Сделка ценой в жизнь(3)

      Время в беспроглядной темноте длилось очень медленно. Или на самом деле это просто Кейл не мог определить, сколько уже находится в непонятном пустом пространстве из-за отсутствия чего-либо помимо него. Не было никаких ориентиров, а, как известно, когда ничего не делаешь, время течёт подозрительно медленно, на что и делалась скидка. Он даже не мог отследить секунды по пульсу или дыханию, присущим любому живому человеку, да и в принципе существу: у него же их отчего-то не было. Всё произошло весьма спонтанно — когда мир потух, Кейл подумал, что это конец, что желаемая смерть и покой после неё наконец наступили и что он, возможно, сможет встретиться со своей семьёй, и потому расслабился, предвкушая что-то неизвестное даже ему самому.       Но ничего не происходило. Он все также нормально мыслил, а тьма и не думала развеиваться или изменяться, что шло вразрез с любой из существующих на континенте религий — только подумайте, после смерти вы просто отказываетесь в абсолютной пустоте на попечение собственным мыслям, ну не абсурд ли? Хотя, пожалуй, это весьма справедливо, как ни посмотри. Люди, которые спокойно умерли, завершив все дела, не имея непрощенных грехов, сожалений и отложенных дел за спиной, не будут себя изводить, стоит оказаться одному. Те, кому было, кого терять, найдут время, чтобы справиться с потерей. Ну а остальные ублюдки сами сведут себя с ума, известный факт, что психологическая пытка куда страшнее физической. И вот к последней категории Кейл и относился. Может, он не был последним ублюдком, несмотря на свое прозвище, тенью преследовавшее его по пятам и эхом по углам отдающееся, что было узнаваемее, чем его имя, но душу спокойной не назовёшь — после долгого сдерживания под холодными цепями сердце, покорно копившее бурю эмоций, чувств, боли и печали, впитывавшее в отместку и единственные капли радости и проблески света, словно бездонная тьма, что не разбирает, что затянуть в небытье наконец вырвалось на волю безудрежным взрывом, штормом потопило сознание.       Кейл едва успокоился, но продолжать торчать в этой тьме бесконечно он не собирался. Надо что-то делать, пока сознание опять не помутилось. Срочно.       Стоило мужчине подумать об этом, как из тьмы постепенно соткалось, словно собирая себя по крупицами из ничего, туманом сгущаясь и светлея, появилось оно. Его никак не опишешь — одновременно и женская фигура, и мужская, высокая и низкая, худая и полная, изящная и грубая, тело словно постоянно менялось, не давая себя запомнить. Хотя был ли это человек вообще? Единственной неизменной деталью оставались непроглядно тёмные, как окружающая пустота, выдававшие родство с этим миром, глаза, что смотрели конкретно на Кейла, пуская мурашки по коже. —Кейл Хенитьюз,— голос странно хриплый и старый, глубокий, тёмный прозвучал на подкорках мозга, расплывчатый силуэт пристально наблюдал за любыми изменениями в лице мужчины. — Ты хочешь жить? —Да, — сам удивился своему ответу Кейл, определённо собиравшийся завалить оппонента вопросами. Половину жизни до начала войны и на её старте он был физически слаб, и медовый язык стал его единственным оружием самозащиты от внешнего мира.       Нечто расплылось в удовлетворённой ухмылке. —Я дам тебе время подумать,  — оно рассеялось так же быстро и внезапно, как и появилось, словно туман, что никак не могло быть сделано живым существом, или просто это пространство искажает общеизвестные законы природы?       И Кейл опять остался один в бездонной пустоте. Вопросы роились в голове, подобно пчелам в улье, и, за неимением ничего лучше, мужчина начал их потихоньку, одно за другим разгребать. «Хочу ли я жить? Должно быть, ответ дало подсознание, так как нечто принимало только «да» или «нет», — Кейл кивнул собственным рассуждения и закусил ноготь большого пальца в задумчивости — никак не мог избавиться от этой привычки, потому он был вечно обглоданным и неаккуратным. — Но что за существо это было? Отчего-то мне кажется, что это связанно с группой Чхве… Хана?.. Так его звали? Какое, однако, странное имя. Да и появился герой из ниоткуда. Ах, это сейчас не главное! — отмахнулся от отвлекающей мысли Кейл. — Ржавый, старческий голос, глубокий и проницательный — как-то так Кейдж описывала Бога Смерти на одном своём интервью? — мужчина просто однажды по счастливой случайности оказался рядом с группой героя, когда те отвечали журналистам. За место с таким хорошим видом многие наверняка порвали бы, но его не интересовали такие же пустышки, от которых и взять-то, чтобы заполнить свою неполноценность, нечего. Ну, по счастливой случайности, он подслушал разговор, что сейчас ему премного помогал разобраться — кто бы мог подумать, что будет благодарен той назойливой журналистке, мельтешившей вокруг? — и высосать из пальца хоть какое-то объяснение происходящему, успокоившее бы его разум. — Это он, да? Тогда все встаёт на свои места — Боги боятся, что Белая Звезда станет кем-то вроде них и уничтожит, а героя, который, возможно, также является делом рук всевышних, оказалось недостаточно. Единственный вопрос — почему я? Но, думаю, я просто последний выживший, исключая тех сумасшедших.» — почему он так быстро обо всем догадался? Любой на его месте легко сложил бы кусочки пазла воедино, если отключить эмоциональный фактор, что не был помехой Кейлу, пережившему, пожалуй, слишком много плохого, чтобы удивляться чему-то столь незначительному, как собственная смерть, он считал, что потеря близких, испытанная им не раз, гораздо хуже.       Кейл ухмыльнулся. «Если сам Бог Смерти готов пойти против правил и искривить жизненный цикл, чтобы дать мне шанс, то его определённо стоит использовать,» — стоило ему так подумать, как сознание начало уплывать, россыпью песка сквозь пальцы ускользая, а взгляд помутился, но этого не было понятно в полнейшей пустоте, потому он и не сразу заметил своего ужасного состояния. Мир на грани утихающегося сознания, потрескавшись, раскололся на части.

***

      Кейл смотрел в тёмный омут бурной речки, в которой поблескивал серебряный диск луны, ещё не полной, но и месяцем назвать нельзя. Пенка разбивающихся о камни волн брызгами моросила по и так уже промерзшему, мелко дрожавшему тельцу маленького мальчика. Он смотрел куда-то вглубь, на самое дно, но не видел ничего. Воспоминания нахлынули на него с головой.       Холод, прилипшая к покрытой мурашками коже одежда, ставшая прозрачной, намокнув, мелкие ранки от сора, несомого потоком, чувство стоящей совсем рядом смерти, покалывающей затылок сотней иголочек; как голова почти взрывалась от нехватки воздуха, и он впустил внутрь воду, чтобы заполнить пустоту, пожирающую его существование изнутри. А потом тепло чьих-то шершавых рук с огромным количеством незаживших шрамов, прижимавших к себе ближе, частый стук сердца, медленно переходящий на размеренный темп, странное ощущение безопасности, щитом огораживающее от мира и проблем, и облегчение, навевающее призрачный сон, приятный и спокойный, светлый.       Ему было девять лет. Ему, черт побери, не было и десяти, когда он, вспоминая, что невзначай говорили взрослые о загробной жизни, решил, что сможет воссоединениться с матерью. Она была единственным, что держало здесь. И вот, её не стало. «Блять,— мысленно возмутился парень, но его лицо ничего не выражало, привычно перетирая все внутри и тщательно проверяя, прежде чем показать другим. —Я, конечно, понимаю, что в это время был ближе всего к смерти, поэтому заменить души проще всего именно в этот момент, но почему, только вернувшись обратно во времена, когда я еще мог что-то изменить, когда я чувствую, что могу умереть от нервного срыва, тут возникает такой сюрприз из неприятных воспоминаний с бонусом эмоционального всплеска.» —Дерьмо, — прошипел Кейл сквозь зубы относительно слабое ругательство по сравнению с тем, что творилось у него внутри, но все ещё неподобающее для аристократа. Но ему плевать. Он уже один раз испортил в хлам свою репутацию — на самом деле аккуратно выстраивал новую, ложно отвратительную, но никто об этом и подумать не мог — и испытал полные презрения и страха — почему? Он же никогда не поднимал ни на кого руку, только пару раз подрался с бандитами в барах — взгляды на себе.       Ему всегда было плевать на общественное мнение, но оно его безумно волновало, единственное будоражило и пугало, единственное что-то значило. Кейл боялся людей, боялся, что его ложь раскроют, что найдут настоящего его на затворках души, маленького и беззащитного, слабого и ранимого. Будет больно, и он это знал. И Кейл делал вид, что ему плевать, терпеливо выстраивал прочную стену, укреплял. Потому что его главным страхом и желанием была правда. —Молодой Мастер, — слегка хриплый голос человека, чьё присутсвие тщательно скрывалось, но мальчик уже давно различил его благодаря довольно внушительному опыту, раздался у самого уха, обжигая горячим дыханием. Кейл различил в нем толику беспокойства, скрытую за безразличием — обычным, напускным, прекрасно скрывающем все эмоции убийцы — Кейл узнал о его истинной сущности, увидев в группе героя привычную седину и холодные глаза со скрываемой ненавистью в них. Мальчик не был глупцом и знал, что тот заботится о нем по-своему и волнуется, не отрицая сего факта, хотя все же считал, что того не достоин. Просто знал, что жизнь часто несправедлива, и главным ублюдкам достаётся все, когда добрым — ничего. — Вам не стоило задерживаться до поздна, не взяв тёплой одежды, — Кейл почувствал, как вельветовое аби легло на его промерзшие плечи. —А тебе стоило бы воздержаться от комментариев в сторону своих господ, — съязвил мальчик. Ему, безусловно, была приятна забота дворецкого, да и в принципе его присутствие после стольких лет, но он совершенно не умел выражать эмоции — никто его не учил, не показывал, как надо.       Уголки губ Рона слегка дрогнули к удовлетворению Кейла, а затем тот расплылся в ещё более широкой улыбке. —Молодой Мастер Кейл, нам следует вернуться домой.       Домой. Был ли у Кейла дом? Дом — это место, где ты чувствуешь себя в безопасности, где тебе хорошо, где можно отдохнуть. У взрослого, сорокалетнего Кейла его не было. Но у этого — был, хотя расслабиться определённо не удастся, ведь именно из-за его наличия, наличия чего-то и кого-то, что требует защиты, мужчине и придётся работать много и долго, должно быть, всю жизнь. Но усталость от этой работы была приятной и дарила чувство полноценности, нужности в этом мире, в отличие от любой другой, а в особенности от заказных убийств, которые он принимал из безысходности, прежде чем поступить в армию, где продолжал изредка брать их, сам не зная зачем.       Да, он тоже был убийцей.       Отвратительным маньяком без моральных принципов, нет, с такими же отвратительными и мерзкими, подстать ему самому. И, как говорится, рыбак рыбака видит издалека — таких же, как он, мог распознать почти сразу же. —Да, давай вернемся домой, — сказал Кейл, и Рону было невдомек, сколько эта фраза стоила для его молодого господина и сколько мучительно долгих лет он ждал, чтобы произнести её снова.

***

      Холодные, пустынные улицы с избегающими взгляда господ людьми, безжизненные и серые на первый взгляд, но обжитые и самые-самые близкие для Кейла в моменты, когда он на мгновение окончательно терял себя — тени по углам закаулков стали домом его отчаяния и хранителями воспоминаний, отнюдь не приятных — закончились изумленными взглядами стражников, комнатным теплом и никем. Никто не вышел к нему, чтобы встретить, чтобы убедиться, что все в порядке. Это было слишком обычно, но только для тех времен, когда мир разрушился, раскрошился на человеческий прах и пыль, а поместье застыло в его памяти другим — со смотрящей с упреком на отца мачехой, с обеспокоенными детскими возгласами, виноватым перед Виолан, не перед ним, взглядом. Черт возьми, нечестно! —Братик! — Лили с разбега врезалась в него, впивалась ногтями, хваталась за одежду, боясь снова отпустить. —Старший брат, — обеспокоенно наблюдал за картиной Басен, пока Кейл пытался вырваться из объятий, но вскоре сдавался и просил подойти ближе мгновенно вспыхивающего от смущения брата, прижимая к себе, а когда младшие утыкались головами в его грудь, он поднимал тяжёлый взгляд над их макушками в сторону графской четы, и те стыдливо отворачивались.       Но теперь образ эфиром растворился, разбился о холодные стены, о блеск золота и богатств. Никого не было. Он один. И Кейл в задумчивости застыл у двери в свою комнату, а затем повернулся к Рону — они не были достаточно близки, чтобы полностью раскрываться, но были друг другу дороги и незаменимы, пока Хенитьюз не усомнился в последнем после появления героя. —Рон, это отец тебя послал? — с некой надеждой спросил Кейл. —Нет, Молодой Мастер, этот слуга был лично обеспокоен затянувшимся отсутствием его господина, поэтому позволил себе дерзость отправиться на поиски, — Рон склонился в почтительном жесте, не отрывая проницательного взгляда от лица мальчика. —Понятно, — пусть Кейл и предугадывал этот ответ, что-то давно, казалось, мёртвое предательски кольнуло сердце. — Можешь быть свободен. —Как пожелаете, Молодой Мастер, — Рон откланялся и растворился в тенях, словно был их неотъемлемой частью. Пусть Кейл уже научился различать присутствие убийцы, да и сам был таковым, у него не всегда получалось настолько хорошо скрываться, в чем он завидовал огромному опыту дворецкого.       Дверь с протяжным скрипом, отражающимся в тишине по углам, открылась, предоставляя уставшему — совсем как у Белой Звезды — и слегка печальному взгляду комнату. Всё также: от мягких перин, укрытых шелковыми простынями, до лунного света, струящегося сквозь окно, мягкими следами и холодным серебристым блеском на поверхности оставаясь. Кейл сел на кровать, у него была целая ночь, чтобы привести мысли в порядок, а утром записать уже сформированый план действий, выпросив бумагу и ручку с чернильницей в запустевший кабинет. «Если подумать, я не помню, чтобы использовал кабинет в прошлом. Хоть он и предназначался для учёбы, библиотека уютнее, — подумал Кейл, нахмурившись. — Черт, надо было Рона попросить подготовить кабинет сейчас, чтобы утром не ждать. Ладно, слезами горю не поможешь, так что можно просто подождать. Не будут же целый день убирать, пару часиков не страшно.»       Но это он так думал.       После мучительно долгой бессонной ночи, полной размышлений, он вскочил ни свет ни заря и, как бы ему ни было жаль нагружать слуг работой с утра пораньше, приказал подготовить кабинет, так как определённо ожидал, что его ни разу не убирали с того момента, как поняли, что Кейл предпочитает библиотеку и никогда там не появляется. Однако после всех рутинных процедур, во время которых о мальчике старательно заботились и все делали за него, от чего он отвык, вечно порываясь сам одеться или налить воды в тазик, чтобы ей умыться, а потом и помыть там посуду и постирать белье, и ещё немного, когда время уже близилось к завтраку, а никаких известий так и не пришло, и после тихой трапезы в одиночестве огромного зала столовой. Аппетита не было, хотелось спать, голова раскалывалась, но ничего не оставалось, кроме как ждать — лекаря, чужого, не того, с которым он часто виделся на войне, честно, Кейл даже не знал, кто является их семейным доктором, и что с ним стало, по пустякам, вроде его здоровья, как он считал, вызывать было бы неуважением к истинным героям, что ежедневно спасали жизни. Его передернуло об одной мысли о герое. Черт, у него слишком хорошо запечатлелись в памяти картины, полные крови. Кейл вообще идеально запоминал сцены жестокости и анархии, наверное, из-за странно искаженного смертями разума. Может, поэтому он продолжал убивать, чтобы разбить серые незапоминающиеся дни чёткими кадрами?       Из размышлений его вырвал тихий стук в дверь и приглушенный голос: —Молодой Мастер, кабинет для занятий подготовлен. —Да, сейчас, — Кейл неохотно сполз с мягкой постели, что была недоступна уже как пару десятилетий, как и вообще любые удобства, и неспешным, почти ленивым шагом подошёл к двери.       Пришло время приступить исполнению весьма неясного, без чётких целей и рамок, но плана, ставшего хоть какой-то опорой в новом старом мире.