Часть 1

      Играть в одинокого одиночку было куда круче, чем быть им на самом деле. Мне нравилось представлять себя свободным и вольным. Но на деле я просто понятия не имел, с чем столкнусь.       Леонардо не жаловался мне ни разу за все те разы, что я захаживал к нему в гости. Ну, а я тем более не посмел бы даже намекнуть ему, что о чем-то сожалею. К слову, к Лео я заходил реже всего.       Самым странным, конечно, можно считать тот факт, что именно я совершаю редкие рейды по новым местам обитания братьев. Но если опустить сей нюанс…       Наверное, было бы логично сохранить со старшим братом наиболее близкие отношения, ведь нас связывало столько всего общего. На деле же мы стали друг другу занозами в задницах. И, как показала практика, без общей цели наши сходства не стоили и ломаного гроша.       Да, мы готовы были ночей не спать, ища ответ на вопрос, как стать сильнее. Но сейчас это уже не дарило чувства общности, не давало даже повода поговорить по душам. Разумеется, я всё так же готов был помочь всем, чем смогу, стоило ему только свистнуть. Но путь воина — путь для одного.       Я думал, Майки станет единственным, кто ума не приложит, что же делать с неожиданно свалившейся на макушку свободой. Но он справлялся гораздо лучше, чем я. По-своему, но справлялся. Он всегда умел удивлять там, где от него особых успехов не ждешь.       И его отношение ко мне было гораздо теплее, чем у Лео. В каждую нашу встречу обязательно включались посиделки с чаем и печенюшками, разговоры о былом и обещания как-нибудь повторить. Я не огрызался и не спорил. Больше не чувствовал, что вправе. Да еще и на его территории.       Дон по-прежнему оставался жить в канализации, потому что разобрать всю его лабораторию по винтику и перенести в другое место не такое уж плевое дело. Плюс ему вообще вся эта затея по душе не пришлась.       «Останешься?» — спрашивает каждый раз он.       И я всегда отвечаю: «В другой раз».       Микроскопические шаги.       Спустя год я больше не бормочу своё «в другой раз», пряча глаза, я говорю это прямо и открыто, с теплом говорю и дураком себя не чувствую.        Его холодильник забит полуфабрикатами. Когда я прихожу в гости, он всегда извиняется и разогревает нам что-нибудь в микроволновке. Замороженные пироги и пицца, консервированные фрукты, овощи и бобы. Я уже даже смотреть на них не могу, но продолжаю есть. Другого ведь все равно не дождешься. Только кофе у него всегда собственноручно молотый и свежесваренный.       Готовить он так и не начал.       Не мне его осуждать. Было дело, я какое-то время перебивался у Кейси, и весь наш с ним рацион составляла тогда острая китайская лапша из лавки на углу и темное пиво.       Ладно. Возможно, мне стоит начать эту историю ещё раз, но внятно и по порядку. Насколько только позволяет мой талант рассказчика.       Мы не виделись, наверное, около полугода с тех пор, как «пути разошлись», и все такое. Да, это я тот, кто рвался в одиночное плаванье с пробуксовки; был первым, кто свалил в закат с узелком на палке. Но никто из нас не прятался. Я знал, где искать каждого. А тут еще молчание Лео даже на расстоянии было очень принципиальным.       Майки иногда скидывал какие-то приколы и картинки из интернета, чтобы я посмеялся вместе с ним. А я сбрасывал в ответ адекватный случаю смайлик, после чего подолгу сидел с каменной мордой и пялился перед собой в пустоту.       Дон не навязывал мне ни игнор, ни имитацию нормального общения. Ничего. Как и всегда, в принципе. Я нисколько не сомневался, что он буквально был опьянен возможностью заняться всеми своими проектами, которые откладывал, казалось, всю жизнь, пока мы сновали рядом и мешали.       Но вам наверняка интересно, нахрена, собственно, я стал шляться по гостям? Ну, во-первых, мне было немного совестно перед Бесстрашным, а ещё какая-то часть меня желала убедиться, что у остальных жизнь в одиночестве не стала внезапно похожа на рай. Понимаете? Я не хотел быть единственным, кто обломился.       Лео не мог знать, что я приду, и уж точно не ждал меня в принципе. Но его способность владеть собой, как обычно, была всем на зависть. Выпендрежник. Я даже удивления не разглядел на его лице.       Конечно, он не мог не таить обиду. И я не имею в виду мой кинжал в сантиметре от его лица. Тот случай давно позабыт. Я искупил свой проступок. Ему было досадно от того, что всё вышло не так, как он видел и представлял. Что мы не такие. Всё не такое.       Утрата иллюзий — штука неприятная. И теперь он корчил из себя черствую хлебную корку. Однако же всё больше привыкал к плюсам одиночества.       При каждой встрече мы пьем зелёный чай, о чём-то неловко говорим, но под конец у меня на языке непременно остаётся послевкусие его разочарования.       Я не вижу в этом ничего странного, если уж даже с Доном случаются промахи. Просто неловкость вдруг наваливается на меня, и вместо нормального общения я выцеживаю из себя какие-то неестественные, тупые реплики, словно из дурацких ситкомов.       «Ну, гений, как там твоя профессорша?»       «Нормально, — он скромно пожимал плечом и улыбался стеснительно, будто ему шестнадцать. — Мы часто переписываемся».       И я не торопил его с развитием событий. Я, по правде сказать, не хотел, чтобы события стремительно развивались, и в доме, где я когда-то жил сам, появился чужой человек. Впрочем, вряд ли он притащил бы её в канализацию.       И тогда я с тоской думал, что уж точно не вернусь больше в пустое логово, если Донни выпорхнет на поверхность на крыльях любви — или что там между ними? — я вообще был не в восторге, что Дон подружился с женщиной, будь она хоть трижды учёная.       Но Дон не спешил покидать нашу берлогу. Точнее, уже только свою берлогу. Только свою, конечно.       Честно признаться, к Дону я заявился в самую последнюю очередь, да и то, только чтобы не маяться больной совестью. К Лео меня тянуло многое, в том числе и любопытство, к Майки наше с ним внутрисемейное приятельство. От встречи с Доном я не ждал ничего. Топтался у входа, прикидывал, что я могу ему сказать.       — Эм, привет?       Вот уж кто действительно был удивлен моему появлению на своем пороге. Так удивлен, что, опомнившись, стал зачем-то оттирать тыльной стороной ладони пятно мазута на щеке. В этот момент я очень явственно почувствовал себя нежданным гостем. Его старания не исправили ситуацию, мазут ещё больше запачкал лицо. Но какое мне, в общем-то, было дело до его вида.       — Прости, я не ожидал… не знал, что ты заглянешь, — бормотал он, когда суетливо ставил чайник на кухне, а я осматривался, словно посетитель в музее.       Кругом был порядок, но не чистота, как если бы тут жил Лео.       Дон едва ли находил время на уборку. Он просто не мусорил и не копил грязные тарелки. Как выяснилось чуть позже, посудой он вообще не пользовался.       Наверное, именно это пустяковое открытие положило начало большому любопытству. Чего ещё я не знал про того, с кем жил так долго?       Кому больше, кому меньше, но всем нам приходилось подстраиваться под других. Так во что мы превратились без всяческого контроля и ограничений? Стали сами собой?       И первой замеченной переменой стала упорядоченность. Раньше ему некогда было вязать стяжками пучки проводов, сортировать запчасти и инструменты, раскладывать всё вокруг по цвету, размеру, порядку и так далее. Нет, Дон был не таков: он царствовал посреди хаоса, не поспевая за мыслями, бегущим вперед временем, общей суетой и тягой братьев к разрушению.       Дон тем временем поставил в духовку замороженную шарлотку.       — Будет готова через пятнадцать минут. Так на коробке написано.       Ему было неловко разыгрывать из себя гостеприимного хозяина в нашем когда-то общем доме, но другого выбора я ему не оставил. А ещё ему почти наверняка было стыдно спросить, зачем я вообще пришел, но он нисколько не сомневался в том, что я уже бывал у Лео. Это я выяснил, пока мы ели его невкусный яблочный пирог, прямо с картонной подложки вместо тарелок.       — С чего ты это взял? — спросил я, отпиливая вилкой кусок.       Дон не сразу определился с ответом. Для него это было чем-то само собой разумеющимся.       Потом я рассказал ему немного о том, что у меня нового. Не очень вдаваясь в подробности, чтобы оставленный мной простор для фантазии заполнился картинами менее жалкими, чем они были в реальности.       Даже если ему было неинтересно, он все выслушал. А потом просто и тепло ответил, что очень рад тому, как я справляюсь.       — Знаешь, если будет нужна какая-то помощь, ну, или, там, ещё что-нибудь, ты звони, не стесняйся.       Уже прощаясь, я стал втюхивать ему заботу и поддержку, хотя он совершенно не выглядел, как нуждающийся.       — Конечно, Раф, — он кивал так, словно хотел поскорее от меня избавиться, что нисколько не удивляло. Я бы тоже чувствовал себя странно от такого внезапного внимания без особой причины.       В тот раз он не предложил мне остаться. Не посмел, наверное. Я уже шагал прочь, сгорая со стыда за лишнюю навязчивость, когда он окликнул меня. Я обернулся, и он сказал, преодолевая дурацкую неловкость:       — Приходи просто так, если хочешь, конечно.       Думаю, та весна что-то изменила во мне. Я воспользовался его приглашением и стал захаживать чаще.       Мы избегали разговоров по душам. Может, это было слишком неприятно для него, а может, это я был не похож на того, кто готов адекватно поговорить о своих, мать его, чувствах.       Мы были друг другу напоминанием о том дне, когда разошлись в четыре стороны. И я всерьез опасался, что Дон не захочет испытывать моральную боль, видя мое лицо дальше изо дня в день. Но он продолжал приглашать меня снова и снова. А я продолжал приходить сначала раз в месяц, потом уже хотя бы раз в пару недель и, наконец, стабильно раз в неделю.       В те дни я часто вляпывался в неприятности, а Донателло терпеливо сносил это.       — Раф, поверить не могу, что ты снова это делаешь, — говорил он, замечая синяки и ссадины.       — С чего ты взял, Донни? — мне было ужасно стыдно перед ним за беспокойство, которого я не стоил.       Раньше я бы рассердился, что лезет не в свое дело, нагрубил бы ему. Теперь я так не мог, потому что не хотел. И потому что свобода подразумевала возможность послать меня к черту, а не терпеть просто потому, что куда ему от меня деваться.       В теплые летние ночи он даже изредка присоединялся, но голову на плечах сохранял. Я думаю, так ему было проще за мной проследить. И именно на это он отвлекался от своей рутины: банально заботился о своем бедовом старшем брате.       Он и во времена «ночного всевидящего» молча снабжал меня всем, что требовалось для патрулирования, и не задавал лишних вопросов. Только вот вместо благодарности я умудрялся враждовать с ним.       Сейчас он говорил, что действительно не догадывался тогда о том, кто есть кто, но всегда вспоминал, как восторгался мной Майки. Пересказывал все лестные эпитеты, которыми фонтанировал младший. После чего мы подолгу молча вздыхали.       Как бы то ни было, гонять мелких преступников вместе с Доном было даже забавно, только вот традиция не прижилась. Мы все чаще оставались в логове, все больше говорили.       Очевидным казалось, что у нас едва ли имелись шансы стать ближе, чем оно уже когда-то было. Но мы начали с простого. Я обожал свой байк, а он отлично в нём разбирался. Гараж стал для нас нейтральной территорией между его священной лабораторией, битком набитой всяким сложным, хрупким хламом, и моей пропахшей потом качалкой в комнатке величиной с аппендикс. Мы, смешав мой практический интерес с его научным, принялись творить, и совершенству в этом действительно не было предела.       Не очевидно оказалось, что нам будет так легко поладить. Нет, правда. Я не мог понять, в чем дело. Я же вроде всю жизнь его знал. Но никогда не догадывался даже, как круто может быть зависать с ним вместе.       Раньше я и не пытался говорить с ним не по делу, потому что болтовнёй мы занимались только от скуки, а скучать приходилось крайне редко. Между тем Донни умел слушать. У него не было этой вечно раздражающей предвзятости ко всему, что я говорил. И со временем я осмелел. Кроме того, зная, что в логове только я и он, что нас никто не подслушает, я обнаружил в себе склонность к душевным излияниям. После нытья мне чудесным образом становилось чуть менее паршиво, и я с этим зачастил.       Поначалу я, разумеется, избегал темы Леонардо, но потом вывалил на умника и самое больное.       — Надоело, что все вокруг определяют меня через Лео, наши с ним отношения и прочее.       Это была середина лета и рекорд моей перед ним откровенности. Дон посмотрел на меня, как мне показалось, с болью.       Я ждал. Вот сейчас он скажет, что я был не прав, а Лео хороший. Но Дон промолчал и просто дал моим собственным чувствам право быть, а потом извинился как будто на всякий случай, за все те моменты, что наверняка случались в прошлом:       — Прости, я не хотел.       — Да ничего, я и сам только недавно понял.       Разговоры о Лео на том не закончились. Еще долго я разматывал перед Доном спутанный клубок своей памяти, нервов и обид. До самой осени.       Мы могли говорить о чем угодно, но неизбежно сворачивали к моим терзаниям хотя бы разок за вечер.       Почему он? Почему всегда, черт его подери, он? Что в нем такого особенного? И почему на его фоне я чувствовал себя приемным в родной семье? Почему всю жизнь посвятил размышлениям об этой фатальной разнице между нами, но так и не понял до конца, в чем она заключалась?       Все, что я выяснил с годами и опытом: в моей голове зрели только лишь крамольные мысли. И что бы я ни собирался делать, это всегда было плохо, неправильно, глупо — и далее по списку. Так что, если я чувствовал внутри себя хоть малейший отклик на слова Лео, это значило только одно: бесстрашный лидер, исправно державший курс к идеалу, допустил погрешность в несколько градусов.       Ну, а я… что ж, я его провоцировал, брал на слабо, поддерживал только в самых провальных начинаниях. Хоть он, конечно, не был настолько глуп, чтобы не понимать этого. Я видел в нём соперника, но проигрывал Лео всё: борьбу за лидерство, споры, уважение братьев, любовь отца и пребывание у того на особом положении. Всё.       Пока мы жили вместе, мне не было покоя. Ни на секунду не утихала внутри мятежная стихия, продраться через которую так и не получилось ни у кого из них. Тьма зрела внутри, ширилась. Что-то там ныло лютой болью в самом сердце, даруя бесконечный источник проблем.       Мне казалось, никто не хотел меня понять. Все они добивались лишь одного: чтобы я изменился, перестал быть собой, стал кем-то более удобным и приемлемым. А я и рад бы, но не мог. Я просто отталкивал их, пока не сбылось.       Но тут, в гараже, глядя Дону в спину, я сказал действительно искренне:       — Ты прости меня. За тот наш разговор, если помнишь.       — Какой еще? — спросил он, наверняка нахмурившись, но я видел лишь, как напряглись его плечи.       Помнит. Конечно, помнит.       Мы грязно посрались прямо на этом самом месте.       Я смотрел на него с такой злобой, что он всерьез занервничал.       — Всё можно исправить, да? Тогда почини нас, почини меня, ну! Что молчишь? Слабо, да?       — Ты хочешь, чтобы он признал тебя, — сказал Дон, тяжело выдыхая, — как равного.       — Да с чего ты взял? — я чуть ли не за голову схватился от бессильной злости. Ему ни за что меня не понять.       — А я и не спрашивал, — и эта фраза стала последней каплей.       В бешенстве я часто грозил братьям расправой, но только с Доном дальше слов не заходил ни разу. Было в нём что-то такое, отчего у меня просто рука не поднималась. Лишь однажды, когда Лео ещё пропадал в джунглях, я замахнулся на него — и даже не потому, что он так уж меня довёл, а с больной тоской и надеждой встретить отпор, который оказал бы настоящий лидер. Или, если совсем честно, который оказал бы мне Лео.       А Дон, тренированный, опытный ниндзя, испуганно дернулся, выронив гаечный ключ, и мгновенно прикрыл голову руками, будто он был жертвой домашнего насилия.       Я не сомневался, что с тех пор ничего не изменилось, и, если я вмажу ему, буду чувствовать себя мудаком, избившим беззащитного. Но тогда мне впервые хотелось залепить ему в лицо кулаком, несмотря ни на что.       Он не беззащитен, это его выбор.       Его выбор это беспринципное существование в тени Лео, пассивное следование каждому его слову. Дон на что угодно готов был пойти, лишь бы избежать конфликта, даже если это не его ссора. Чертов конформист. И он даже не представлял, чего мне стоило сдержаться.       Вместо удара я лишь с силой встряхнул его, грубо и резко притянув к себе за ремень портупеи.       — Ты, может, и умный, но в этот раз тебе точно ума не хватит понять, что я чувствую. Еще раз сделаешь вид, что, типа, такой крутой и залез мне в голову, останешься без головы сам, ты меня понял?       Он смотрел мне в глаза, напуганный, но будто не верящий, что я способен причинить ему вред, пока я не встряхнул снова. Только тогда он кивнул, даже не пытаясь скрыть, как жалко задрожал его подбородок.       В стычках с ним самое паршивое это как раз то, что победителем себя не чувствуешь. Хотелось заорать, чтобы он не смел показывать мне свои слёзы. И, пока Дон не растерял остатки мужества, я отпихнул его прочь.       «Всё можно починить, Раф». Эту фразу он часто бросал мне в прошлом, когда я бухтел на него за то, что он использует меня как грузчика во время своих вылазок на свалку и тянет домой всякий хлам.       Однажды мы нашли там до того стрёмную и тяжелую ванную, что ему пришлось реально уговаривать меня помочь тащить её до фургона. В то время как я даже касаться её брезговал.       Но дома он счистил шлифмашинкой старое покрытие с грязными рыжими разводами, обработал чугун антикоррозийным составом, а после аккуратно залил посудину белоснежной эмалью. И, я клянусь, ванна засияла как новая, только что доставленная из магазина сантехники. Не будь я свидетелем её перерождения, не поверил бы, что она уже даже на помойке побывала.       Теперь он чинил со мной байк. Чинил себе старый-новый фургон взамен прошлого. Он всю жизнь только и делал, что чинил вещи. Но тогда… Тогда он не смог ничего исправить. И понять ничего не смог.       — Я тоже был не прав, — тихо сказал он. — Дело было вовсе не в Лео, а в отце.       Сначала я по привычке напрягся, как и всегда, когда кто-то преподносил мне мои самые сокровенные мысли на протянутых ладонях. Я так хотел, чтобы хоть кто-то меня понимал, и так боялся, когда это случалось. Но затем все же набрался смелости взглянуть брату в глаза и сказать:       — Лео — он, как отец. Почти в точности. Оба в своих далеких далях совершенства и недосягаемости.       Дон тщательно вытер перепачканные в масле пальцы о тряпку и только после этого в утешительном жесте положил ладонь мне на плечо.       — Он тебя любит, уж поверь.       Почему я так стыдился своей потребности в любви? Мне стоило большого труда не захлопнуться, как морская раковина, и сознаться предельно честно:       — Это не значит, что я чувствую себя, ну, это… любимым.       Дон в ответ нахмурился. Черт его знает, о чем он в тот момент подумал, но сказал он мне только:       — Тут ты прав, это их с отцом самое большое перед тобой упущение.       А что насчет тебя? — хотелось мне спросить, но смелости, конечно, не хватило. Вместо этого я спросил другое, чуть позже, стоило ему только снова вернуться к работе.       — Никогда не понимал, как тебе это удавалось?       — Удавалось что?       — Сохранять вечный мир с этим душнилой.       Он чуть усмехнулся, подкручивая гайки.       Дон ни разу за все время не высказал в адрес Лео ни одной жалобы, но к моей потребности цепляться к нему относился спокойно и с пониманием.       — Я просто молча его слушал, соглашался и кивал, когда нужно, а сам делал по-своему.       Мысленно я обозвал его хитрецом, но лицо его было настолько открытым и честным, что я вынужден признать, это была не хитрость, а его манера приспособиться.       — Ну, а если серьезно, — продолжил он, — нужно оставаться эмоционально не вовлеченным. Ты просто готов ко всему и делаешь, что требуется. Быть исполнителем не так уж и плохо.       Бремя лидерства, что он нес в отсутствие Лео, наложило на него свой отпечаток. Сейчас мне его жаль, а тогда я не нашел для него ни капли жалости или сочувствия, ослепнув от обиды на весь белый свет и — в особенности — на Лео.       — Мне нужен был брат, а не командир.       Дон, не отвлекаясь от байка, отстранённо пожал плечом.       — Даже родство, к сожалению, не способно удерживать силой вечно. Общей крови не достаточно, когда ты давно взрослый и способен прожить самостоятельно. Нужно еще и желание быть рядом. Поэтому, как по мне, именно дружба лучший базис для любых отношений.       Я задумчиво жевал овсяное с шоколадной крошкой печенье, что мы захватили с собой в гараж, и думал: может, он и прав.       При сенсее мы были братьями, командой, но никогда не были друзьями. Я боролся с ними за главный приз — одобрение отца. Но понял это, только когда бороться стало не за что, да и не с кем.       И, слава всем богам, на этом наши разговоры о прошлом, наконец, иссякли, уступив место более приятным и лёгким темам.       Я не имею привычку нырять в других — какое мне дело до чужой глубины? К тому же, Дон представлялся мне особо темными водами. В юности я просто раз и навсегда обозначил его пометкой «слишком сложно». И ошибся.       Слишком сложное он с его мозгами мог презентовать так, что понял бы даже дождевой червь. А я был все-таки поумнее червя.       Любое «сложно» из его головы транслировалось как просто «интересно». Несомненно, он мастерски подстраивался под собеседника, если считал это нужным. Когда я волей-неволей стал его единственной стабильной компанией, он очень быстро приспособился; ну, а мне, так или иначе, пришлось подтягиваться.       Впрочем, мы отнюдь не все время занимали болтовнёй. Иногда я заставал Донни в додзе.       Когда это случилось впервые, я удивился, но без спроса остался наблюдать.       Тренируется?       Нет, играет, красуется точностью выверенных движений и безупречных реакций.       Шест, которому он придавал вращение, кружил вокруг него, перекатываясь по плечам, рукам и телу, словно продолжение него самого. И звук был похож на вращение лопастей вертолёта, такой гудящий, хлопающий и… успокаивающий, что ли? Звук из прошлого. Если слышу его за плечами — значит, у Донни есть время потрюкачить; значит, всё в порядке.       Дон не делал хватов и выпадов, что прерывали бы движение оружия. Только толчки, броски и прочие едва заметные глазу манипуляции, от которых простая палка в бешеном кружении становилась подобием силового поля, что ограждало его от всего. Попробуй, сунься, пусть даже не голыми руками, а, к примеру, с катаной. С физикой не поспоришь, её выбьет из рук нахрен.       Когда Дон заметил меня, свист воздуха стал тоньше. Он разогнался до предела. Скорость, на которой нельзя допускать ошибок. И не то чтобы Дон часто ошибался прежде, но… Одно неверное движение, и удар по голове был бы не просто болезненным, но действительно опасным. Поглощённый захватывающим интересом, я не сразу осознал, что вместе со скоростью росло и тревожное напряжение — внутри меня.       Только какое ему было дело? Он на грани своих физических возможностей и концентрации продолжал пугающе прекрасный танец с оружием, которое все мы склонны были недооценивать, и во всем этом крылось какое-то неясное мне отчаяние. Словно он хотел что-то доказать или же разрыдаться. Я вот так и не понял.       Когда темп, наконец, замедлился, рассеялась и странная поволока в его взгляде. А я вздохнул спокойно.       Теперь я просто наблюдал, как шест вращался в ладони над головой; как Дон играючи подбрасывал его откуда-то из-за спины так, что шест проходил под мышкой, а затем ловил, твердой рукой, прекращая вращение, чтобы вновь продолжить из грозной стойки. Вот теперь он действительно просто тренировался. И Лео бился бы в экстазе, если б он так же заботился о технике прежде. Но Дон делал это для себя.       Когда он закончил, потирая и разминая натруженный плечевой сустав, поздоровался со мной, как ни в чем не бывало.       — Присоединиться не хочешь?       Он, как и всегда, был в порядке.

***

      К концу октября мы снова стали с головой пропадать в гараже, понемногу подготавливая байк к зимовке.       — Мне что-то не нравится звук.       И мы оба внимательно прислушались. В итоге я еле-еле, на самой грани восприятия, уловил тот самый булькающий шум, что растревожил меня, пока я ехал сюда. Но Дон огорчил еще сильнее.       — Слышишь, как будто тикает?       — Что-то с выхлопом?       — Нет, скорее, клапаны в газораспределительном механизме. Звук неравномерный.       Мы проверили зазоры клапанов, и Дон оказался прав. Это они постукивали по крышкам.       — А что насчет бульканья?       — Если с герметичностью уплотнения все в норме, уровень антифриза не должен был упасть. Когда, говоришь, доливал?       — В прошлый раз, когда был тут, — ответил я, ибо день и дату я, конечно, не помнил.       — Ровно две недели назад, значит, — заключил он, ни на секунду не затруднившись вспомнить время моего последнего визита.       И эта мелочь, то, что он так точно помнил день… Тронутый, я тогда даже слушать перестал, что он там говорил дальше. К счастью, ничего серьезного, с его слов, поломаться не могло.       Мы принялись за дело, заполняя это время не только работой, но традиционной уже болтовнёй, которую я так полюбил.       Его чувство юмора казалось мне своеобразным, но очень скоро и неизбежно у нас завелись общие фишки, шутки и подколы.       — …и я ему такой: «Да чё ты, блин, орёшь, как малолитражка?». Грабить он, значит, не боялся, а как по морде получить, так всё?       — Да уж, кубатура двигателя противника для твоих габаритов должна быть соответствующей, — кивал он.       И мы смеялись, не столько даже от забавного сравнения, сколько от такого приятного ощущения одной волны.       Каюсь, иногда шутки были и ужасно тупыми. Особенно мои.       — Ну чего стоишь? Запрыгивай! — сказал я, когда мы закончили с мотоциклом, и я намерен был тут же испытать наши труды.       — Раф, да я как-то не уверен…       — Давай, принцесса, не ломайся.       Он позволял мне шутить в такой манере. Снисходительно и покровительственно называть его пупсиком или деткой, хотя он едва ли уступал мне хоть в чем-то. Моя бравада не бесила его, если только она не казалась неуместной, разумеется.       Дон секунду примерно раздумывал, а затем фыркнул так, словно мой вызов был принят, и перекинул ногу через сидение, устраиваясь сзади.       — Вот так бы сразу, — усмехнулся я, предвкушая славные покатушки.       — Без маскировки? — спросил он, и я услышал затаённый в голосе восторг.       — Разумеется!       В городе справляли Хэллоуин. И я был твердо намерен прокатить Донни так, чтобы вырвать из его глотки вопли восторга.       Ну, или страха, ха-ха.