Часть 1

      На отшибе. Нет. На кладбищенском камне стоит. Он больше прочих, намного больше, и не камень даже – выгоревшие деревянные балки и хрустящая стеклянная пыль. На братской могиле стоит.       Здесь полегли все, кого она знала: отец, друзья и целый кусок жизни. Под слоями пыли погребены цветные мелки, одинаковые игрушки и сине-розовые косички. Под обломками гниют воспоминания о нищей, бессмысленной, но беззаботной жизни, в которой вместо свинца были шарики с красками, яркими-яркими, ядовито-неоновыми.       Это принадлежало другой девочке. Мертвой девочке и ее мертвой сестренке. Это было их маленькое королевство, собранное собственными руками, вдвоем. Но не стало его – не стало и девочек. И хоронить тоже оказалось некому. Трупики закрасили краской, завалили хламом и бросили гнить в чужих воспоминаниях.       Джинкс в восхищении застыла у самого края полуразрушенного здания, смотря на плод своих многодневных трудов: синяя комета по условленной траектории летит точно в цель, высочайшую из башен чужого, более счастливого королевства. Скоро красивый кукольный замок тоже станет братской могилой. Мертвой девочке никогда бы не удалось воссоздать подобное. Это самая яркая краска на планете, ее лучшая работа. Конец совета, конец Пилтовера. Начало Зауна.       Отец бы ею гордился. Она знает.       Паудер из могилы смотрит заплаканными глазами, кричит на подкорке, что так неправильно и Вандер, Вай бы не одобрили.       Но Паудер больше нет.       А Джинкс живее, чем когда-либо.       Сегодня было так много событий, слишком травмирующих и слишком близких ее сердцу, но впереди – прекрасное далеко. Больше никто и ничто ее не держит. Самое восхитительное, первое в ее жизни: свободное плавание. Внезапно Джинкс понимает, что отец имел в виду, когда говорил, что она идеальна; идеальным не нужна ничья поддержка, по-настоящему они прекрасны только в своей самостоятельности.       Может, поэтому отец не сопротивлялся? Поэтому он не накричал на нее, и простил, умирая с улыбкой? Он хотел бы, чтобы она распустилась во всей красе как можно скорее. Джинкс сделает это.       Паудер получала ото всех только тумаки и крики, – вечная прилипала, вечно плетется где-то там позади и всем мешает. Никто не хвалил ее, только ругали. Она бы никогда ничего не добилась и так бы и прожила жизнь в тени своей более крутой сестры.       Но Джинкс сама по себе.       Без царя в голове, как говорила Севика. И это, черт возьми, восхитительно.       Зубастая железная акула, водруженная на плечо, кажется чересчур увесистой для тоненькой девушки, но Джинкс сама разрабатывала чертежи и собирала детали, подходящие как раз под ее габариты. Ей совершенно не тяжело держать машину смерти, и она перехватывает ее покрепче, прижимая к себе, точно любимую игрушку.       Комета взрывается искристым фейрверком, и кукольные башенки рушатся, рушатся, рушатся. Отец, она знает, смотрел бы на это торжество безумия вместе с ней и гладил бы по голове, хваля ее. Отец никогда не запрещал ей, насколько бы ни были ужасны ее деяния.       Мир никогда не понимал таких, как они. Что ж, придется.       Джинкс кусает губу, завороженно наблюдая за вытворенным хаосом; Джинкс не чувствует, как по щекам катятся слезы. В этом взрыве как будто погибает всё давнишнее – снова. Окончательно. И погибает так до одури прекрасно, что вряд ли даже самая современная технология, даже сама магия такое создаст. Идеально. И хочется еще и еще.       Паудер из могилы царапается, рыдает, умоляет в последний раз...       – Не расстраивайся, Пау-Пау, – ласково шепчет Джинкс акуле и поглаживает рукой железную голову. – Теперь им придется считаться с нами обеими.