ничего не ответил приятелю, словно просто пропустил его слова мимо ушей. Он вглядывался вперёд, сжимая пальцами еле тлевшую сигарету. — Смотри, светает, — как-то по-детски произнес он. Внезапно лицо австрийца перекосилось, он выронил сигарету и дёрнул Тадича за рукав: — Макаронники!       Плюнув, Давид сорвал винтовку с плеча и щёлкнул затвором.       В австрийских окопах началась суета. Офицеры, грязно ругаясь и торопясь, размахивали руками и раздавали подзатыльники тем солдатам, котрые, по их мнению, двигались недостаточно быстро. — Огонь! Огонь, мать вашу, огонь! Шевелитесь! Пулеметами их!       Пулемёты начали строчить, что есть силы. Солдаты поддержали их огнём из винтовок и карабинов. Шум, поднимаемый выстрелами, заглушал практически все. В ушах от грохота скоро начало звенеть.       Пулеметы тарахтели, плюясь огненными вспышками и свинцом. За недолгое время первая линия атакующих была почти сметена, но на их месте появлялись другие. Особенно среди бойцов в касках Адриана выделялись солдаты в мундирах с открытым воротом и черных свитерах с горловиной, закрывающей шею.       Несмотря на ураганный огонь и чудовищные потери, итальянцы не повернули назад, а продолжали наступать. Их офицеры что-то кричали, но что именно, было не разобрать.       Атака была в самом разгаре. Падая один за другим, итальянцы все же добрались до австрийских окопов. В траншеи полетели первые гранаты, несколько смельчаков, вооруженных кинжалами и пехотными лопатами, уже ввязались в ожесточённый рукопашный бой. Цугсфюрер разъярённо дрался снятым с винтовки штыком, какой-то молодой венгр бил противников прикладом прямо по головам, а лейтенант, отстреляв последние патроны из своего револьвера, потянулся за карабином, валявшимся на земле.       Теодор опрокинул одного итальянца на землю, отбил предназначавшийся ему удар штыком, затем сам вдруг оказался на земле. Судорожно отползая назад, он схватил подвернувшийся под руку револьвер какого-то убитого офицера и выпустил оставшиеся пули в грудь итальянца, бежавшего прямо на него. Труп упал на Теодора. Сбросив его, он вскочил и что есть силы ударил рукояткой револьвера подвернувшегося итальянца прямо по каске. Удара, однако, не хватило, чтобы сбить врага с ног. Итальянец оказался сильнее и свалил Теодора, набросившись на него и придавив к земле. Отчаянным движением австриец перехватил руку врага, сжимавшую кинжал. Внезапно лицо итальянца перекосилось и он упал на Теодора. Давид, ударом короткой дубинки размозживший итальянцу череп, помог Теодору встать на ноги. — Мы не сможем удержаться! — раздался отчаянный вопль.       Выхватив из ослабевшей руки итальянца кинжал, Теодор ринулся вперёд. Лезвие проткнуло горло итальянского офицера, одновременно с этим ударил выстрел. Пуля, выпущенная офицером перед смертью, свалила Тадича, которой рухнул лицом в грязь.       Достаточно молодой итальянец с тонкими усиками, савойскими звёздами на петлицах и с нашивкой в виде меча в центре венка на левом рукаве, вооруженный карабином Modello 1891 и кинжалом, который пока что находился в ножнах, предварительно бросил пару гранат, чтобы расчистить траншею от врага. Теодор заметил его, а он заметил Теодора. Итальянец вскинул карабин, на его смуглом лице отобразилось злорадство. Выстрел потонул в грохоте пальбы. Теодор уже думал, что расстался с жизнью, но, что странно, не почувствовал боли. Прямо перед ним рухнул на колени какой-то солдат. Итальянец отбросил карабин — тот, вероятно, опустел — и потянулся к ножнам. Теодор, не тратя время зря, яростно бросился на врага.       На сей раз боль была. Кинжал итальянца вошёл Теодору прямо в левое плечо — в последний момент Йенеке нервно отшатнулся назад, что спасло его — враг целился ему в шею. Ответным резким движением Теодор нанес удар ножом итальянцу прямо в живот, снизу вверх, распоров его. Схватившись за рану обеими руками, противник медленно опустился на землю, запрокинув голову и глядя прямо в небо.       Бой кончился так же неожиданно, как и начался. Тишина угнетающе действовала на нервы, давила на голову. Теодор чувствовал, что он полностью опустошен. Не соображая, что делает, он присел и принялся вытирать окровавленный кинжал о мундир убитого итальянца. Он даже не чувствовал боли в раненом плече.       Внезапно раздавшийся мучительный стон отвлек Теодора. Обернувшись, он увидел того самого вражеского солдата, которому не так давно распорол живот снизу доверху. Мундир был перепачкан грязью и кровью, порван в нескольких местах, волосы тоже все в земле. Окровавленные руки были прижаты к животу. Итальянец сидел, прислонившись к стенке окопа и смотрел на Теодора потухающими глазами. На лице, белом, как известняк, отображалось чудовищное страдание.       Йенеке мрачно глянул на умиравшего итальянца. Затем, тяжело вздохнув, он поднял карабин, лежавший рядом, передёрнул затвор и прицелился. Грянул выстрел.