.

Кэйя ненавидел свой глаз. Ненавидел в нём всё — от противного ярко-жёлтого цвета до неестественного зрачка. Каждый раз подходя к зеркалу, с силой зажмуривался, закрывал ладонью правую сторону лица и только потом мог смотреть на себя. Повязка была лишь временным решением проблемы в детстве, затем Кэйя перестал её снимать вовсе. Она никогда не покидала его лица, ни на улице, ни во время сна. Казалось, что повязка и вовсе стала его частью, срослась с телом. Отвратительно светящийся жёлтый глаз напоминал о долге перед Каэнрии’а, о своём происхождении и последующем выборе. Хотелось взвыть. Закричать во всё горло, выцарапать глазное яблоко от собственного бессилия. Глаз будто горел изнутри, мучая и без того слабое тело мальчика. Проклятие, наложенное уже очень давно на весь народ, жило между органов и разрушало даже душу, заставляя ненавидеть себя с каждым днём всё больше. Постоянный страх за открытие его тайны не давал покоя. Было плохо, больно. Хотелось зарыться носом в подушку и плакать от чувства беспомощности. Плакать, укрывшись с головой в одеяло, и заглушать всхлипывания, кусая край покрывала. Слёзы горячие, они неприятно текли по щекам, промакивая белоснежную наволочку, обжигали, а от того плакать хотелось ещё больше. Дилюк… Дилюк уже тогда, лет в 7, обладал удивительной проницательностью. Юный гений, которого любило всё поместье. Включая Кэйю. Мальчик ходил за сводным братом хвостиком, робко выглядывал из-за спины при встрече с незнакомыми людьми и легонько так улыбался. С ним не боялся даже ругани Аделинды за очередной проступок — конечно, ведь можно спрятаться за спину Рагнвиндра-младшего и неловко смотреть в пол, потирая ногой лакированное дерево, и только под конец отчитываний скорбно поднять голову и прошептать: «простите». Сердце Аделинды мгновенно таяло, она вздыхала и просила больше так не делать. На что Кэйя с весёлым писком утаскивал стойко сносящего все его козни Дилюка на улицу. Сколько побитых коленок было после карабканий по деревьям и крышам домов, а сколько разбитых бровей и губ … «Лучше бы это был глаз» — думал Кэйя, вновь слушая ворчание Крепуса. Дилюк отделался лёгкими ссадинами, поэтому сейчас просто сидел рядом и успокаивающе поглаживал брата по плечу, когда тот шипел от очередного прикосновения кожи с лекарством — спуск с горы выдался неудачным и теперь не только ноги были в пластырях, но и лоб с животом красовались белыми полосами бинтов. Как же хочется на улицу… — Кэйя, — позвал его Крепус, чуть хмурясь. Ответа не последовало: Кэйя всё ещё сидел с опущенными на ноги глазами. Мальчик чуть вздрогнул и только тогда обратил внимание на мужчину, когда тяжёлая рука опустилась на плечо. В голове витала навязчивая мысль, которую так и не удалось распутать. Она была достаточно чёткой, однако стоило начать думать в этом направлении, как она сама собой расплывалась. Но само её наличие уже бросало в дрожь — настолько она казалась неприятной, даже не зная её сути. Глаз снова начало неприятно жечь. Пальцы невольно напряглись от дискомфорта. В горле встал противный комок, который никак не получалось сглотнуть. Дилюк дёрнулся в сторону, когда заметил небольшие слезинки, которые вот-вот готовы были пролиться, встал со своего места и увёл Кэйю наверх. Невежливо так делать перед отцом, но… — А теперь рассказывай. — закрывая дверь на замок, произнес Рагнвиндр, скрещивая руки на груди. Он выглядел до того забавно с этой напускной серьёзностью и надутыми щеками, что Альберих не удержался и улыбнулся, но тут же схватился за спрятанный под повязкой глаз и зажмурился. Не сейчас, пожалуйста, не при нём… — У меня просто болит голова, — через силу произнёс Кэйя, не поднимая взгляда. К привычному уже в такие моменты жару прибавилось ощущение иголки в глазу, чего-то инородного и определённо острого. Хотелось спрятаться от Дилюка и его вопросов. Хотя бы сейчас. Хотя бы на пару минут. Создавалось чувство, будто его брат давно догадался о чём-то или на пути к этому. Неприятно. — Врёшь. — чётко отчеканил Дилюк, подошёл почти вплотную и за подбородок поднял голову Кэйи, заставляя смотреть на себя. У него яркие янтарные глаза, с черными длинными ресницами. Смотрел прямо, будто в душу заглядывал. По спине невольно пробежал холодок. От Дилюка веяло теплом, безумно приятным теплом, который заставил отступить боль, хотя бы ненадолго. Теперь хотя бы можно смотреть по сторонам, не поворачивая так сильно головы… — Дилюк, я бы не стал тебе врать. Честно. Просто ударился головой при падении, вот и разболелась, — отчасти это было правдой, однако только отчасти. Настоящая причина крылась в другом. «Слушай, Дилюк, я тут шпион Каэнрии’а, которая была уничтожена много лет назад. А ещё глаз другой, хочешь посмотреть?». Альберих состроил жалобную мордашку и уставился в лицо Рагнвиндра. Если он обо всём догадался, то… — Дурак, — нахмурился мальчик и отпустил чужой подбородок, — Почему не сказал отцу? А если сотрясение? — Да брось, — от души отлегло, но что-то внутри тоскливо заскреблось, — Всё со мной в порядке… …Кэйя усмехнулся. В порядке он, конечно. Глаз снова нещадно болел и горел. Не спасала даже крио магия, которая любой жар сводила на нет. Изнутри будто кто-то пытался вытолкнуть глазное яблоко ложкой с прикреплённой иглой, что-то ковырял и дёргал за паутинку из нервов. Альберих сел на кровать и прижал ладонь к правой стороне лица. После смерти Крепуса на какое-то время боль прекратилась — было ли это связано с моральным состоянием Кэйи или же с потерей двух важных для него людей в тот день, он не знал. Единственное, что сопровождало его тогда и последующие полгода — ноющая тоска внутри и жжение нанесённых клеймором ран. Потом попытка заглушить всё внутри работой, постоянными миссиями и алкоголем в «Доле Ангелов». И это действительно работало какое-то время. До того момента, пока однажды повязка не слетела с его лица в момент переодевания. Может, от времени ткань истончилась, а может просто по воле случая. И тогда стена, которую Кэйя с таким трудом выстраивал, рухнула, не оставив после себя ничего — золотой свет глаза отразился в зеркале и вновь разбудил спящую сущность Каэнрии’а. Спустя столько лет, впервые со дня смерти мастера Крепуса и ухода Дилюка, Альбериху захотелось взреветь во всё горло и только вовремя зажатая между зубов ладонь предотвратила истошный вопль и последующее пробуждение всех рыцарей в Ордо Фавониус. Кэйя смотрел в своё отражение, видел будто пульсирующий наяву жёлтый глаз и не мог оторвать взгляда. Время будто остановилось, в горле встал комок большой настолько, что перестало хватать воздуха, голову зажало в тиски и в ушах зазвенело. Это было похоже на кошмар, который длился не больше пары секунд, но этого хватило, чтобы мужчина упал на кровать спиной к зеркалу, сжался в клубок и мелко задрожал. Опять. Опять это вернулось. Он надеялся, что это уйдёт после всего, что произошло. Искренне надеялся, что страх, который рос в нём с каждым днём, просто рассосётся и никогда не потревожит больше. Так почему… Глаза широко раскрылись, на их краях появлялись маленькие капельки. В ушах всё ещё стоял звон, но стук сердца и биение крови в барабанных перепонках слышались настолько отчётливо, что еле удалось сдержать полный ужаса крик. Все эти звуки сводили с ума, хотелось спрятаться в угол комнаты и просто закрыть уши и лицо руками, чтобы, когда открылись глаза вновь, никаких кошмаров больше не было. Кэйя заскулил и сжался плотнее, будто это могло избавить его от нарастающего жара, исходящее от правой стороны черепа. Тепло, которое проходило изнутри, не было таким приятным, которое чувствовалось от Дилюка — это было убийственная энергия, желающая смести на своём пути всё, к чему притронется. Этот огонь хотел не согреть, а спалить дотла, не оставить после себя ничего, кроме чёрного пепла. И он нарастал, распалялся сильнее, но к этому постепенно прибавлялись тысячи и тысячи маленьких, микроскопических иголочек, постепенно подбирающиеся к зрачку. Кэйя чувствовал это и кусал свою руку сильнее. Не прекратил сжимать челюсти даже тогда, когда на языке почувствовалась тёплая, с привкусом железа, кровь. Впадинка между ключицами заныла и прострелила внутри, ещё выше подталкивая комок в горле. Глаз слезился, будто выкатывался наружу, но зажмуриться больше не представлялось возможным — было ощущение, будто стоит только прикрыть веки, как гул станет громче, оглушит окончательно, а бушующая в ушах кровь медленной струйкой покатится вниз, пачкая уже замызганные чем-то наволочки и простынь. Зрачок прострелило. Кэйю подбросило на кровати и, он взвыл. Взвыл достаточно громко, болезненно. Снизу кто-то подскочил — это было прекрасно слышно даже сквозь внутричерепной скрежет. Но не сейч… В горле всё пересохло, из «здорового» глаза что-то потекло — не выдержали сосуды. Кэйя уже не пытался сдерживать слёз — боль была просто невыносимой. Чувствовалось, будто горячий, раскалённый донельзя штырь впивается в глазное яблоко. Не помогало ничего — ни мотания головой, ни спокойное, насколько это возможно, лежание. Мозг будто вовсе перестал функционировать, а нервная система полностью сконцентрировалась на черепной коробке — мыслей не осталось никаких, только скрежет, звон и непереносимая, адская боль. В темноте комнаты, на столе, что-то блеснуло. Кэйя подскочил на кровати, всё ещё держась за пульсирующий глаз, схватил лежавший предмет и пригляделся, усилием воли прогоняя белую пелену. Ножницы. Мысль, которая когда-то, в таком далёком сейчас детстве, наконец показалась — просто выколи. Просто надави. Лезвие опасно мерцало в непозволительной близости от зрачка. Кто-то шёл к его комнате, Альберих чувствовал чьё-то приближение по вибрациям на полу. Глубокий вдох… Слёзы продолжали течь по щекам, комок в горле не позволял дышать. Сомневаться нельзя было и… Громогласный крик, казалось, услышал весь Мондштадт. В некоторых домах засиял огонь свечи, вороны, сидевшие на соборе, с карканьем улетели прочь. Ножницы с характерным лязгом упали на пол, наполовину окрашенные багровой жидкостью. Кэйя стоял посередине комнаты, согнувшись и держась за правую сторону лица. Сквозь ткань перчаток и плотно сжатые пальцы крупными каплями на пол лилась почти чёрная кровь. Раздался скрип двери. Кэйя только упал на пол, шумно дыша через рот и даже не пытаясь стирать с лица слёзы и кровь. Он терял сознание. Всё мутнело перед глазами, безумно хотелось спать и веки сами по себе смыкались. Последнее, что он слышал — женский визг, увидевшей его неравнодушной девушки. Теперь можно ли ему просто отдо…