Часть 3

      Пока я отходил от болезни, Дон разобрал часть стены где-то в старых тоннелях и сложил из этих кирпичей камин в логове. С виду совершенно обычный, только вот горели в нём почему-то не дрова, а камни. И я, должно быть, сильно подгрузился от этого зрелища, потому что Донни поспешил пояснить.       — Там внутри резервуар, в нём стеклоткань, пропитанная изопропиловым спиртом. По сути, это большая спиртовка. Я установил сверху на емкость сетку и замаскировал её камнями.       Огонь отличался от пламени настоящего костра: не было характерного запаха древесины, взлетающих с треском искр и жара в лицо. Не было дыма, для которого понадобился бы дымоход и вытяжка, что в канализации сделать нереально. Этот огонь был спокойней, он не оставлял грязной копоти, а нагретые им камни окружали камин ореолом ровного, приятного тепла.       Я вспомнил, что эти камни давно ещё Майки ценой многих усилий и нытья отвоевал у Лео, когда мы были у океана, рванув посмотреть на залив Мэн из Нортгемптона. Лео не понимал, зачем нужно тащить в логово целую тонну пусть даже самых красивых, замысловато и причудливо обточенных стихией камней, но того и гляди сам зарывался пальцами в серый песок, нащупывая и подолгу разглядывая гальку.       Что ж, вот и пригодились.       Мы с Доном оба выглядели потрепанными после болезни. Без аппетита ели разогретый в микроволновке ужин. Я не чувствовал вкуса и просто жевал куски, что все равно становились поперек горла. Запивал их чаем с кружочком лимона. В маленьком пластиковом стаканчике дожидались своей очереди кругляши таблеток и витамин. Лео, уж конечно, доложил Дону, в каком жалком состоянии он героически меня нашел, и умник активизировал режим спасателя, как только я объявился у его порога.       Не хотелось бы так говорить, но он включался в любой ситуации, где наклёвывалась возможность доказать свою полезность. Словно, если не будет ничего, что он сможет сделать для братьев или друзей, его самого тоже не будет. Бесполезность была и оставалась его худшим кошмаром.       Должен признать, там, где начиналась зона личных загонов, даже наше новообретенное с Доном взаимопонимание давало осечки. Я бы и не против был дать брату позаботиться обо мне, раз уж ему так важно, но для этого нужно было побороть собственный страх выставиться слабаком, который больше не вывозит.       В такие моменты хотел бы я поменяться проблемами с Бесстрашным, что вечно мнил себя неудачником, как только что-то выходило не так, как он себе представлял или задумывал. Вот прямо сейчас он, надо полагать, был неудачником, который не смог сохранить единство семьи, и вся его жизнь теперь обратилась в одно сплошное поражение.       Но самый горький, на мой вкус, загон вбил себе в голову Микеланджело. Сразу же после моего эпичного ухода он с какой-то радости решил, что не хочет быть обузой при многомудрых братьях. И хотя бы кому-то из нас стоило задуматься об этом раньше, когда он, сильный, тренированный ниндзя, предпочел унизительную, как по мне, работу клоуном для избалованных человеческих детишек, лишь бы только никого не обременять. Оно гнездилось и росло в нём всё то время, пока Лео был слишком занят собой любимым в странствиях, трудоголик Дон не давал себе продохнуть, а я был в точности как Лео — и не важно, кто из нас скакал по джунглям, а кто по крышам.       Майки не устраивал драм или скандалов. Он просто решил, что с него довольно, и даже Дону не удалось больше его переубедить. Умник уговорил лишь такого уступчивого прежде брата принять от него последний подарок и заботу.       Представляю, с какими психами Лео наблюдал, как Дон своими руками переделывал наш старый фургон в полноценный дом на колесах, чтобы Майки мог укатить от них в закат.       С тех пор он исколесил уже половину штатов, но всегда возвращался в Нью-Йорк, чтобы повидаться и подзаработать деньжат на следующую поездку. А я хоть этой хипстерской романтики и не понимал, всегда был рад встречам.       Ему бы точно понравился этот камин…       Дон, задумавшись о своем, сплел пальцы вокруг чашки. Он казался при этом таким потерянным, что мне вдруг стало необъяснимо его жаль.       Словно птенец в разоренном гнезде.       — Как провел рождество? — клянусь, вопрос не был издевкой.       Прежде, чем ответить, Дон отстранённо пожал плечом и зябко подобрал ноги под одеяло, то самое, в которое кутался, когда только-только заболел.       — Так же, как и сегодняшний вечер — грелся у огня.       Я угрюмо кивнул в ответ. Ну… не так уж и плохо.       — Честно говоря, — сказал он, вновь привлекая мое внимание, — я затеял всю эту возню с камином потому, что думал: ты ко мне присоединишься.       Его слова не были упреком или манипуляцией. Это ведь Дон направил ко мне Бесстрашного. И уж конечно он знал, что Лео вторгся в мой ледяной ад прямо в сочельник. Его слова означали другое.       Я встретился с его долгим, совершенно честным взглядом. Он говорил мне, что не видел причин, по которым мы не сможем больше проводить праздники вместе.       И в тот момент я не увидел их тоже. Потому сказал, сдавшись:       — Эйприл зовет к себе по случаю нового года, так что…       Знаю, она позвала всех, но язык не повернулся сказать «нас», поэтому я замер и стал дальше смотреть на Дона. А тот в свою очередь так же внимательно смотрел на меня.       — Да, Раф, меня тоже пригласили, — произнёс он, когда понял, что я отчаялся подобрать слова.       Уже столько времени не было, и вот опять… Мне стало до жути неловко. Я вроде как сам же все усложнял, но наивно молотить языком позволить себе не мог. Пусть даже трижды доверял ему.       А он действительно щадил мою гордость.       — Мы ведь идем?       Мы!       Никогда и никому не признался бы, как осчастливило меня это вновь обретенное «мы».       Я не хотел выглядеть обрадованным, но наверняка выглядел, когда кивал в ответ на его вопрос.       И через день на праздник к подруге пришли именно мы, а не я и он.       К нашему приходу Майки уже был на месте, а вот Лео не обещал ничего до последнего, но все же появился точно ко времени.       Я нервничал, потому что впервые за полтора года видел всех своих братьев вместе. И, должен признать, это было довольно странное чувство — находиться среди родных и близких, но быть отдельным элементом. Может, я даже почувствовал бы себя тоскливо и одиноко в такой непривычной отчужденности, если б не Донни на моей стороне.       Я изо всех сил старался не замкнуться, не прятаться за маской угрюмости, потому что, как обычно, спасовал в сложной ситуации. Все эти тонкие и не всегда понятные вещи в общении я склонен был расценивать, как задачки, которые мне не по зубам. Но в тот вечер я чувствовал, как Дон очень ненавязчиво меня страховал, даже когда казалось, что он занят другим делом.       Благодаря нашим совместным с Кейси и Доном усилиям неловкое молчание за столом так и не испортило праздник.       С изяществом подстреленной лошади я поддержал беседу с Лео, исключая все потенциально конфликтные фразы, и пропустил мимо ушей все, что мне самому казалось предложением посраться.       С Майки было проще: мы, как и всегда, подшучивали друг над другом, только в чуть более добродушном ключе. И, может, всё прошло не так душевно, как в старые-добрые, но всяко лучше, чем в первый год порознь, когда на предложение Эйприл собраться мы все ответили упрямым отказом.       Потом наше застолье плавно перетекло в гостиную. И то, что никто не спешил откланяться, стоило расценивать, как хороший знак.       В полночь мы поздравили друг друга с новым годом. Со звоном подняли разномастные «бокалы» кто с чем: Эйприл с пенным шампанским, Донни и Майки ограничились стаканами с соком; я звякнул бутылочкой темного пива о такую же в руках Кейси. Лео отдельно от всех чокнулся со мной совершенно неуместной кружкой с чаем. Мы с ним обменялись долгими молчаливыми взглядами. Кажется, всё было в порядке.       После по маленькой дружеской традиции Дон пригласил Эйприл на танец. Они плавно кружились в центре гостиной у наряженной сверкающей ёлки, и, хотя я понятия не имел, где Дон понахватался всех этих джентльменских штучек, от взгляда на них почему-то хотелось улыбаться.       Временами я косился на Кейси и, едва сдерживая смех, понимал, что не зря все-таки мы с ним лучшие друзья, а умница Эйприл так дружна именно с Доном.       Вряд ли Джонс легко и свободно мог вскружить даме голову вальсом и манерами, поэтому даже рад был, что для его девушки нашелся кавалер получше, пока мы с ним отсиживались на диване.       За этими мыслями меня и застигли врасплох.       — Ты должен станцевать со мной, — веселая, чуть раскрасневшаяся Эйприл, сжала вдруг мою руку, и я не посмел ей отказать. Хотя, признаться, от растерянности сильно затупил.       Она помогла мне разобраться с тем, куда девать руки, уложив их к себе на талию. Мы медленно топтались по кругу, я даже не слышал музыку от усердия, но чувствовал себя ужасно неуклюжим и неповоротливым. Кроме того, совсем не хотел стать объектом для подколов и насмешек. Правда, еще меньше хотел обидеть подругу своим нежеланием танцевать, поэтому притворялся в меру заинтересованным и старался не облажаться.       — Прости, если отдавлю ноги, — бормотал я, пялясь вниз, чтобы и правда не отдавить.       И, когда, преодолевая неловкость, все-таки решился поднять голову, поверх рыжей макушки я встретился взглядом с Донни. Он тепло улыбнулся мне, чтобы подбодрить, на что я несмело ответил слабой улыбкой.       Лео устроился рядом с ним, и, хотя он тоже смотрел в нашу сторону, взгляд его был рассеян. Мне даже показалось, он выглядел расслабленным, раз уж улетел витать в облаках своих мыслей. И пусть на протяжении всего вечера его благодушие в мой адрес слишком сильно походило на поощрение за приличное поведение, я не обижался. Пусть.       — Раф, а ты хорош, — потешался Майки, смекнув, что ничего ему за это не будет.       С немой мольбой придержать шутки при себе я посмотрел на Кейси, но тот подмигнул примерно с тем же смыслом.       — Придурки, — заключил я, чуть виновато улыбнувшись подруге, но Эйприл казалась счастливой.       Утро кристально ясное, прокаленное ночным морозом, расцветало у горизонта розовой дымкой в бледно-золотых разводах. И, хотя я никогда не считал себя большим любителем любоваться рассветами-закатами, не залипнуть оказалось трудно.       Наше веселье угасло примерно час назад. Оно тлело теперь душевными разговорами по углам и чуть грустными вздохами от того, что все подходило к концу.       Дом Эйприл постепенно становился сонным. Донни пришел на кухню уже за пятой по счету чашкой кофе, но тоже отвлекся на вид из окна.       Так мы и смотрели с ним на небо, на город, на крохотные полупрозрачные облака и редкие столбы дыма от предприятий за сетчатыми заборами.       Я не видел необходимости говорить. Было стойкое чувство, что любые слова сейчас — лишнее, ведь мы оба вроде как понимали что-то. И происходило это одновременно.       Думаю, нам было просто очень хорошо.       А когда Дон допил кофе, в квартире стало совсем тихо.       — Кажется, нам пора домой, — сказал он, и этот мягкий тон, в котором он говорил почти всегда, чуть не убил меня в паре с открытой, без каких-либо смыслов и второго дна улыбкой.       «Домой».       — Ага, — ответил я почему-то очень радостно.       Я вовсе не горел желанием поскорее свалить, мне было комфортно, и даже очень. Но уходил я с лёгким сердцем.       Майки дрых на диване. Кейси тоже не справился с тем, чтобы уйти дальше гостиной, и похрапывал теперь, теснясь на кресле. Эйприл преуспела в этом лучше, ведь её я так и не обнаружил. А Лео вполне мог смотаться ещё раньше нас, ни с кем не попрощавшись.       Я тихо приоткрыл окно, выпуская сначала Донни, и затем выскользнул на морозный воздух сам.       Мы молча добрались до ближайшего люка в переулке — и весь неторопливый путь до логова проделали, не проронив ни звука. Но то было хорошее молчание.       Внутри головы искрилась лёгкость. Ноги сами собой пружинили. А там, над нами, всё ещё разворачивалось такое прекрасное начало очередного дня. Пусть мы его больше и не видели.       Дом встретил немного неуютной, строгой тишиной, но мы оба были привычны и готовы к тому, что не способны заполнить всю здешнюю пустоту.       Мне пока лишь предстояло заново встраиваться в наш общий быт, разделить с братом обязанности и вновь взять на себя ответственность не только за себя самого. Но прямо в тот момент я не знал, с чего начать, и Донни, очевидно, тоже.       — Эм… В первый день года полагается бездельничать и объедаться тем, что оставалось от застолья. А у нас дома только замороженная пицца и мексиканская овощная смесь.       Есть мне не хотелось, но я подумал об этой приевшейся жратве, на которой выживал Дон, с нежностью, просто потому что «у нас», а потом сказал:       — Я лично с ног валюсь. Думаю, сейчас самое время отдохнуть. Ты как?       — Конечно, — кивнул он и усмехнулся, — дорогу хоть вспомнишь?       С тех пор, как я зачастил приходить сюда, лишь одна граница оставалась непреодолимой. Я больше никогда тут не ночевал. Я мог прийти хоть ночью, хоть днём — для нас время суток всегда было условным. Но спать я отправлялся к себе.       А теперь я нерешительно шагнул в направлении спален, оглянулся на Дона, получил от него ободряющую улыбку, и только тогда продолжил идти.       Моя верная крепость, мой угол, мой остров такого желанного иногда одиночества в безбрежном океане семейной жизни. Всё здесь было точно таким же, каким я это оставил.       Тусклый свет единственной лампочки, вкрученной в висящий под потолком патрон, осветил мои скромные владения. Вещи это просто вещи. К тому же, среди моих пожитков не было ничего действительно ценного или необходимого для выживания вне дома. Но внутри стало теплее от взгляда на привычную обстановку.       Кровать всё так же была небрежно застелена штопаным шерстяным пледом. Водоналивной манекен для бокса «Герман», на голову которому я по приколу нацепил шапку, а Майки подрисовал лихо закрученные усы. Стопки старых комиксов на полке. В ящиках тумбочки запрятаны коллекция перочинных ножиков и самодельные протекторы. А ещё, конечно, жуткая грязища, что развелась тут за время моего отсутствия.       Я не спеша обошел комнату. Ткнул кулаком в Германа, поприветствовав старого приятеля. Стряхнул с него нити паутины. Не удержавшись, отбил дробь ударов по подвешенной к потолку пневмогруше, что было ошибкой, потому что толстый слой пыли тут же разлетелся вокруг, припорошив и меня тоже.       Я ретировался к кровати и уже там, стараясь не делать больше лишних движений, чтобы не задохнуться в новом облаке поднявшейся пыли, стянул кусачий плед. Завтра я займусь уборкой и основательно всё тут отдраю. Ну, а пока можно поспать и так, ничем не укрываясь.       Однако вместо того, чтобы закрыть дверь, погасить свет и, как и хотел, заснуть, я только уселся на кровати, подперев панцирем стену. Наверное, я просто не мог осмыслить происходящее до конца.       От раздумий меня отвлекло тихое «тук-тук», которое Дон сказал вслух, вместо того, чтобы реально постучать.       — Выглядишь счастливым, — сказал он, прислонившись боком к входу в мою — снова мою — комнату, а в руках у него были две кружки с чем-то горячим.       — Ты тоже, — ответил я, потому что он и правда таким казался.       — Я-то? — Дон хмыкнул и вошел, посматривая под ноги, чтобы не наступить ненароком на подвернувшуюся на пути гантель или эспандер, коих у меня было великое множество.       — Держи, вот, — и, сунув мне в руки одну из дымящихся кружек, присел рядом, подобрал ноги и подтянул колени к подбородку.       Так мы и сидели с ним плечом к плечу на моей кровати, пили горячий шоколад и пялились на Уэсли Снайпса, что в образе Блэйда застыл на постере с катаной в руках.       Невозможно познать хрупкость, ничего не сломав. Но, кажется, это был слишком дорогой урок. Сколько себя помню, все хорошее в жизни существовало для меня как бы постфактум. А теперь…       — Я боюсь поверить в такое счастье.       Дон, очевидно, не горевший желанием прямо сейчас успокаивать мои новообретенные тревоги, отделался дежурным подколом:       — Ты это про комнату, что ли?       В ответ я несильно пихнул его в плечо:       — Нет же, дурень, я… а, не важно.       — Брось, — отбил он, примирительно навалившись, — твоё всегда останется твоим.       И я правда не хотел омрачать момент внезапно подкатившими к горлу виной и сожалениями. Только вот оно словно само.       — Разве можно быть счастливым, когда все вокруг из-за этого несчастливы?       — Что? — Дон даже поперхнулся от возмущения. — Нет же! Он только рад будет знать, что с тобой порядок.       — О том и речь. Мне кажется, ему паршиво, в смысле, реально паршиво, и мне это жить спокойно не даёт. Просто, пока паршиво было и мне тоже, я думал, это справедливо. Такова жизнь и… ох, не слушай меня, я начинаю нести бред.       Он не стал меня разубеждать, только задумчиво отпил из своей кружки.       — Почему раньше я этого не видел, а теперь вдруг дошло, где мне место. Как будто ему назло.       — Всему своё время, чтобы понять. Полагаю, поэтому.       — Но знаешь, что самое смешное? Я думал, что сыт по горло и хочу освободиться от прошлого, особенно от него, конечно. А теперь понял: какую бы херню он ни делал, я не могу на него злиться, не могу держать обид. Я хочу, чтобы он тоже был счастлив, в чём бы это ни заключалось.       Ответа на свои слова я не ждал. Для Дона, я думаю, всё было очевидно. Но он вдруг сказал:       — Знаешь, я тебе этого не рассказывал, ну… О чём я думал, когда вы все один за другим уходили.       У меня невольно вырвалась кривая горькая усмешка. Надо думать, для Донни это были те ещё «светлые деньки». Но он предпочел стереть недосказанность, выдал как есть:       — Я чувствовал себя брошенным. Ничего не мог делать, даже плакал от этого.       Ухмылку стерло, как будто её и не было. Вот теперь его слова окончательно меня смутили, оказавшись ударом, к которому я был не готов.       — Я почувствовал такую на вас обиду, какой никогда прежде не испытывал. Особенно на тебя. За твои слова, за ту нашу ссору, за то, что ты не дал себя остановить, ушел первым и начал всё это.       Он говорил без всякой эмоциональной окраски, но правда была безжалостна. Я проглотил свое раскаяние комом битого стекла, что едва не до слёз оцарапал горло.       — Справедливо.       — И хуже всего было понимать: в этот раз не обойдётся. Нечего даже надеяться, что любой из вас остынет и вернётся, нагулявшись. Нет. Это был конец, Раф. Позже мне даже захотелось последовать вашему примеру, просто назло. Начать жить с начала, как будто наше прошлое это ошибка какая-то, и его можно просто смять и выкинуть.       Оправдывать себя было бы нечестно. Сейчас я правда сожалел, но тогда, чёрт, тогда даже мой внутренний голос не посмел шепнуть: «Ты ещё пожалеешь». Я не хотел специально причинять им боль. Но я так больше не мог. Мне нужно было. А Дон, он не заслуживал вранья. Поэтому я промолчал, лишь взглянул ему в глаза, готовый дослушать всё до конца.       — Я почти решился на это, но потом ты вдруг пришел сюда, и в тот вечер я понял, что не стану так поступать. Просто не смогу.       Сказать по правде, весь год мне казалось, что Дон разглядел тогда, как глубоко я был несчастен. Что всего-то навсего пожалел, пригласив заглядывать чаще. О том, способен ли он затаивать тяжелые тёмные обиды по-настоящему, я даже не думал. А теперь вот спросил севшим голосом:       — Почему не смог?       — Ну, во-первых, если бы я поддался своей обиде и оборвал связь в ответ, мы бы не сидели сейчас тут и не говорили. А во-вторых, я уяснил тогда кое-что важное. Твой поиск своего собственного пути не был предательством. Ты имел право попытаться. Мы оба имели право быть рядом исключительно на добровольных началах.       Я снова вспомнил тот день, когда впервые наведался к нему в гости, не зная, чего ожидать. Вспомнил его перепачканную в мазуте щеку, невкусный магазинный пирог, взгляды, в которых смешались тоска и настороженность. Вспомнил удивление, с которым осознал, как сильно я по нему скучал.       Мы не могли принудить друг друга к общению и встречам. Я мог только оставить ему на ходу сочинённый повод увидеться снова. Но там, у нашего порога, Дон дал мне гораздо больше. И сейчас я подумал, что он в принципе нашёл тогда единственный правильный путь не только для себя и меня заодно, но для каждого из нас.       Он дал мне шанс, а ещё право выбора и всё время мира в придачу. «Приходи просто так», — сказал он, а я почувствовал, словно где-то вдалеке для меня оставили включённый свет в маленьком окошке.       — Спасибо, что позвал, а не промолчал тогда мне в спину, — я крепко сжал его плечо ладонью в знак признательности.       Стоило сказать спасибо за мужество, с которым он отпустил самое дорогое. Спасибо за честность, с которой дал знать, что примет обратно. Спасибо за терпение, которого в этот раз я, кажется, потратил не так уж и много.       Донни повертел в руках опустевшую кружку, так и не осмелившись принять благодарность, глядя мне в глаза. А затем простодушно усмехнулся:       — Я тогда решил: в добрый путь, брат. Когда исходишь все дороги, возвращайся, и я буду тут.