...

            Куранты на Башне Суконщиков пробили полдень, спугнув задремавших было на черепичной крыше голубей, когда маэстро Брентано наконец отложил в сторону стило, которым прочерчивал в податливом воске вьющиеся пряди, и, окинув незавершенное дело рук своих долгим придирчивым взглядом, сказал:             — На сегодня довольно, Маттео. Продолжим завтра. Меня еще ждут госпожа Понтегьери и ее дочери.       Застывший на невысоком забранном тканью постаменте в центре студии обнаженный юноша вздрогнул, словно оживая, облегченно выдохнул и, двигаясь еще немного заторможено после долгого пребывания в неподвижности, шагнул с нагретого солнцем подиума на холодный каменный пол.       — О-о-ох! — Словно не замечая своей наготы, мальчишка раскинул в стороны худые тонкие руки, и, блаженно зажмурившись, потянулся всем телом. Выгибаясь дугой и даже немного приподнимаясь при этом на цыпочках. Едва слышно хрустнули затекшие суставы, под бледной кожей заиграли натянутые струной мышцы.       Мастер с улыбкой покачал головой, невольно любуясь телом натурщика в столбе солнечного света, бьющего из распахнутого настежь высокого окна у него за спиной. Проворчал что-то себе под нос на понятном здесь только ему одному асканийском диалекте и склонился над тазом с водой, вымывая остатки воска из-под ногтей.       Мальчишка, тем временем, приблизился к рабочему месту скульптора. Подбоченившись и склонив голову набок, он замер напротив, с любопытством разглядывая несколько уменьшенную свою копию, пока лишь чуть более чем наполовину — до середины ягодиц с одной стороны и до легкой курчавости внизу живота с другой — выросшую из бесформенной глыбы воска.       — Господин, а сколько еще сеансов вам потребуется для завершения работы? — поинтересовался вдруг он.       Маэстро Брентано выпрямился, вытирая руки полотенцем, и задумчиво скользнул взглядом по незаконченному изваянию. Точнее, конечно же, по заготовке для формы, в которой затем это изваяние будет отлито в металле.       — Еще день или два, — пожал плечами. — Как пойдет. Самое сложное, в общем-то, уже позади.       — А чтобы превратить это, — палец молодого человека, не касаясь, на расстоянии волоса скользнул вдоль покатого плеча восковой фигуры, очертил остро выступающую лопатку и сбежал по ложбинке позвоночника к едва обозначенным выпуклостям внизу, — в настоящую бронзовую статую?       Скульптор на мгновение задумался. Полотенце замерло у него в руках.       — Около недели. Большую часть работы проделают уже мои подмастерья, а они сейчас изрядно загружены заказами. Я снова вернусь к работе только уже на стадии окончательной обработки статуи после ее отливки.       — А я смогу взглянуть на нее… ну, когда все будет закончено? — юноша перевел просительный взгляд на мастера и несмело улыбнулся. — Ну пожа-а-алуйста!       Маэстро Брентано сокрушенно вздохнул:       — Разве я могу тебе отказать? — Губы мужчины неожиданно тронула усмешка. — Но только если ты наконец наденешь штаны, мерзавец! — и он шутливо швырнул в мальчишку полотенцем.       Тот со смехом уклонился и, продемонстрировав мастеру кончик языка, отбежал назад к постаменту, возле которого прямо на полу аккуратной стопкой были сложены его нехитрые пожитки. Склонился над ними, намеренно или нет сверкнув при этом в сторону мужчины голой задницей, и, подпрыгивая на одной ноге, принялся натягивать короткие узкие шоссы.       — Чтоб тебя… — мастер проводил его взглядом и сокрушенно покачал головой. — Да, кстати, это твоя плата за сегодня, — он уронил на единственный не захламленный краешек рабочего стола глухо звякнувший мешочек с завязками. — Но ради всех святых, Маттео, постарайся в следующий раз не опаздывать на сеанс!       Мальчишка как раз закончил надевать через голову просторную белую рубаху и развернулся к мужчине, высвобождая из-под ворота длинные, чуть вьющиеся волосы.       — А вот и не подумаю! — скорчил он шкодливую гримассу. Сунул под мышку сапоги и, шлепая босыми ногами по каменным плитам пола, шмыгнул к выходу из студии. Пробегая мимо стола мастера, малец сноровисто подхватил предназначавшийся ему кошелек, а заодно и ковригу хлеба с подноса с завтраком скульптора, к которому тот так и не притронулся с утра. — Вы так забавно на меня за этой всякий раз сердитесь, маэстро! Не могу отказать себе в удовольствии! — заявил он уже с порога с краюхой в зубах. Склонился в шутовском поклоне и, задом толкнув дверь, выскочил наружу.       На улицу из дома, занимаемого мастерской маэстро Джованни Брентано, молодой человек вышел уже обутый в невысокие мягкие сапоги и стряхивая с ладоней последние крошки хлеба. Оглядевшись по сторонам, он одернул на себе рубаху и решительно направился по сбегающей вниз по склону холма улочке в сторону отчетливо различимого даже отсюда гомона рыночной площади.       Проходя мимо расположившейся двумя домами далее харчевни, парень ни с того ни с сего вдруг коротко, сквозь зубы, свистнул. Клевавший носом на веранде над кружкой пива пожилой мужчина, услышав его, вздрогнул и встрепенулся, заозирался по сторонам. Найдя взглядом вихрастую голову мальчишки, уплывающую прочь, он торопливо поднялся из-за стола, швырнул к кружке медную монету с неровно обрезанными краями и, подхватив со скамьи рядом какой-то сверток, поспешил на улицу. Тут же следом за молодым человеком сворачивая в неприметный проулок.       — Все в порядке, Гонзало? — приветствовал его юноша, облокотившийся о стену в полудюжине шагов дальше по переулку.       — Да, мой господин, — отвечал названный Гонзало, протягивая парню сверток. — Ничего подозрительного.       — Ты про содержимое бочонков с пивом, которое подают у папаши Карбоне? — усмехнулся тот. — Потому что не похоже, чтоб окрестности дома маэстро Брентано интересовали тебя так же, как содержимое твоей кружки.       Гонзало нахмурился.       — Напрасно вы так, молодой господин. Я все утро следил…       Мальчишка встряхнул сверток, высвобождая из черного с алой оторочкой бархатного плаща куртку с разрезными рукавами, украшенный пером берет и перевязь со шпагой и дагой.       — Ладно-ладно, — с улыбкой отмахнулся он, на глазах преображаясь из неприметного уличного мальчишки в отпрыска явно не самой простой и отнюдь не бедствующей семьи, — я пошутил, Гонзало. Я ценю твою заботу, мой старый верный пес. — И юноша ободряюще ткнул старика кулаком в грудь.       Тот, однако, не сдавался:       — Мой господин, как долго еще продлятся эти ваши… приключения?       Парень наконец затянул на поясе перевязь, одернул на себе плащ, так чтобы тот оставлял полностью открытой правую сторону тела, и посмотрел на не к месту разворчавшегося слугу.       — Не бойся, недолго осталось. Один, самое больше два сеанса.       Гонзало осуждающе покачал головой.       — И все равно… эти рисовальщики…       — Маэстро Брентано — художник, — поправил его юноша. — Не рисовальщик. А так же скульптор. — В его ладони мелькнул давешний кошель, полученный им от мастера за сегодняшний сеанс. — Это тебе, старый ворчун. На пиво у папаши Карбоне. — Кошелек перекочевал в мозолистую пятерню пожилого слуги. — И хватит уже так переживать за мою невинность, — парень насмешливо фыркнул. — Не поздновато ли ты спохватился? Да и Джованни Брентано, к сожалению или счастью, не по этой части. Я проверял.       Гонзало тяжело засопел носом:       — Если только ваш батюшка узнает…       Мальчишка громко рассмеялся.       — О-о да! — воскликнул он сквозь смех. — Если б только маркиз Арьятто знал, что его сын позирует обнаженным! Нет, не так. Если б только маркиз Арьятто знал, что его сын позирует обнаженным для статуи, заказанной Его Незаконнорожденным Величеством… — Молодой человек развернулся на каблуках и в легком полупоклоне склонил голову в ту сторону, где над крышами города плыла громада замка Бастарда. — Но ведь он ничего не узнает? — вновь резко обернулся к слуге. — Во всяком случае раньше времени. Верно, Гонзало? — в еще мгновение назад смеющемся голосе юноши внезапно прорезался металл.       — Конечно, мой господин, конечно! — поспешил заверить его старик, невольно весь подбираясь и даже невольно втягивая живот.       Маттео Фабрицио Ланца маркиз Арьятто моргнул, прогоняя сменившую было беззаботное выражение лица маску ледяного высокомерия. Губы юноши снова сложились в добрую открытую улыбку.       — Вот и отлично, Гонзало, — кивнул он, проходя мимо своего слуги и направляясь к выходу из проулка. — Идем, мой старый друг. Матушка ожидает меня к обеду. Гонзало выдохнул, отпуская на волю пивной живот, и последовал за юным маркизом.       — И все же я не понимаю, господин, — вновь не выдержал он всего парой кварталов позже. — Зачем вам все это? Этот художник… эта статуя… опять же голым там стоять по полдня…       Маттео оглянулся на настырного слугу, прищурился.       — Время, Гонзало, время. Представь себе, я хочу натянуть нос самому времени!       — Времени? — удивленно переспросил старик.       Маркиз и его слуга миновали увитый плющом портик времен Старой империи и очутились на оживленной торговой площади.       — Время — бессовестная сука! — Маттео был вынужден повысить голос, чтобы Гонзало мог расслышать его. Впрочем, не только он. Парочка прохожих так же обернулись на сквернословие молодого человека, смерив его осуждающими взглядами. — Оно сотрет в порошок все! Империи и царства. Королей и понтификов. Героев и негодяев. Все это, — маркиз широким взмахом руки обвел вокруг себя, — исчезнет без следа. И все эти люди тоже.       Он замер на месте, любуясь совсем юной, едва ли старше него самого, девой в богато расшитом золотом платье, величаво проплывавшей мимо в сопровождении двух вооруженных мужчин. Один постарше и покрупнее, годящийся ей в отцы. Второй помоложе и изящнее — либо брат, либо жених. Они неспешно обогнули нашу парочку и, без труда, одним своим величавым присутствием, раздвигая толпу, прошли к книжному развалу у лавки переписчика, что в самом конце Пергаментного ряда.       — Да, — наконец промолвил Маттео, нашаривая что-то за отложным манжетом куртки, — все эти люди состарятся, умрут, или даже умрут раньше, чем состарятся, и обратятся в прах, который без следа сметет со страниц истории ветром перемен… А знаешь, что будет жить вечно? — он лукаво покосился на остановившегося рядом с ним Гонзало и вскинул перед собою правую руку. Меж кончиков пальцев юноши сверкнуло крошечное бритвенное лезвие.       — Нет! — испуганно выдохнул старый слуга. — Нет, мой господин, только не это!       Но маркиз и не думал прислушиваться к его мольбам. Он подмигнул побледневшему Гонзало и юлой ввинтился в сомкнувшееся за давешней троицей многолюдство. Старик лишь нервно облизал губы и затравленно огляделся по сторонам — нет ли поблизости городской стражи? Ладонь его на всякий случай стиснула эфес короткой шпаги. Ох уж этот мальчишка! Однажды… когда-нибудь… он непременно…       — Искусство! — Гонзало едва не подпрыгнул на месте, когда искрящийся весельем голос его господина внезапно раздался откуда-то сбоку.       Маттео возвращался к слуге танцующей походкой, а в его раскрытой ладони лежали два увесистых кожаных кошеля с шитыми серебряной нитью вензелями. Тесемки, которыми они крепились к поясам, были аккуратно обрезаны чем-то очень острым. Юный маркиз ухмыльнулся и спрятал лезвие в берет за страусиное перо.       — Только искусство будет жить вечно, Гонзало, — наставительно заметил Маттео, задевая оторопевшего слугу плечом и увлекая его за собою прочь от места преступления. — Картины, фрески… скульптуры. Понимаешь? — Он сунул один из кошельков за пазуху, а содержимое второго вытряхнул на ладонь. Поворошил россыпь разнокалиберных монет пальцем, подцепил одну и попробовал ее на зуб. — Изваяние, над которым сейчас работает маэстро Брентано, переживет века. В черты его лица будут вглядываться настолько далекие наши потомки, что даже страшно подумать! Но знаешь, что все это время будет мучить их? Над какой загадкой они будут без конца ломать голову?       Господин и слуга как раз проходили мимо паперти церкви Святого Мани, как и всегда облюбованной стайкой убогих и калек, клянчащих подаяние. Маттео не глядя швырнул привлекшую его внимание золотую монету в глиняную плошку, лежащую на коленях у однорукого попрошайки. Ветерана битвы при Бандаво, если верить его заунывному монотонно повторяемому речитативу.       — Им будет не давать покоя один вопрос. — Он ссыпал оставшиеся монеты в кошель и потуже затянул завязки. Повернулся к Гонзало. — Почему у статуи, заказанной Бастардом, лицо единственного сына его старого недруга и соперника маркиза Арьятто? И только ли лицо? — Мальчишка недвусмысленно ухмыльнулся. — Что за этим стоит? Какие тайны? Интриги? Грязные подробности внутренней политики Великого Герцогства? Они будут спорить, ломать копья, выдвигать версии одну причудливее другой… Но никому, слышишь Гонзало, никому из них никогда и в голову не придет, что Маттео Арьятто было просто… скучно!       Они остановились под невысокой аркой, уводящей в тенистую аллею, и, не сговариваясь, обернулись назад. Как раз вовремя, чтобы стать свидетелями забавной сценки: как недавно еще однорукий калека обеими кулаками мутузит парочку слепых, чудесным образом вдруг прозревших и попытавшихся умыкнуть у него драгоценную милостыню. Как глухонемой с грязными ругательствами вцепился зубами в ногу одного из драчунов, ненароком опрокинувшего его миску с мелочью. А нищенка с ребенком на руках внезапно обратилась рябым детиной, охаживающим дерущихся замотанной в пеленки осиновой чушкой. Лишь безногий молча поднялся со своего места, перешел на противоположную сторону улицы и, привалившись спиной к ограде церковного сада, вновь принял привычный свой вид. Вокруг сцепившихся попрошаек уже начала собираться небольшая толпа праздных зевак. И даже прозвучало предложение делать ставки.       — Скука, Гонзало, — вздохнул маркиз, — вот, что одолевает мое сердце. И чем еще прикажешь бороть ее? Разве что любовью? — Он задумчиво хмыкнул. — Да только где ее сышешь в наш подлый век? Идем, Гонзало. Идем, мой друг. — Маркиз и старый его слуга одновременно скрылись за аркой. — Монета, кстати, была фальшивая…