Пролог

***

Вспышки на танцполе делают мир почти нереальным, когда стоишь в темноте. Белый, красный, синий, зеленый — всегда одно и то же, по кругу, даже если кажется, что их намного больше, даже если невозможно уследить за тем, как они меняются, даже если они заполняют полностью, будто пробиваются под ребра, нащупывают душу и выворачивают ее наизнанку. Прожектор скользит по полу прямо перед Маринетт, не достигая границы темноты, в которой она стоит, прячась от всего мира. Белый. — Дело в том, что я люблю тебя, — она опускает взгляд и все еще на что-то надеется. Секунды идут, тянутся, как будто время разбивает их надвое, а она все надеется, верит, что ее что-то ждет. Красный. Она потратила четыре года своей жизни на любовь к нему. У нее где-то внутри будто бы вырезано его имя, будто бы кто-то свыше прочертил линии, за которые могла зацепиться душа Адриана. Вот только он опускает взгляд, виноватый, растерянный, разбитый ее признанием — она видит, но все равно надеется, Господи, как она надеется. Синий. — Ты очень хорошая девушка, Маринетт, очень красивая, умная, добрая, любой парень захочет быть с тобой, — доносится до Маринетт, будто из-под толщи воды его дрожащий, ласковый голос. — Ты моя лучшая подруга, и я, конечно, люблю тебя, но… не так, прости, — он не смотрит на нее, но, конечно, она его прощает. Она все ему прощает, хотя ей так невыносимо стыдно — за свою надежду, за то, что поставила его в такое положение, за то, что видела знаки внимания там, где их не было. Ей хочется сбежать. Зеленый. — Нет… да, нет, что ты, ничего, не извиняйся, — лепечет она, выдавливая из себя улыбку, чтобы не заплакать, и крепко сжимает его пальцы, которыми он обнимает ее руки, будто таким образом может разделить с ней это мгновение. — Это, конечно, ну… да. Все хорошо, а, знаешь, Джулека там собиралась сейчас петь, хочешь, пойдем послушаем? — она не дожидается его ответа, сжимает руку и тянет назад. Боже, как ей стыдно. Она хочет отмотать время назад. Она совсем не чувствует себя героиней, лишь маленькой напуганной девочкой, которая провела столько времени в мечтах. Зеленый цвет разочарования. Они вылетели обратно к танцполу навстречу этому бесконечному зеленому. Маринетт не помнит, что было потом — всего так много, лица, музыка, свет, этот чертов бесконечный свет всюду, а ей так больно, что она может только улыбаться. Она закрывает глаза, и вспышка света снова белая. Она снова возвращается в свой круг воспоминаний и пробегает его, повинуясь неспособности стряхнуть с себя это темное заклятие. Досчитать до десяти, до пятидесяти, затем — до ста, в душе все равно скрежещет и воет, как в опустевшем, заброшенном доме под черепицами. Она ожидала отказа, но верила в лучшее, потому что ее так учили, но, оказывается, это не всегда безболезненно. Маринетт касается пальцами своего столика, ковыряет ногтем тонкую пленочку у самого края, будто срывает защиту со своего сердца, будто пытается зачеркнуть черным маркером выскобленное имя на ребрах, но оно почему-то становится только четче, обретает контур и фон, и от этого только хуже. Она хотела бы выбирать, направить чувства туда, куда зовет разум, но они с сердцем почему-то совсем не в ладах, особенно тогда, когда она видит его лицо. Отказ бьет недостаточно сильно, чтобы заставить отчаяться, но боль не проходит уже несколько часов, а она просто упорно ждет, когда все закончится. Играет счастливую дурочку, улыбается и пытается танцевать, но когда семнадцатый раз за вечер натыкается взглядом на Адриана, играть становится слишком опасно. Она не выдержит, не сможет, у нее не получится. Лучше держать дистанцию, пока рана не заживет, а она заживет — обязательно. Не будет же она любить его вечно? И дело даже не в чувствах, банальная гордость не позволит ей загибаться от влюбленности к человеку, который сказал ей «нет», даже если так мягко и осторожно, будто ему самому было больно. Они все еще друзья, конечно, возможно. Но просто так выкинуть из души все годы любви и еще оставшиеся пятьдесят лет их будущей жизни, ею придуманной, не получится. — Кому грустно в такой прекрасный вечер? — звучит вдруг приятный, бархатный голос, и Маринетт по наитию поворачивает голову, встречаясь с парнем глазами. Она его не знает, но точно видит не в первый раз — сейчас вспоминать не хочется. Да и не получится, нет желания, хочется только сесть на подоконник снаружи окна и либо сделать с него шаг, либо завыть так громко, чтобы вся боль вышла наружу и растворилась в воздухе. Вселенная ее поймет — в сравнении с ее размерами обида Маринетт не такая уж и огромная, раствориться ей не составит никакого труда. — Кажется, у кого-то болит душа, — замечает он метко, и Маринетт отворачивается, вздыхая и упираясь щекой в ладонь. — Хочешь купить? — интересуется она методично, но эмоций в ее голосе — словно в радио автомеханика. — Может, тогда не будет болеть. Или это будут хотя бы не мои проблемы. — Душа бесценна, — мягко отзывается парень. Он рядом с ней не присаживается, будто не рискует нарушить ее покой, просто встает к самой кромке темноты, в которой она прячется, позволяя ей самой выбирать, хочет ли она его видеть или нет. — Нет такой валюты во вселенной, за которую я мог бы ее купить. Даром бы отдала, думает Маринетт, закрывая глаза, и пытается начать считать снова. Черт ее дернул признаться Адриану сегодня. Почему нельзя было подождать более подходящего момента для страданий? Откуда в ней столько самоуверенности, и с чего она решила, что такой парень как Адриан полюбит ее? Господи, почему она такая нелепая, у нее же буквально все из рук валится — вот теперь и жизнь тоже. — Знаешь, не будь мне так стыдно сейчас за свое существование, может, это и сработало бы, — устало говорит Маринетт и улыбается, механически и выверенно, как привыкла улыбаться за столько лет, в какую бы ситуацию не попадала. — А так, извини, м-м… извини. — Все в порядке, — спокойно отзывается парень, и Маринетт смотрит на него искоса, будто не хочет, но вынуждена. Тот улыбается, устало, открыто, совсем чуть-чуть, но так искренне, что если бы ей было не больно, у нее бы перевернулось все внутри. Но сейчас там все просто опасливо замирает. И не переворачивается. От его искренности хочется повеситься не меньше, чем от искренности Адриана. Но ей не лезут в душу, не спрашивают, что случилось, и она благодарна за это, хотя, казалось, именно в это мгновение не может быть благодарна даже за дыхание. — Я подожду. Тебе ничего не нужно? — Нет, спасибо, — произносит она деревянными губами, и парень напоследок подходит к ней и — совершенно внезапно — скидывает с себя кофту, накидывая ей на плечи. — Можешь потом здесь оставить. У окна холодно, оно не закрывается, а ты так долго плачешь, что уже затопила столик, — говорит он, и это не звучит как оправдание, простая забота, неожиданная и не неприятная для Маринетт. Она не натягивает кофту выше и не кутается в нее в попытке забыться, но само ее наличие тоже успокаивает. — Одеял, к сожалению, нет, так что не простудись — больной души вполне достаточно для начала, верно? Пройдет, как и простуда, куда она денется. Маринетт вздыхает и закрывает глаза. А хотелось бы, чтобы в этот миг куда-нибудь да делась, на время, спряталась, переждала там ее боль и вернулась прекрасная и обновленная. Но так нельзя, она прекрасно это понимает, знает, что не сможет просто отвернуться, поменять чувства, будто бы карты в игре, и притвориться, что не жульничала. — Спасибо, — запоздало говорит она, когда парень отходит. Она не уверена, что он ее услышал, но он замирает на мгновение прежде, чем продолжить путь. Маринетт опускает голову, которую болезненно сжимает невидимый обруч, надавливая за глазами. От кофты пахнет речным илом, но не резко, а приятно, будто духами: карамелью и яблоками. Она не сползает, будто бы создана была специально для нее, будто так и было задумано вселенной. Вот только не нравятся Маринетт такие задумки — лучше бы она вообще про нее забыла, отложила в дальний ящик и позволила бы дальше придумывать жизнь. У окна правда холодно. До этого мига, пока он не сказал, она не замечала. А теперь ветер пронизывает ее, как боль связывает душу, и она не может вновь вернуться назад, в момент, где ей все равно на физические неудобства, где все, что ее интересует — бесконечно дергающиеся огни на танцполе, превращающие ее мысли в мешанину эмоций. Хочется… чего-то неясного. Не признаваться или признаться и чтобы взаимно. Хочется счастья, простого, но можно и сложного — она ведь совсем не привередлива, боролась за него каждое мгновение на протяжении нескольких лет в попытках признаться и быть любимой, ей не привыкать к трудностям — не девушке, на чьих плечах жизни всего Парижа. Ей тоже хочется немного удачи, хотя бы капли ласки от человека, который ей дорог, но, видимо, она слишком плоха, чтобы это случилось. Она Ледибаг. Узнай кто, что удача отвернулась от нее так давно, что она и не помнит, как та должна выглядеть, ее бы засмеяли. Удача. Раздала ее вместе с любовью, спохватилась слишком поздно — для нее самой совсем ничего не осталось, только разбитое сердце. И ей совсем не хочется узнавать, что будет дальше. Ей неинтересно, потому что так не будет придуманной ею жизни, потому что она не может даже разозлиться за упущенные возможности, за собственную боль, не может, потому что это только ее вина. Ей стоило бы спросить Адриана много-много раньше, у нее ведь было столько шансов, столько моментов, когда она могла оторвать его от себя не так болезненно, но теперь было поздно об этом переживать. — Я испортил тебе праздник, — слышит она тихий вздох рядом, и Адриан садится напротив, такой болезненно напряженный и уставший, что Маринетт снова хочется плакать. Он ставит перед ней какой-то напиток, и она неловко ему улыбается. Как сказать ему, что все хорошо, если она не желает ему лгать? — Спасибо за коктейль, — отвечает она вместо этого, выдавливая из себя максимально приятную улыбку. Это впервые, впервые она испытывает это чувство, но ей хочется, чтобы Адриан просто ушел. Ей хочется, чтобы он не был таким добрым с ней, чтобы он кричал, чтобы назвал ее наивной дурочкой, которая наверняка повелась на обложку, хочется, чтобы он сделал ей еще больнее — чтобы ей было проще его забыть. Чтобы при воспоминаниях о нем она эгоистично думала, как неправильно он себя вел, и не винила бы себя. Но вина только ее, она виновата перед ним. Это она испортила ему праздник. Он не виноват, что любил другую. — Тебе не нужно здесь со мной сидеть, праздник же в самом разгаре… — Но ты… — начинает было тревожно Адриан, протягивая к ней руки, но Маринетт чуть откидывается на кресло, отстраняясь, и, стараясь казаться безразличной, пожимает плечами. — Я просто устала, наверное. Я же шила это платье несколько ночей подряд, а утренняя акума меня изрядно напугала, так что… — Маринетт вяло взмахивает своим бокалом и улыбается. — Мне просто нужно немного выпить и отдохнуть. Все в порядке. — Я понимаю… — Адриан отводит глаза, бессильно опуская руки, и Маринетт понимает, что не сумеет его обмануть, потому что он слишком хорошо ее знает. Ей просто хочется, чтобы он ушел, хочется остаться одной, но она не может ему об этом сказать, потому что он ни в чем не виноват, потому что она причинила ему боль, которую он не ждал и не заслуживал. — Слушай, однажды я тоже признался в любви одной девушке, а она сказала мне «нет», и я понимаю, что ты сейчас испытываешь. Я бы не хотел, чтобы ты чувствовала себя… неправильной, потому что в искреннем признании нет ничего плохого. Просто я все еще… — Адриан, — Маринетт крепко сжимает свой бокал и дожидается, пока Адриан поднимет голову, неловкий и расстроенный. Она делает глубокий вдох, чтобы взять себя в руки, погасить свои чувства, болезненно сжимающие все внутри, и касается другой рукой его плотно сомкнутых на столе пальцев. — Выпить и отдохнуть, хорошо? Не переживай, ты был со мной честен, спасибо… я надеюсь, ты будешь счастлив. — И я надеюсь, что ты будешь счастлива, — бормочет Адриан, опуская голову, и сидит, напряженный до предела, даже когда Маринетт убирает свою руку. Ей горько и тяжело видеть его таким, и она эгоистично хочет скрыться от его чувств, хочет не думать об этом, погрузиться лишь в свои. Она больше хочет, чтобы Адриан высмеял ее, чем пытался утешить, и она точно не желает думать о том, что кто-то в этом мире причиняет ему такую же боль. Для кого это Адриан недостаточно хорош? Маринетт отставляет коктейль на стол и проводит рукой по лбу и волосам. Она так устала. Кофта на плечах чуть сползает назад и она ловит ее за кончик рукава сверху, не позволяя ей окончательно упасть. В мире есть добро, напоминает она себе, а не только разочарование. Она не достойна, чтобы ее утешали, чтобы носились с ней, будто она имеет значение, потому что это не так. Она просто обычная девочка, которой не очень-то посчастливилось в жизни. Это даже ничего — так она себя убеждает. Перебросит энергию и время, которые тратила на выдумывание историй, на супергеройскую работу и сможет забыться. Хотя бы на время. Она почти в это не верит, когда обдумывает и пытается себя убедить, все еще глядя на крепко сцепленные пальцы Адриана. Все это кажется ей нереальным. Гладкая кожа вспыхивает, отражая бесконечные огни. Белый, красный, синий, зеленый. Она закрывает глаза. Ее жизнь переливается и идет по кругу. Она цепляется за свои воспоминания и старается оттолкнуть их прочь. Потерянная, совершенно потерянная, она не хочет искать дорогу, хочет спрятаться в зарослях и смотреть, как все проходит мимо.

***