9:35 Дракона

Всё начинается с пары прошёптанных слов и клочка бумаги. Ларк дни напролёт проводит в библиотеке: сидит там долгими часами, сгорбившись над книгами, или лежит на животе около камина, подперев подбородок руками и погрузившись в тексты. За месяцы после того первого ночного сеанса исцеления приходит осознание, что её познания в целительстве скудны и обрывочны. Целители, под чьим началом она обучается, весьма примитивно, как ей кажется, понимают тело и его возможности. Они не представляют, как взаимодействуют различные системы, как прекрасно всё соединяется воедино, как почти ничего не тратится впустую в этом бренчащем равновесии, которым является живой человек. Для них всё внутри изолировано, а любые травмы — это дефекты, которые можно исправить магией широкого применения. Им гораздо интересней обсуждать, какое заклинание лучше подойдёт для остановки кровотечения из глубокой раны и одновременного стягивания вместе слоёв кожи. Для Ларк же лечение состоит в перенаправлении кровотока, в то время как она магией уговаривает рану затянуться изнутри и использует сочетание собственной силы и запасов энергии пациента для ускорения естественных процессов заживления. В итоге те, кого она лечит, идут на поправку лучше остальных, чаще полностью восстанавливаются и практически избавляются от остаточных болей. Наставники отчитывают её за то, что она задерживает пациентов и удлиняет сам процесс лечения. Зачем так делать, если общее целебное заклинание, подкреплённое лириумным зельем, добьётся того же эффекта гораздо быстрее? Ларк противится внутри, проглатывает их знания и выташнивает обратно, когда приходится лечить лёгкое недомогание тем же заклинанием, что и сердечный приступ, воспаление кишечника или трещину в кости. Это угнетает её. Её способы лечения использует меньше силы, требуют меньше лириума, дают лучшие прогнозы на выходе. Но Ларк уже знает, что Круг упрям и не любит ни к кому прислушиваться, не желает выходить за свои же жёсткие рамки и исследовать неизведанные пути в искусстве, которое давно считается изученным вдоль и поперёк. Она лечит по их методам, но в процессе открывает собственные. Она посылает магию вскачь по кровеносным сосудам, вдоль кожи и внутрь мышц и костей, узнаёт про тела своих пациентов больше, чем они когда-либо будут знать сами. Ларк восхищается, насколько все люди одинаковые и в то же время насколько разные. Сосуды расходятся в различных точках, длина костей разнится, даже расположение органов в полости тела слегка отличается от пациента к пациенту. А ещё она сталкивается с определёнными печальными явлениями, для которых у неё нет лекарства. В одном из магов зреет темнота, и пусть Ларк не знает, как назвать её, но уверена, что со временем та вырастет и взорвётся, утопив тело в яде — яде, который порождает яд — и тогда маг умрёт. У другого пациента — храмовницы, подверженной мучительным головным болям — что-то не так с жидкостями организма, но с этим ничего не поделаешь. Ларк может только дать ей что-нибудь от самой боли — свёрток с Тииным чаем из эльфийского корня, приправленным вытяжкой из эмбриума — и немного магии, чтобы помассировать ту область головы, которая отвечает за беспробудный сон. Ларк часто оказывается в библиотеке в поиске ответов на бесконечный поток вопросов, расхаживает между полками книг до потолка, блуждает по забытым углам в поисках утерянных знаний о целительстве. Кто-нибудь, когда-нибудь должен был лечить так же, как и она сейчас, должен был об этом где-то написать. Она ищет, хотя чтение даётся ей тяжело. Ищет, хотя знает, что ей понадобится в два, в три раза больше времени, чем любому другому человеку, чтобы понять написанное. Ларк поздно научилась читать, только в двенадцать лет, и знала лишь пару букв до того, как попала в Круг. Первый год здесь все считали её немой идиоткой, которую держат в Круге только ради защиты окружающих. И были уверены, что ей гарантирован ритуал Усмирения, да и то, если дотянет до Истязаний. Она снова и снова доказывает, что они ошибались, доказывает всем тем, кто ненавидел её за кажущуюся недалёкость, потому что она непохожа на них и не желает заводить много друзей, не проявляет ни к кому романтического интереса, не интересуется живыми обсуждениями и сплетнями. Она замкнута, и ей так проще. Победы она воспринимает без лишних эмоций и фанфар, мрачно празднует, когда успешно находит решение проблемы, с которой больше никто не может справиться. Ларк ведёт себя недружелюбно и отчуждённо, как девочка-призрак. Она гордо прикрывается этим образом, использует его как щит, защищает себя, чтобы ей не сделали так больно, что не вылечишь и магией. Ларк сидит в библиотеке, обложившись стопками книг, и читает, усердно водит правым указательным пальцем вдоль строчек текста. Губы её шевелятся, пока она пытается прочитать написанные слова. Книги по анатомии даются ей легко, ведь это просто картинки с подписями. Чтобы узнать, что изображено, подписи ей не нужны. Картинки эти Ларк тут же старается запомнить, запомнить и прочувствовать, закрыв глаза и направив магию внутрь. Она находит им подтверждение, следуя за потоком крови внутрь и вокруг органов, за клочками энергии вплоть до кончиков пальцев, волосяных фолликул и того странного желеобразного вещества внутри глаз. А вот слова, со словами у неё проблемы, и Ларк раздражает собственное медленное чтение, в то время как её разум ненасытен и изголодался по знаниям. Слово написано как «ишемический», но она не уверена, как его правильно произносить, знает только его значение: что кровь не может дойти туда, куда должна, из-за чего тело погибнет. Ишемический, читает Ларк и не осознаёт, что делает это вслух. И… ше… — Ишемический, — доносится сбоку. Ларк с воплем вскакивает, подпрыгивает, взмахивает, как ей кажется, на метр вверх. Она прижимает руку к груди, нервно опускается обратно на стул и пытается успокоиться. Поднимает голову, свирепо смотрит на обидчика. Это сэр Гэвин. Ларк снова вздрагивает, ахает, инстинктивно отшатывается от храмовника, отклоняется так далеко, что едва не сваливается со стула. Она пристально смотрит на него, широко распахнув глаза, а дыхание её сбивается на частое и неровное, пальцы впиваются в грудную кость. Похоже, Гэвин ошарашен не меньше её. — Простите! — восклицает он, затем понижает голос. — Простите. Я не ожидал, что вы так перепугаетесь. Лишившись дара речи, Ларк сосредотачивается на дыхании. Гэвин краснеет, кровь приливает к его щекам. — Я просто подумал… Я заметил, как вы пытаетесь прочитать то слово, и подумал, что смогу помочь. Ларк понимает, что способна только часто моргать в ответ. Постепенно напряжение спадает с лица, и она выпрямляет спину. Гэвин стоит совсем близко, и ей приходится отклонить голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Явно взволнованный, он заговаривает снова: — Извините за вторжение, Ларк, я не хотел быть таким невежливым. Я буду держаться в стороне. Простите. Ларк опускает глаза, прикусывает язык, вспоминает обо всех причинах, почему ей не стоит разговаривать с храмовниками. Но соблазн познания велик, слишком велик, чтобы ему сопротивляться. Она тянется пальцем и указывает на проблемное слово. — Ишемический, — шепчет Гэвин, и Ларк кивает в ответ, но не смотрит на него. Через мгновение он уходит, продолжая обход библиотеки. Когда он возвращается в следующий раз, у Ларк на столе уже готов лист бумаги со словом, неразборчиво выведенным уставшей рукой. Буквы из-под её пера всегда будут искажёнными, линии — неровными, а почерк — чудовищным, но Гэвин не говорит про это ни слова, только смотрит на бумагу и произносит: — Флегматический. После следующего обхода: — Суспензионная. И в следующий раз, приподняв брови: — Теплопродуцирующий. — Теплопродуцирующий, — бормочет Ларк себе под нос, когда Гэвин снова уходит. — Теплопродуцирующий. Уже потом ей приходит в голову, что Гэвин наблюдает за ней уже какое-то время. *** *** *** — Ларк, просыпайся, — мягко будит Тия, положив руку ей на плечо. — Просыпайся, нам пора идти. Ларк изо всех сил старается открыть глаза, но пульсирующая боль ножом кромсает внутренности. Она не то чтобы спала, больше существовала, терпела и ждала, когда ей полегчает, прижав обе руки к животу, свернувшись калачиком, положив голову на раскрытую перед ней книгу. Сегодня один из плохих месяцев, и чай Тии перестал действовать раньше обычного. Её подташнивает. — Уже почти отбой, Ларк. Она чувствует, что Тия стоит рядом, слышит шелест её одеяний, пока та собирает книги и бумаги. — День рождения, — удаётся выдавить из себя Ларк. Она стонет. — У меня ещё есть время. Тия раздражённо вздыхает. — Ларк, ты, должно быть, шутишь. В твоём состоянии нам понадобится вечность, чтобы добраться до комнаты, — она шуршит бумагами и вдруг спрашивает: — А это что? Ларк не обращает внимания. Спазмы снова усиливаются, весь низ живота напрягается и сжимается. Она стонет, издаёт протяжный звук, то повышая, то понижая голос вместе с волнами агонии. Она вяло поднимает голову и бьётся ей о раскрытую книгу, потом делает это снова, и снова, и снова, и снова. Ей больно. Ей хочется плакать. — Ларк, прекрати! — Тия обхватывает её за плечи и заключает в крепкие объятья. — Я знаю, что у тебя день рождения, но ты не в состоянии оставаться здесь. Давай вернёмся в комнату, и я заварю для тебя ещё немного чая. Тия позволяет Ларк повиснуть на себе, пока та обдумывает варианты. — Помочь избавиться от мёртвого груза, Тия? Ларк не узнаёт голос говорящего, но это и неудивительно. — Отвали, Джарет, — рука Тии взмывает вверх в резком и, видимо, неприличном жесте. — Как хочешь. Никто вообще не понимает, почему ты с ней дружишь. Просто оставь её здесь. Ларк чувствует, как закипает Тия. — Да я лучше съем храмовничью перчатку от доспехов, чем приму твою помощь. Проваливай. До Ларк доносятся удаляющиеся шаги. Тия бормочет: — Придурок. — Он прав, — Ларк с усилием встаёт, вцепившись в стол для опоры. — Просто… оставь меня. В жизни бывают вещи и похуже, чем быть брошенной в библиотеке. — Я спишу это просьбу на твои женские перепады настроения, — язвительно отвечает Тия. — Идём. Обопрись на меня. Ларк опирается на Тию, опирается и волочит ноги, спотыкается, тащится по коридорам, которые кажутся слишком длинными и пустыми. Тия молчит, но Ларк улавливает исходящую от неё тревогу, замечает, как от волнения опускаются уголки её губ и морщится лоб. Она думает о храмовниках, и что те могут сделать, слови они двух магов после отбоя. Неожиданно Тия произносит: — Ларк, мне кажется, у тебя появился поклонник. — Что? — сама идея в принципе смехотворна. — Очень смешно. И вообще, я не в настроении. Тия окидывает её нечитаемым взглядом. — С чего я стану шутить о таком? Серьёзно, Ларк, мне больно от того, как мало ты себя ценишь. В твоих бумагах была спрятана записка. В ней было написано: «С днём рождения». Ларк едва не спотыкается. Гэвин. Это точно он. — О, так ты знаешь, кто он? Что же ты от меня скрываешь? — губы Тии растягиваются в полуулыбке. — Ничего, клянусь, — Ларк сглатывает, стараясь отогнать тошноту. — Это записка… не от поклонника, просто от… кое-кого, с кем у меня день рождения в один день. От храмовника. Честно говоря, она встревожена, что Гэвин не забыл. Ларк неуютно, когда её замечают, и вдвойне неуютно, когда её замечает храмовник. Интересно, а что, если их маленькая игра в библиотеке — это просто такой способ следить за ней? От этого становится неспокойно. Тия понижает голос: — Храмовник? Ларк… — Да знаю я. — Будь осторожна. Больше они ни о чём не говорят, потому что очередная волна боли накрывает Ларк, накрывает так сильно, что колени подкашиваются, а сознание меркнет по краям. Ей удаётся сделать неглубокий вдох, но перед глазами закручиваются вспышки света, приумножаются и становятся ярче до тех пор, пока полностью не застилают зрение. Еле слышно, словно издалека, до неё доносится Тиин перепуганный голос. — Я ничего не вижу, Тия, — всхлипывает Ларк прежде, чем мир проваливается в темноту. Она медленно приходит в себя, сознание её мерцает как призрачный свет. Кто-то держит её на руках, а голова покоится на чём-то твёрдом и холодном, слегка покачиваясь в такт размеренной и плавной поступи того, кто её несёт. Храмовник, смутно понимает она, это точно храмовник, иначе почему металл так неудобно впивается ей в спину? Ларк пытается открыть глаза, но веки слишком тяжелы, а боль, густая и плотная, не покидает тела. В ней столько боли, что кажется, будто она излучает её, испускает теневую ауру, искажает пространство вокруг себя иллюзорными волнами страдания. После долгих попыток ей всё же удаётся чуточку приподнять веки и взглянуть вверх. Ларк снова теряет сознание, но не раньше, чем встречается взглядом с зелёными глазами. — С днём рождения, — шепчет он только для её ушей. *** *** *** Лето перетекает в осень, и что-то меняется среди храмовников, словно они поняли, что есть правила, за соблюдением которых никто не следит, потому что Ларк всё чаще и чаще приходится открывать дверь травмированным магам. Сэр Амброс, рыдают некоторые, пока она исцеляет их, сжав побелевшие губы, закипая внутри от ярости. Сэр Эверт, говорят ей однажды, и Ларк шумно вдыхает, когда приподнимает робу, чтобы оценить повреждения. Она прикладывает руки, запускает магию в плоть, и впервые закрывает глаза и ищет инородные организмы и их цели, чтобы уничтожить. Они такие маленькие, но если Ларк ничего не сделает, то проблема быстро выйдет из-под контроля. Поэтому она вытягивает ещё немного силы из ободранной, окровавленной кожи и разрушает яйцеклетки, чтобы ничего не произошло. Но что-то всё равно происходит. Всё больше и больше их ровесников рискуют, проскальзывая в комнату Тии и Ларк, опасаясь навлечь гнев храмовников, которые должны были защищать их, но заинтересованы в защите только самих себя. Ларк лечит физические травмы, но лечит своим способом — другой привлекает слишком много внимания. Тия же разговаривает, и одни и те же слова слетают с её губ: это не твоя вина, сейчас тебе станет легче, твоей вины здесь нет, конечно нет, даже не вздумай корить себя. В Тие копится злоба, она становится холоднее и жёстче с каждым доходящим до неё слухом о нападениях и издевательствах. Ларк тоже зла, но не знает, что делать с этим, кроме как продолжать лечить. Она в гневе, но запирает эмоции внутри и варится в них, в жгучей ярости, которая только и может, что стремительно нарастать. — В Круге небезопасно, — процеживает Тия сквозь зубы в одну из ночей после того, как все уходят из их комнаты. — Система не работает. Либертарианцы правы. Ларк не знает, что ответить. Довольно скоро ей выпадает шанс. Ларк находится в лечебнице, когда усмирённый, отвечающий за приём пациентов, сообщает, что её ожидает сэр Лоувик. — Я взгляну на него. Что случилось? Выясняется, что он поранился во время спарринга, получил длинный порез предплечья, который обильно кровит. В смотровой он не сводит с неё глаз, бледных, прикованных к ней, оценивающих, хищных. Ларк борется с тревогой, не обращает внимания на вставшие дыбом волоски сзади на шее, подходит к нему со свежими полотенцами, чтобы он мог зажать рану. Дыхание сэра Лоувика, горячее и влажное, обжигает ей изгиб локтя, когда она касается его плеча, чтобы начать осмотр. Ларк вздрагивает в желании сбросить кожу и выползти из неё, в желании схватить любой тяжёлый предмет неподалёку и ударить им. Сэр Лоувик буравит её ледяным взглядом, выдыхает глубоко и приоткрыв рот, а его дыхание приподнимает редкие волоски на её руке. Злость, которую Ларк так крепко сдерживала всё это время, оживает внутри. Сэр Лоувик — храмовник в возрасте, и в его теле Ларк видит необратимые последствия лириумной зависимости. Едва уловимые изменения в мозге, увеличенное и нездоровое сердце, неисправная работа кишечника. Идея приходит к ней внезапно: отчаянная и безрассудная, но может сработать. Может сработать, потому что в этой комнате власть в её руках. Здесь, в лечебнице, она неприкосновенна, вне подозрений. — Отменное здоровье, — врёт она. — Давайте взглянем на вашу руку, это займёт не больше пары минут. — Не торопись, — отвечает сэр Лоувик, убирая полотенце и поднимая руку. Быстрым движением его пальцы скользят вверх по предплечью Ларк. Она шумно выдыхает через нос, отводит взгляд. И что хуже всего: то, что она сейчас собирается сделать — сложнее, чем всё, что она пробовала до этого. Ларк взвывает к магии, ладони её озаряются голубым свечением. Она держит их над порезом и начинает накладывать такое любимое целителями универсальное заклинание. В то же время она осторожно, ох как осторожно, вытягивает тончайший поток магии из его крови, тянет его медленно в туманном, исцеляющем свете. Ей нужно действовать быстро, решительно, уверенно. Нет времени колебаться. Когда исцеляющее заклинание достигает пика и начинает угасать, Ларк посылает одолженную, порождённую кровью силу, проникает нитью внутрь тела сэра Лоувика, запускает её вверх по одной из основных вен, ведущих к сердцу. Она расщепляет нить и посылает по кровеносным сосудам в поисках цели. Вот оно — небольшое уплотнение на стенке, идеальное место, чтобы сладко воспеть к крови, попросить её замедлиться, столпиться, отдохнуть. Ларк истощает то небольшое количество магии, что украла, и надеется, что план сработает, что не сработает. Клянётся отомстить за всё учинённое насилие, клянётся отомстить за то, как он смотрит на неё прямо сейчас, словно она уже плачет перед ним голышом. Ларк выдавливает из себя улыбку. — Вот и всё, сэр Лоувик, вы снова как новенький. — Хорошая девочка, — сэр Лоувик тянется к ней скрюченным указательным пальцем и лёгким касанием проводит им по подбородку. Ларк только и остаётся, что обуздать свою магию, чтобы не испепелить его на месте. — Сэр. Усмирённый проводит вас, сэр. Сэр Лоувик поедает её глазами, когда уходит. Ларк дрожит и чувствует себя грязной. Она вспоминает эльфинаж и то, как её голова отлетела от стены. Три дня спустя сэра Лоувика обнаруживают мёртвым в его покоях. Он умер во сне от сердечного приступа. Ларк мрачно улыбается, когда узнаёт новости.