Часть 1

      Тени вокруг. Они смеются, появляются. То тут, то там. Слишком быстро, так, что взглядом не ухватить.       Она слышит Вай. Опять зовет Паудер. Паудерпаудерпаудер. ЕЕ ЗОВУТ ДЖИНКС!       Это Силко? Это тени? Ее мысли?       Как громко. Невыносимо громко, и среди этих криков.       Щелчок.       И пулеметная очередь. Быстрее, чем Джинкс может сообразить. Быстрее, чем она делает вдох.       Быстрее, чем тени начинают смеяться громче. Ты опять все испортила.       И Джинкс понимает, что натворила. Бежит, отрицая реальность. Хватает за плечи, встряхивает. Смотрит с надрывом, прося прощения. А слезы. Катятся из глаз, и их так много, что она уже не видит. Не видит кровь, которая пропитала рубашку. Которая окрашивает ее руки красной краской. Не отмыться.       Вдох. Распахивает глаза.       Она кричит. Так громко, что разрываются лёгкие, жжется, больно. Больно внутри, так больно, что кости ломаются от крика, направленного вовнутрь. Слезы текут ливневым потоком, но не приносят успокоения, облегчения.       Ей больно, так больно, что она кричит сильнее, громче (куда уж громче), надеясь, что крик спугнет демонов, окруживших её плотным кольцом. Тянущих серые руки к горлу. В попытках сжать, чтобы заглушить этот крик. Чтобы принести покой.       Она захлебывается в нем, тонет. Взывает к нему. А он... Мёртв? Это сон, явь? Кошмар.       Силко, пожалуйста, пожалуйстапожалуйстапожалуйста прости меня.       И он приходит. Врывается в комнату, как ураган, тайфун. Не останавливается, сразу видит ее. Такую хрупкую, такую сломанную. И сам испуганный, тяжело дышит. Но она еще не видит его, кричит так, что голос срывается, сипит, дерет кожу пальцами, будто бы так вытащит все из себя.       Будто бы это сможет вернуть его.       А затем видит. Ее Силко. Его взволнованный, не понимающий, испуганный взгляд.       Живой Силко.       - Что случилось? Джинкс? Моя девочка?       И она понимает. Понимает, что он повторяет эти вопросы уже не первый раз. И терпеливо ждёт ответа. Его потряхивает – не так, как Джинкс. Ее трясет лихорадочно, смертельно. Ей так плохо, что она хочет умереть – пока дрожащими пальцами не касается, не находит Силко. Хватает за рубашку, кроваво-красную (как много крови, это ты виновата!), как царапины на её коже. От него пахнет дымом, выпивкой и бумагами, и Джинкс понимает, что он работал, но услышал крик, прибежал.       А перед глазами кровь. И она рвёт ткань, тянет на себя, в крупной дрожи, хватаясь зубами, дико, только бы поскорее оголить кожу. А Силко не сопротивляется. Знает, видит, что ей это нужно. И ждёт, пока её холодные пальцы блуждают по его груди, по животу, по ребрам.       Ни дырок от пуль, ни крови.       Только шрамы. Знакомые, изученные поперек.       Она не виновата.       Всё это сон, кошмар, он жив, жив! И он рядом, он с ней, живой, горячий.       И она успокаивается. Медленно, постепенно, но Силко и этого достаточно. Он все понял. Прижимает крепко, чувствуя жар ее кожи. Чувствуя слезы, продолжающие литься из глаз – от облегчения. И гладит ее по растрепавшимся волосам, по плечам, по спине. И она цепляется за него, обвивает руками, зло – на себя, на тени, на этот гребанный сон.       Но в первую очередь, конечно, на себя.       - Я спрошу у Синджеда. Вероятно, это побочный эффект от… Мерцания. Может, у него есть что-то от кошмаров, - Силко говорит спокойно. Будто пытается убедить не Джинкс, а самого себя. Что он сможет все исправить, помочь. Но спрашивает, аккуратно, неуверенно: - Что тебе приснилось?       А Джинкс только сильнее прижимается к Силко, и он вздыхает. Она не ответит. Она не всегда ему отвечала. И в этот раз видимо…       - Я убила тебя.       Силко молчит. Не сразу понимает, осознает услышанное. А затем открывает рот, чтобы уточнить, но Джинкс, словно больше не могла держаться. Говорит, сбивчиво, словно слова сами рвутся из горла, из глотки. За криками, которых было недостаточно, и ей все еще больно, страшно. Она хочет, чтобы стало пусто.       - Я не хотела. Это получилось случайно, случайно! Ты мне веришь?! Это Вай, это она все испортила. И ее подружка. И Майло. И Клаггор. И… Я не хотела. Я пыталась убить их, их! Эти тени, они кружили вокруг, я стреляла по ним, а попала… В тебя, я в тебя попала, я не хотела. И кровь, ее было так много. Вся рубашка, красная, стала еще краснее. Ненавижу красный! И ты, ты умирал, умирал на моих руках. И я не могу. Не могунемогунемогу потому что я люблю тебя!       Вдох. Джинкс осекается. Отстраняется и молчит. Слова закончились, но пусто все равно не стало. Ей было страшно. Вначале – от того, что Силко разозлится на нее из-за сна. Разочаруется в ней. Перестанет доверять. Затем – от того, что Силко будет мерзко. И он уйдет, оставив ее наедине со своими демонами. Она смотрит – на грудь, на шрамы, на медленно вздымающиеся и опускающиеся плечи. И боится посмотреть ему в лицо. Может, он не услышал? Может…       Силко двумя пальцами поднимает ее подбородок вверх, а она смотрит куда угодно, только не ему в глаза. И он вздыхает, вытирает ей слезы, и смотрит. Ждет. Упрямый, как и она.       Они сдаются одновременно.       Он – когда наклоняется, так близко, к сжатым в тонкую полоску губам. Она – когда все же решается посмотреть на него. Мгновение и.       - Ты мне веришь?       Глупо спрашивать, но он ждет ответа, и Джинкс легко кивает. Силко знает, что может ей сейчас помочь, успокоить. Чтобы кошмары не снились хотя бы сегодня. И после ее последних слов понимает, что она его не оттолкнет. Не испугается. Не убежит.       И он целует ее.       Сначала измазанные слезами щеки. Соль на языке позволяет испытать, забрать часть той боли, которая все еще теплится отголоском в ее сердце, ее напряженном теле. Она не понимает, ждет, надеется. И выдыхает, только когда губы Силко накрывают ее собственные.       Она мечтала об этом очень давно. Но даже себе призналась в этом не сразу. После (четвертого? пятого? она перестала считать) сна, когда вновь проснулась с фантомным ощущением его пальцев между своих ног – и злилась, что ей никогда не снилось что-то большее, как будто даже ее подсознание считало, что она не достойна. Что она может довольствоваться только этим.       Джинкс никогда не спала с мужчинами, и даже нормально пофантазировать не могла. О том, какой он на ощупь – там, внизу. Из-за чего злилась еще сильнее.       И ее накрывает. Она бросается на Силко, как дикая кошка, кусает его губы, подбородок, а потом зализывает укусы, извиняясь, дергаясь, чтобы снова припасть к его губам. Как будто она никогда не видела воды, а Силко – целая река с химикатами, и Джинкс все равно опустошила бы ее до дна, лишь бы напиться.       А он хватает Джинкс за горло и дергает от себя, возвращая контроль, возвращая к реальности. Ей сейчас как никогда нужна она, эта реальность, осознание, что он – Силко - есть, он рядом. И он уничтожит всех ее демонов, если Джинкс позволит ему это сделать.       И она позволяет, замирая. Позволяет кинуть себя на подушки, холодные, отрезвляющие. Позволяет поднять свои руки над головой и привязать их к изголовью кровати – платком Силко, еще недавно неряшливо висевшим на шее. Чтобы она не могла двигать руками, но это… успокаивает. Значит, она не сможет сделать ему больно.       - Я остановлюсь, если ты попросишь, - хриплое предупреждение, напоминание скорее самому себе, что он должен прислушиваться к Джинкс в первую очередь. Не к своим демонам, так и шепчущим: возьми ее, она твоя, она любит тебя. А к Джинкс. Это все ради нее. Не ради себя (и ради себя тоже).       А Джинкс смотрит удивленно, сверкая розовыми глазами. Разве она может позволить себе сделать подобное? Да она скорее убьет себя, чем скажет Силко остановиться.       Он расшнуровывает ее топ (опять уснула в этой одежде, глупая). Откидывает на пол, туда же летит его рубашка (почему она все еще на нем?). И Джинкс вздыхает. Вздыхает, когда его пальцы касаются ее кожи там, где никто раньше не касался. Вздыхает, когда видит его напряженное от возбуждения тело. Вздыхает, когда он решает, что этого недостаточно и избавляет ее от брюк и нижнего белья заодно. И она смущается. Прижимает колени к груди, инстинктивно. Но Силко хватает их и с нажимом возвращает обратно, а затем садится на ее ноги сверху. «Все еще в брюках», с разочарованием отмечает Джинкс, но мысли испаряются, когда он снова сжимает ее горло и надавливает. Не слишком сильно, не так, что она сейчас задохнется. А так, как надо. Как им обоим надо, чтобы усмирить своих демонов.       И он смотрит, впитывает в себя каждый изгиб ее тела. Каждую татуировку. Каждый шрам. Проводит по ним свободными пальцами, а затем выше, к груди. И начинает гладить нежную кожу, наблюдая за реакцией. За тем, как дыхание учащается. За тем, как губы призывно раскрываются. За тем, как она выгибается навстречу его рукам. И…       - Я хочу больше, - шепчет она еле слышно, сама от себя не ожидая. И Силко не ожидает, останавливаясь. Отчего Джинкс пугается, думает, что поторопилась, что нужно было молчать. Ты опять все испор…       - Хорошо, - голос Силко врывается в мысли, не дает снова утонуть в ненависти к себе. Он отпускает ее горло – чтобы нависнуть над ней, поцеловать невесомо. А затем впиться в ее шею зубами, губами. Чтобы она сосредоточилась только на этих ощущениях. Всем естеством. Спускаясь ниже, чтобы ни один сантиметр тела не остался не изученным, не обласканным. Чтобы из саднящего горла снова вырвался стон – не боли, но наслаждения. И он хватает, впивается пальцами, чтобы Джинкс чувствовала, чтобы знала. Что он рядом, он живой.       И он сделает все, чтобы она больше не плакала.       И Джинкс тонет в этих ощущениях. Новых, реальных. Это не сон, который растворится внезапно. Силко постоянно касается ее – то руками, то губами. Ни на секунду не оставляет одну, в этой темноте, среди теней, в этой боли, среди ненависти. И она почти пропускает тот момент, когда ее ноги оказываются на его обнаженных плечах, а его голова – между ее бедер.       «Я остановлюсь, если ты попросишь» - ранее сказанное читается в его лице, когда он смотрит на нее, ждет разрешения. И ее «пожалуйста, не останавливайся» вызывают у Силко ухмылку, когда он, наконец, пробует ее на вкус, врываясь внутрь языком.       И Джинкс дергается, выгибаясь. Еле контролирует себя, чтобы не зажать его голову в плену своих ног, не надавить голенью, чтобы почувствовать его там еще больше. Потому что мало, недостаточно. А он знает. Перемещает язык выше, на чувствительную горошину, а внутрь вводит пальцы. Два, для начала. И Джинкс понимает, что сон был даже не близок к тому, как это на самом деле хо-ро-шо. Пальцы, такие горячие, и двигаются так, как ей нравится (откуда он...? Неважно, это же Силко). И язык, который каждый раз оказывается там, где нужно.       И Джинкс снова кричит, стонет, не сдерживается. Ей хорошо, так хорошо, что слезы снова наворачиваются на глаза. Но она зло моргает, нельзя. Потому что она хочет видеть. Не просто чувствовать. Ей это необходимо.       И когда Джинкс кажется, что от чувств к Силко, от переполняющих ее эмоций она сейчас просто разорвется, мужчина чуть смещает угол проникновения, и Джинкс, всхлипывая, кончает, вытягиваясь, словно пружина, напрягаясь от макушки до сжатых кончиков пальцев ног. А затем расслабляется, вздрагивая, и понимая, что снова плачет.       И когда Силко нависает над ней, Джинкс пугается. Что он неправильно поймет. Что он уйдет и больше никогда к ней не прикоснется.       Но Силко вытирает ей слезы, облизывая пальцы другой руки. Пальцы, которые всего несколько секунд назад были внутри нее.       И этот жест такой развратный, что Джинкс понимает: она хочет еще.       - Еще! – вначале робко, словно пробуя на вкус это слово, она дергает связанными руками и снова вторит. – Еще! Хочу еще! – даже капризно, чему Силко радуется. Значит, ее отпускает. Значит, он все делает правильно.       - Уверена? Может быть… Немного больно, - ему не хотелось делать ей больно. Но хотелось делать так, как она скажет. А Джинкс вместо ответа ногой прижимает его бедра к своим, чувствуя, что он тоже ее хочет.       - Еще, - требовательнее, чем раньше. И это дает Силко расслабиться. И все же одна вещь зудит на подкорке, и через несколько мгновений он рискует.       - Мне нужно взять кое-что. Подожди минуту. Ровно минуту. Клянусь, - мужчина переживает, что если он отойдет, оставит Джинкс хоть ненадолго, тени снова вернутся, и кошмар вновь протянет к ней свои черные щупальца. Но она, его девочка, верит ему, а потому кивает, даже пытаясь улыбнуться.       - Я начинаю считать.       И Силко хмыкает, слезая с Джинкс, ступая босыми ногами на пол – слишком грациозно для того, кто готов тотчас ринуться в свою комнату в поисках нужной вещи, которая никогда не оказывается под рукой тогда, когда действительно нужна. И как же хорошо, что их комнаты буквально рядом друг с другом.       Он влетает внутрь, когда у него остается еще тридцать секунд. Да, он действительно считал, так как не любил нарушать данные Джинкс обещания. Силко помнит, где они лежат (и радуется, что срок годности еще не вышел, хотя он то покупал новые, то выкидывал старые, больше по привычке, лишь с некоторых пор надеясь неизвестно на что, не подпуская к себе ни одну женщину, кроме Джинкс), а затем влетает в комнату девушки, когда остается три секунды.       - Ты успел, - Джинкс уже не смущается своей наготы, хотя Силко, выбегая, забыл закрыть дверь (ты совсем идиот?!), и сквозняк неприятно холодил разгоряченную кожу.       - Мне холодно, - добавляет она, снова подтягивая колени к груди, и смотрит своими большими оленьими глазами. И Силко сглатывает, захлопывая дверь (ну давай, еще не весь Заун проснулся). И идет к девушке, теребя в руках то, за чем так быстро сорвался. А она смотрит с интересом, и хихикает, когда понимает, что Силко большой перестраховщик.       Положив презервативы на прикроватный столик, мужчина наконец решается и сам избавиться от лишней одежды. Расстегивает брюки медленно, а руки дрожат под внимательным взглядом розовых глаз. Как мальчишка.       А Джинкс оглядывает его торс, и ниже, цепляясь взглядом за то, что раньше видела только на картинках. Тогда она была не впечатлена. А теперь очень даже.       (И надеялась, что сны теперь будут разнообразнее).       Закончив с самой скучной, но важной, частью, Силко снова оказывается над Джинкс. Хватает ее за правое бедро и отодвигает его в сторону. Неспешно, давая девушке возможность остановить его. Но она молчит, и Силко продолжает.       - Расслабься, - шепчет он ей в губы, а Джинкс ужасно хочется обнять его, прижать к себе, и она может – со своей новой силой разорвать этот платок к чертям, но не будет. Потому что Силко так захотел. А значит, и она тоже. И он входит в нее. Медленно, плавно, давая ей возможность привыкнуть, сказать, если будет больно. И ей больно – немного, но она терпит, так как ощущение того, что Силко внутри нее, разрывает Джинкс на мелкие кусочки. И он двигается. Следя за каждым движением ее брови, за уголками губ. Стопорит себя, хотя ему давно уже хочется ускориться, но он не позволяет. До тех пор, пока Джинкс не начинает постанывать еле слышно, сжимая ноги вокруг его поясницы. Чтобы сильнее. Чтобы глубже.       И он сам уже стонет, отпуская наконец себя, свой контроль, свои страхи. А затем переворачивает ее набок, прижимаясь к Джинкс со спины, и снова входит в нее, одновременно двигая пальцами у нее между ног. А она вторит ему, прижимаясь сильнее, открываясь. И Силко кусает ее в плечо, сильно, так, что следы останутся. Но он не может иначе справиться, выразить свои чувства к ней. Только так умеет. И она понимает. Они всегда друг друга понимали без слов.       И через какое-то время кончает следом за ним, от его несдержанного стона над ухом, от ловких пальцев внизу. Затем, расслабляется, растекается в его руках плавленым золотом. И под поглаживания горячих рук, теплого дыхания на шее засыпает.       Силко освобождает ее руки, и Джинкс переворачивается, сжимается калачиком рядом. И после душа он возвращается, еще несколько минут любуясь разметавшимися по одеялу, по подушкам, волосами. И ложится рядом, прижимая Джинкс к себе и засыпая.       В эту ночь они оба спят без сновидений.       На утро Джинкс просыпается одна от запаха свежей выпечки (откуда она вообще взялась в Зауне?). А рядом записка, в которой знакомым почерком написано.       «Я тоже тебя люблю, моя Джинкс.       P.S. Больше никаких красных рубашек».