Глава двадцать первая — Катарсис.

«Осталось никаких сомнений,

Похоже, счастлив я

И не слегка

Чтобы в таком хорошем настроении

И голова легка

Хоть ночь и коротка».

«Фантастика», Мумий Тролль.

      Лотт лежит в шумящем аппарате магнитно-резонансной томографии. Смешно, но в детстве было страшно. Белый потолок внушает спокойствие, к нему же располагает поза трупа. Хорошо. Может дело в выкуренном косяке, но хочется втыкать так вечность. Гашиш был просто необходим, чтобы переварить слащавое стихотворение. Боялась ли она, что Карлайл узнает о ее шалости? Нет. Толерантность повысилась, да и сейчас табака в самокрутке было слишком много. Ну, и, разумеется, для него она обижена, поэтому может делать любую хуйню, которую захочет. А вообще, рискованно так проходить врачей. Ну и ладно, отправят на дополнительные анализы, плохо что-ли?       Шарлотта думает о серии «Доктора Хауса», где зэк взвыл на мрт из-за содержания металлов в тюремных наколках. Понятно, что у нее не просто так попросили снять цепочку, слово «магнит» что-то да значило, но интересно, вот прям так возможно? Что там за убойный состав у чернил?       Желание укусить губу — единственное, что вызывает беспокойство. Нельзя двигаться. Непременно бы возникла необходимость подрыгать ногой, если бы не расслабляющие действие наркотика. В динамик говорят, что все законченно, и Лотт выезжает наружу. Обувается, и, когда открывает дверь, видит Карлайла, сосредоточенно разглядывающего снимки. И что он тут делает? Молодой рентгенолог, видимо, напряжен от внезапного контроля.       — Доктор Каллен, хотите провести с контрастом? — Лотт чувствует себя подопытным кроликом.       — Хочу, но почки нагружать? — стоят, такие, в белых халатах, смотрят на изображения ее мозга. Странно, в общем.       — Все в порядке? — Шарлотта засунула руки в задние карманы джинс, переминается с ноги на ногу.       — А, да, — он будто только заметил ее, обжег золотом глаз, нахмурился, — В общем, Стюарт, как придут анализы мочи, сообщу о решении, — романтично, пиздец.       Лотт выходит из кабинета, чувствуя, что в нескольких шагах идет он. Деловой, в халате, отдающий приказы. Вообще все тут решает, захочет, стдаст на опыты. Почему-то живот начинает тянуть от этой мысли. Почти заворачивают в коридор и непонятно, куда идут: то ли к ней в палату, то ли к нему в кабинет. Оказывается, что третье. Карлайл открывает дверь в пустую смотровую и ждет ее. Глаз на затылке нет, но все внимание направлено назад. Шарлотта разворачивается и проходит в комнату.       Лицо такое, будто лимон съел. Ему за секунду все стало понятно? Что-то не верится. Подходит и берет двумя пальцами за подбородок, поднимая на себя лицо. Вот теперь правда пиздец. Честно, чешется желание сдать в рехаб? Лотт мысленно протестует, что не наркоманка.       — Может тебе сразу помочь метадоном поставиться? — и Шарлотта начинает хихикать нервно. Нет, вот теперь точно пиздец.              — Я знала, что ты барыжишь, — он закатывает глаза.       — У меня несколько вопросов: откуда, кто, и как давно? — голос, вообще-то, звучит угрожающе, а у нее в голове слова Каролины «в следующий раз тянись сразу к члену».       — Каролина дала… Это мой шестой косяк, не считай, что я подсела, пожалуйста, — не хотела говорить, но язык сам разбалтывал ответы.       — Мне теперь твои вещи обыскивать на наличие дури? — пытается говорить со взрослым человеком, но выбрал явно не ту собеседницу.       — Придется вскрыть мне череп, — резонно.       Карлайл убирает руку, отходит к ящику с аптечкой. Шарлотта скучающе осматривает кабинет и думает, удобная ли кушетка. Потом, пока он что-то ищет, накатывает паника, что он действительно собирается найти что-то, ломающее кости. Не самая приятная смерть.       — Лотт, ты о влиянии травы на мозг в длительной перспективе знаешь?       — Знаю, что зависимость минимальная. К тому же, у меня был повод.       — Интересное оправдание, но ты с какой целью вообще это в больницу привезла? Заранее к поводу готовилась?       — Да. Волнение снять, — краснеет, от того, что сказала. А Карлайл идет к ней с каким-то тюбиком, предварительно помыв руки.       — И что тебя в клинике заставляет волноваться? Голову подними, пожалуйста, — выдавливает каплю крема на палец, и касается ее губ. Черт. Все настолько плохо?       — Ты, — Карлайл как-то оскорбленно улыбается и поднимает ее руку, чтобы увлажнить застывшие корочки на костяшках.       — Будешь каждый раз платить такую цену за общение со мной? — на Лотт не смотрит, безумно интересные руки, да.       — Не каждый раз, — она вздыхает, — взяла для особого повода, которого не будет. Скурила сейчас, потому что захотела, — хватитблядьзадаватьвопросы.       Он поднимает взгляд, непонятно, из-за того, что закончил, или из-за того что конкретно удивился. Молитвы, видимо, не услышаны, и Лотт понимает, что он понимает. В теле становится как-то неуютно, и хочется сбежать, но от себя не убежишь. От этих болезненных гляделок хочется раствориться и одновременно никогда их не прекращать. Коленки дрожат, и он скоро заметит. Если раньше возбуждение было, то сейчас от него уже тошнит. Потрясающее чувство.       — Поправь, если я неправильно понял, — а он держит руку на ее пульсе, и от этого осознания у Лотт кружится голова, — ты собиралась, — говно, — накуриться, — залупа, — чтобы не волноваться, — пенис, — во время полового акта?

«Прощайте, стены, И пол, и потолок. Когда ты здесь. Земля уходит из-под ног. Когда сквозь тело. Идёт смертельный ток. Когда вся кожа. Один сплошной ожог».

      Приходит в сознание через несколько секунд, уже на кушетке. Необходимость возвращаться из небытия расстраивает. Пожалуйста, можно обратно? Там хотя бы не стыдно… А Карлайл уже и окно открыл, и воды налил.       — Надеюсь, мы выяснили, что метод не действенный, — спокойно говорит он, а у Лотт появляется жажда к насилию. Слабость не позволяет ему свершиться.       — А это мы оба в одежде, — жажда обычная тоже появляется, кстати. Пьет воду, а руки трясутся.       — Под чем-либо не будет, — пластик выскальзывает из пальцев, шлепаясь с водой на пол. А дату когда обсудим?              Карлайл поднимает стаканчик, выкидывая в мусорку. Руки не моет, значит на прикосновения рассчитывать не стоит. Жаль. Шарлотта закрывает глаза, надеясь заснуть или умереть. Сквозь черный занавес просачивается импульсами болезненный свет. Мысли выскакивают на дорогу, задавленные ее непризнанием. Он, наверное, бы ушел, но все-таки беспокоится, и поэтому не оставляет одну. Приятно. Тема для разговора перебегает в неположенном месте и вырывается изо рта.       — Ты бы нажал на рычаг?       — А ты уже на электрическом стуле? — шутит он.       — Проблема вагонетки, — о которой она прочитала в журнале когда-то давно.       — Ты о классической?       — А еще какие-то есть? — глаза внезапно не радуются свету. Из-за гашиша? Вроде уже отпустило.       — Вагон движется с большой скоростью по пути, к которому привязано пять человек, мы можем перевести стрелки, но тогда вагон поедет по другому маршруту и убьет одного человека.       — Так.       — Дальше веселье растет. Поезд также едет на пятерых, но мы стоим на мосту, а рядом с нами — толстяк, его можно столкнуть, и тогда поезд остановится.        — Пиздец, — Карлайл кивает.       — Есть еще несколько вариаций, у них разные авторы, как и у первых двух, а уровень фантастики нарастает.       — Так что бы ты выбрал? — Лотт поднимается и разворачивается к нему.       — Я бы ничего не стал делать, — выглядит так, будто о чем-то скорбит.       — Почему? Разве ты не рожден, чтобы спасать других? — с иронией.       — Обычно в этике позиция, из-за которой умирают пятеро, приписывается деонтологии, ее можно назвать этикой долга. То есть, ты должен в первую очередь оглядываться на правила, а не на последствия. Потому что правила ведут к меньшему злу. В сериале, кстати, который мы смотрели, — он говорил про «Доктора Хауса», — его должны были уволить при первом риске, не соответствующем профессиональной этике. Потому что массовый риск ведет к массовым летальным исходам. А в медицине, этика долга — это аксиома. Если бы все переключали рычаг, то в конечном счете результат был бы один — много убийц. Несостоятельная попытка подставить под сомнения необходимость правил. Но красивый мысленный эксперимент.       Лотт переваривала информацию. Добрый доктор где-то обманывал. Потому что правила он все же нарушал. И сейчас, и тогда, когда знакомы они были не очень хорошо. Исключение — это не следование правилам. Нужно было выгнать ее из больницы за нарушение устава. Противоречил же себе.       — Но ты не всем правилам следуешь.       — Да, — он улыбается искренне, и Лотт понимает, что говорить круче, чем целоваться, — поэтому я не согласен, что только этика долга может заставить не переключать рычаг. Меня больше заботит вопрос о том, что выбирая действие ты совершаешь убийство, собственноручно подписываешь договор. В ином случае, отдаешься судьбе, выбирая не причинять вред.       — Но разве бездействие — не преступление?       — Возможно, в некоторых случаях. Что бы ты сделала, если бы увидела, как грабят супермаркет?       — Ничего. Молилась бы, чтобы меня не пристрелили.       — И правильно бы сделала. Такие проблемы должны решать полицейские, а не хрупкие девушки. Никто здравомыслящий бы не посчитал твое бездействие преступлением.        — За хрупкую обидно. Подеремся? — нет, Карлайл не смеется, он натурально ржет. Не лопнул бы живот от такого. Шарлотте даже становится не по себе от этого красивого глубокого звука, наполняющего помещение. Вот теперь она чувствует, насколько неправильно им так общаться. Впервые.       И Лотт, как человек слова, поднимается на ноги, зачем-то хватая его за плечо. Подралась, блядь. Почему даже рубашка холодная? Почему кожа под ней не греет? А может, наоборот, у нее руки горячие? Скорее всего. Истерика доктора Каллена закончилась, и теперь смотрит с интересом, и у Лотт кожа становится гусиной. Какой-то неправильный интерес.       — Опять упадешь в обморок, будет плохо, — Шарлотта моргает несколько раз, не догоняя. Когда он встает и кладет руки на талию, поднимая, вопросов почти не остается. Да, драться с ним было бы бесполезно. Нет, это ладно, а что происходит? Рефлекторно обхватывает его ногами, а через пару секунд оказывается сидящей на неудобной тумбе, с которой обязательно бы соскользнула, если бы не была прижата Карлайлом.       А в обморок упасть хочется, и кислорода совершенно не хватает, несмотря на то, что они даже не целуются. Бедра приходится сомкнуть плотнее, чтобы быть уверенной в надежности положения. Глаза какие-то хищные, но подумать и подышать нормально Лотт не успевает, ее внимания требуют губы, вошедшие без приглашения. Пытается отвечать, и вроде даже получается, но при этом ощущает себя глиной, до невозможности податливой.       Карлайл перемещает руку со спины на бедро, обхватывая снизу и поднимая наверх. Шарлотте остается только тяжело дышать, когда контакт становится плотнее, и тело держится на месте исключительно на честном слове. А честное слово переходит к уху, прикусывая мочку. Удивительно теплое дыхание ласкает нежную кожу виска, завязывая в животе крепкий узел. И Лотт не знает, на что обращать внимание: на ладонь, плотно сжимающую ногу, или на губы, накрывшие шею, а может на странное давление в районе промежности. От осознания, почему чувствует последнее, больно закусывает губу.        Язык ласкает шею, переходит к ключицам и возвращается обратно. Стон срывается с губ, распаляя обоих. Она, не зная, куда деть руки, тянет доктора Каллена на себя за спину, сминая больничный халат. Ближе. Он забирается под ткань свитера, проходится пальцами по позвоночнику. Жалеет, что не погрел руки. Поднимается к лицу, давая возможность вести ей. Лотт проходится языком по зубам и даже так чувствует, что они блядски идеальные. Зарывается пальцами в волосы, случайно надавливая на затылок. Получается своеобразное перетягивание каната, где он тянет к себе, она — вниз, он — вверх, она, по законам физики — в падение. Хорошо, что один из них сильнее физики.       Припухшие губы не выдерживают, закономерно выпуская ничтожные дозы крови. И у Карлайла в ушах стучит от желания, но рано. Испытывая болезненное удовольствие, прикусывает, вызывая в сознании новые вспышки виноватого возбуждения. Шарлотта стонет в поцелуе, и эта музыка — лучшее, что он слышал. Да, какое там: «доказательств не жди». Не прошло и дня… Снова целует шею, опьяненный близостью пульсирующих вен. Глупые ласки, дразнящие, не приносящие разрядки.       — И как там с волнением? — отстраняется, чтобы прислонится к ее лбу своим.       — Заткнись, — Лотт наслаждается видом прикрытых век, и утягивает его в новый поцелуй, теперь с дерзко-открытыми глазами. Красивые ресницы.       Места для маневра тазом очень мало, но Шарлотта упертая. Не очень понятно, замечает ли Карлайл эти попытки, но пока не жалуется. Ей кажется, что намокла даже плотная джинсовая ткань, и напряжение такое, как при самых паршивых месячных. Но добрый доктор, видимо, человек жестокий. Его брюки на месте, и исчезать не собираются. Лотт хочет с этим помочь, но получает пустоту. Он, блядь, опустил ее на пол. А без него холодно и грустно. Пытается восстановить дыхание, и видит, как он моет блядские руки.       Кажется, что его ремень — красная запретная линия, посягательства на которую оказываются жестоко наказаны. Он правда так просто закончит?       — Извини, что замарала, — Лотт смотрит с ненавистью и не понимает, зачем он справляется с желанием. И что это вообще было? Нравилось же обоим. Теперь доказательства были.       — Замолчи, пожалуйста, — кидает деликатную ответку. А голос хриплый, и такой сладко-удушающий. Что за манера, отвлекать его внезапными вспышками непонятного сопротивления?       Карлайл снимает халат и подходит к ней, опять целуя, но уже обхватив лицо руками. Ну да, если не выглядит, как врач, значит не врач. Теперь уже стоят, и простора для действий больше. Только Лотт пошевелится не может, не зная, что дальше. Планом поделиться с ней не удосужились. Доктор больше не добрый. Ширинка как-то незаметно расстегивается сама, наверное, все-таки там были задействованы его руки. Джинсы летят вниз, и прохлада кабинета тут же становится горячей, когда ладонь накрывает промокшую ткань.       — Тебе будет удобно стоя? — шепчет на ухо, а пальцы стягивают белье, и ложатся на клитор.       — Не знаю, — выдыхает она, не совсем понимая, о чем он вообще спрашивает.       Он кивает, скорее для себя, и Лотт уже сидит на кушетке, в исполненной мечте. Карлайл пытается выбрать менее неловкую позу, что в такой обстановке затруднительно. В итоге отодвигает подлокотник, упираясь рукой на тот же, что поддерживает спину Лотт. Нависает, продолжая ласку. Влажные складки манят, но пока впускают в себя только пальцы. Шарлотта удивленно смотрит на него, обнаруживая, что ее пальцы внутри ощущались не так полноценно. Дурацкая биология. Новая волна жара проходит по телу, когда он начинает двигаться.       — Лотт, посмотри на меня, — и она смотрит, неловко краснея. А он даже не улыбается, какой-то чересчур серьезный и слишком идеальный для ситуации. Ему как, до сих пор нравится, или это очередное одолжение?        И земля правда уходит из-под ног, хотя Лотт даже не стоит. Заполненность пропадает, и средний с указательным оказываются в его рту, и теперь лицо не отстраненное, а вполне счастливое. Боже.       Затем возвращаются в нужное место, и Шарлотте больно держать зрительный контакт, но проигрывать не собираются. Что он только что сделал? Хлюпающие звуки умоляют закрыть глаза, но Карлайлу, видимо, нравится. Лотт сжимает кушетку, кажется, что без этого улетит куда-то в стену. Тепло превращается в жар, и она хнычет, умоляя о разрядке. Быстрее. Сознание моментами покидает тело, но до логичного завершения не доходит. Совершенно не то, что с собой. Блеск восхищения в его глазах добивает, и Лотт с негромким стоном окончательно теряет понимание пространства и времени.       Сознание вскоре возвращается, но как только она открывает глаза, начинается новый раунд пыток. Теперь Карлайл не опирается на руку, а ставит колено в нескольких дюймах от нее, и решает, что теперь время Лотт пробовать собственную смазку на вкус. Чувствительный клитор атакуют, и смотреть на Карлайла теперь не странно, ненадолго создается ощущение, будто она тут главная. Втягивает пальцы, облизывая подушечки, и зная, что это должно быть похоже на минет. Доктор Каллен работает в двух направлениях, двигаясь в ее рту и играя с нервами, желая довести до второго оргазма. И это происходит стремительно, пока прошлый раз еще не успел остыть.       И Лотт сначала волшебно, а потом непонятно и стыдно, потому что слезы без команды и предупреждения стекают по щекам. Сама не знает почему, но накрыло внезапно, вместе с разрядкой. Она вскакивает и натягивает одежду, пока он надевает халат, отвернувшись спиной. Типа перестал хотеть смутить. Блядь, какая дура, да что с ней не так?       Карлайл разворачивается и хмурится. С каких пор Шарлотте стало свойственно уходить? Подходит и притягивает к себе, поднимая за подбородок, отрезая пути к побегу.       — Что случилось? — вглядывается в слезы, стирая их. Из убедительных теорий есть только одна.       — Я не знаю, — пытается отвернуться, но возможности нет, — все хорошо, оно как-то само, — говорит, думая, что после этого второго раза не будет.       А Карлайл смеется, но тепло, не заставляя испытывать сомнения и гадать, не смеется ли он над ней. Целует в лоб, и заключает в объятия. Хорошо.       — Сильные нервные реакции могут сопровождаться массой побочных эффектов. Твоя реакция, знаешь, даже льстит.       И Лотта чувствует, как голову заполняет приятное тепло счастья, ватные ноги держаться только из-за него, а где-то внутри пульсирует приятное послевкусие. С ней все нормально. Он не расстроился, не ушел, ему вроде как понравилось. Хотя что? Логичное завершение получили не все. Но Карлайл молчит, поглаживая макушку, а значит временная пауза, хватило на сегодня потрясений.       — Прости пожалуйста, — говорит он, разрывая объятия. Лотт смотрит непонимающе. Думает, что сейчас скажет ерунду о том, что слишком рано, — я про шею.       Она подходит к зеркалу, и видит несколько бордовых синяков. Нет, это же не с ней происходит.       — Бывает трудно рассчитать силу, — он улыбается, практически не жалея. Главное, чтобы следующие разы не заканчивались его несдержанностью. Так случайно и прокусить кожу можно. Да и родители ее не поймут.       

«Если взорвётся черное солнце,

Всё в этой жизни перевернется,

Привычный мир никогда не вернется,

Он не вернется»

«Черное солнце», Би-2.

      Камеры в клинике были отключены ровно в одиннадцать вечера, охранник отправлен на обед, а некий человек выписался на день раньше, чем должен был. Риск, конечно. Освещение везде выставлено на минимум, будто включилось аварийное. Никто ничего не узнает.       Он шел по коридорам к выходу, думая, что этика долга недостаточно справедлива. Иногда честь важнее всего. Иногда меньшее зло ведет к благу. Карлайлу надоело делать вид, что он просто доктор, решающий проблемы звонками шерифу.       Внутри сражались две сущности — сына пастора и вампира. Жажду крови диктовало, по странной правильности, первое. Месть его до недавних пор не интересовала, а теперь почти единственная казалась желанной. Этот придурок сам виноват, что не понял намек. А намек был в стиле Шарлотты, то есть сказанный в лоб.       Послание Карлайл нашел в палате Лотт, находящейся на мрт. Не понятно, был ли понят стих, посвященный золотому дождю самой музой, но это и не важно. Главное, что он попал в нужные руки. И они выбрали путь ладони, превращающейся в кулак. Не ту музу выбрал Уайт, не ту.       Он оправдывал прошедший поступок тем, что Лотт слишком долго не получала желаемое, и поэтому упорно хотела вляпаться в неприятности. Пытался игнорировать наваждение, но если честно, даже при уступке терял он не много. Не самое симпатичное воспоминание можно будет заменить позднее, и лучше так, чем она будет дальше искать способы его раззадоривания. Действительно, придется вскрыть кому-то череп.       Ее жажда временно утолена, но Карлайл был уверен, что мисс Франклин ненасытна. И сейчас он думал, что если на одного мудака станет меньше его усилиями, то мир станет только лучше. Не Лотт, так найдет другую наивную девочку, и неизвестно, будет ли у нее кто-то, кто может защитить.       Уайт, уже возвращающийся в больницу, оглядывается по сторонам, удивленный сменой освещения. Карлайл проходит мимо, предлагает выйти, поговорить. Уайт улыбается и выходит с ним. Думает по тупости, что это реванш, а не избиение младенцев. Вопросов не задает, когда садятся в мерседес и Карлайл открывает бутылку виски, делая несколько больших глотков.       — Так ты все-таки решил заключить мир? — Уайт радостно лакает алкоголь, наверное, а плечо, наверное, все еще болит. И Карлайл блокирует двери и вдавливает газ. Треп все еще уверенный, будто они едут на свидание. Мерзость.       Карлайл даже фары не включает, а на спидометре сто шестьдесят. Чем быстрее он это сделает, тем раньше сможет помыть руки. А потом сможет заполнять отчеты. Да, ночь спланирована.       Сворачивает, лавируя между деревьями в подобии самоубийства. Адреналином теперь пахнет кровь жертвы, и Карлайл улыбается. Правильно зарезанный ягненок не увидит лезвия ножа, но предстоит свежевание шакала.       Останавливает автомобиль и не считает нужным контролировать скорость. За долю секунды обходит машину, вытаскивая Уайта за шкирку. Да, страх — это то, что он хотел.       — Даю минуту форы, а потом поиграем в догонялки, — доктор Каллен ухмыляется, считая в слух. А Уайт пятится, будто дьявола увидел. Где-то через десять ярдов разворачивается и начинает бежать. Надеется, что темнота на его стороне?       — Шестьдесят, — и несколько секунд хватает, чтобы приложить череп к дереву, раздавливая, как прыщик. Кровь окропляет лицо, перенося во времена языческих богов. Жертва уплачена. Он помолится за упокой души завтра.       И дурно пахнущая кровь возбуждает, перед глазами появляется прекрасный образ смущенных глаз. Заснеженный лес, к сожалению, к самоудовлетворению не располагает. А хотя? К черту.       — И за что ты его так? — подобие ангела сходит с небес, нарушая его одиночество, и обретая облик Эсми Каллен. Такая же прекрасная, как в день их последней встречи, но разве он мог ожидать другого?       — Хотел забрать то, что принадлежит мне, — ничего не могло удивить их после последнего разговора.        — И давно ты стал собственником? — у нее было достаточно времени, чтобы подумать над всем. И если бы он спросил сейчас, то, возможно, дала бы свое благословение, — Она того точно стоит? — но рациональное над чувственным не властно. И если понять она могла, то смирится — нет.        — Не знаю, — а минуту назад был уверен. Как он скучал по ее родному голосу.       Стоит в испорченном пальто, лицо в каплях крови, и улыбается каким-то своим мыслям. Эсми его совершенно не узнает. Но ей нравится, выглядит живым. Делает шаг навстречу, вставая в плотную и пробуя кровь с лица мужа на вкус.