Часть 9

      Маша потеряла счёт времени. Казалось, с тех пор, как за Бениславской закрылась дверь, прошла целая вечность, но стрелки часов на стене упрямо показывали — всего два часа. Два часа, которые девушка провела, не отходя от Есенина, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Может, вот сейчас — лёгкий скрип половиц, торопливые шаги, голос Галины. Но за дверью царила тишина.       Вдруг в груди что-то болезненно сжалось от одной только мысли:       «Что, если Галя не придёт?»       — Сергей Александрович? — пальцы дрожали, когда Маша провела ладонью по лбу поэта. Кожа под её прикосновением была обжигающе горячей, покрытой липким потом. — Вы меня слышите?       Он не отвечал. Полуоткрытые глаза Есенина смотрели сквозь неё, губы шептали что-то бессвязное. Капли пота скатывались по вискам, оставляя мокрые следы на подушке. Дыхание — частое, прерывистое, будто ему не хватало воздуха.       «Надо что-то делать».       Маша вскочила, не зажигая света — как наказывала Галя, — и почти бегом кинулась на кухню. Холодная вода в миске, полотенца, трясущиеся руки… Вернулась, хотела сменить повязку, но мужские пальцы впились в рану с такой силой, что она не смогла даже сдвинуть его руку.       — Серёжа… — голос девушки сорвался, и она сама не заметила, как по щекам потекли слёзы. — Пожалуйста, помогите мне, немножко.       Но он был далеко. Лихорадка окончательно помутила его сознание.       Маша замерла на мгновение, ощущая, как её собственные пальцы холодеют от страха. Она резко вдохнула, стиснула зубы и решительно направилась к кухне, её босые ноги бесшумно скользили по холодному полу. Кухня встретила беспорядком — недопитая чашка чая, забытая ложка, разбросанные салфетки. Маша лихорадочно принялась рыться в шкафчиках, её руки дрожали, когда она перебирала склянки и флаконы.       — Должно же быть что-то… что-нибудь… — шептала она, но аптечка Гали оказалась пустой, лишь несколько пузырьков с непонятными этикетками.       В отчаянии девушка опустилась на стул, и вдруг перед глазами всплыл образ бабушки. Яркий, как будто вчерашний — старческие руки, смачивающие тряпицу в тазике с уксусной водой, когда пятилетняя Маша сильно простыла и точно также лежала в бреду из-за высокой температурой.       «Это же просто!» — мысль ударила, как разряд тока. Маша вскочила, опрокинув стул, и бросилась к буфету, где Галя хранит уксус.       Её движения стали увереннее — миска, тёплая вода, несколько рюмок уксуса. Девушка окунула в раствор чистое полотенце и вернулась в комнату.       — Держитесь, Серёжа, — прошептала она, осторожно обтирая мокрой тканью его пылающее лицо, шею, и все части тела, к которым удалось получить доступ. Через некоторое время лицо Есенина исказилось гримасой, он вновь открыл глаза, правдо ненадолго, но затем, кажется, стал чуть спокойнее.       Маша закрыла глаза и глубоко вздохнула — теперь она знала, что делать.       Где-то через час Маша почувствовала, как её начало клонить в сон — веки налились свинцом, а в висках пульсировала тупая боль. Она едва успела подпереть подбородок дрожащей ладонью, когда оглушительный хлопок входной двери врезался в тишину. Сердце рванулось в горло, заставив её вскочить так резко, что перед глазами поплыли тёмные пятна.       — Галя! — хотела крикнуть она, но из пересохшего горла вырвался лишь хриплый шёпот.       Дверь в комнату распахнулась прежде, чем она сделала шаг. В проёме мелькнуло раскрасневшееся лицо Бениславской, а за её плечом — знакомые седые брови доктора Ивана Николаевича.       — Слава Богу! — Маша бросилась вперёд, споткнувшись о край ковра, и уткнулась лицом в пальто Гали, сохранившее ночную прохладу.       Тёплые руки обняли её, но девушка сразу почувствовала — в этом объятии не было привычной твёрдости. Пальцы Гали дрожали, цепляясь за её плечи, как за спасительную соломинку.       — Всё будет хорошо, — прошептала Бениславская, но её взгляд, полный немого ужаса, был прикован к Есенину.       Иван Николаевич уже склонился над кроватью своего пациента, доставая из потрёпанного саквояжа стетоскоп. Его движения были точными, выверенными — словно механизм часов, заведённый на спасение.       — Иван Николаевич… — голос Галины внезапно сорвался, став тонким, почти детским. — Он ведь будет…       Доктор резко поднял руку, прерывая её.       — Оставьте нас. Вы мешаете.       Галя замерла, будто вросла в пол. Маша увидела, как её пальцы впиваются в складки юбки, оставляя мокрые морщины на ткани.       — Пойдём, — тихо, но твёрдо сказала Маша, беря подругу за локоть. — Не глупи.       Бениславская сопротивлялась, как во сне, но позволила вывести себя на кухню.       Тесное помещение внезапно показалось огромным и пустым. Маша машинально принялась расхаживать от плиты к окну, считая шаги. В углу Галя с грохотом поставила на стол бутылку коньяка.       — Надо найти их, — проговорила Маша, сжимая кулаки. Ногти впились в ладони, но эта боль казалась такой далёкой. — Найти и привлечь.       — Сергею нужно будет уехать из Москвы на какое-то время, — перебила Галя. Её голос звучал плоским, лишённым эмоций. — В Константиново. К родителям. Ты поедешь вместе с ним.       Бениславская достала из кармана два билета, аккуратно положив на стол перед собой. Бумага была смята по краям — видно, Галя долго сжимала её в кулаке.       Маша застыла, ощущая, как пол уходит из-под ног.       — Я?       — Ты, — Галя резко опрокинула рюмку. Алкоголь стекал по подбородку, смешиваясь со слезами, которые она, казалось, даже не замечала.       — Но почему не ты? — вырвалось у Маши.       Бениславская медленно повернула к ней лицо. В глазах стояло такое отчаяние, что Маша инстинктивно отшатнулась.       — Потому что я должна остаться здесь и узнать, кто это сделал, — она произнесла это так тихо, что слова едва долетели. —А потом… потом я найду их. Если потребуется — пойду лично к Троцкому. Мне терять нечего.       Тень промелькнула за окном — то ли птица, то ли ветка. Лёгкий стук заставил обеих вздрогнуть.       Маша протянула руку к билетам. Бумага оказалась на удивление холодной, почти ледяной.       — Хорошо, — просто сказала она. — Я сделаю, как скажешь.       Тиканье часов заполнило комнату, сливаясь с их дыханием. За окном занимался рассвет, окрашивая их измождённые лица в бледно-розовые тона.       Больше никто не проронил ни слова.       И только через часа полтора на кухне появился Иван Николаевич, развеев возникшее напряжение.       Доктор застегнул свой потертый саквояж, бросая в урну грязные бинты и вату.       — Всё сделано как надо. Нагноение убрал, рана чистая. Но… — он вытер очки, собираясь с мыслями, — как только сможет ходить — сразу ко мне в больницу. Нужен полноценный осмотр.       Галя нервно сжала край стола.       — Я поговорю с ним, когда он очнётся. Но… — её голос дрогнул, — но вы же понимаете, это могло быть не случайно. Он не станет обращаться официально.       Иван Николаевич замер на секунду, потом кивнул — коротко, без лишних вопросов.       — Тогда я загляну завтра сам. Осмотрю ещё раз. — Он достал из кармана несколько пузырьков, расставил их на столе. — Морфий — если будет сильно болеть. Йод — для швов. И пусть пьёт много воды.       Сердечно поблагодарив доктора, Галя проводила его, после вернулась в комнату, где спал Сергей.       — Галя, ты еле на ногах стоишь, — Маша мягко, но настойчиво взяла подругу за плечи. — Поспи хоть пару часов. Я посижу с ним, а потом тебя разбужу.       Бениславская хотела возразить, но тело её предательски дрогнуло от усталости.       — Только… только если температура поднимется…       — Я сразу тебя позову. Иди.       Едва держась на ногах от усталости, Галя всё же ушла в соседнюю комнату.       Вернувшись к постели Есенина, Маша поправила одеяло. Солнечный свет скользил по осунувшемуся лицу Есенина.       — Дурак, — беззлобно прошептала Маша, меняя компресс. — Почему столько неприятностей и все— на твою голову?       Вдруг пальцы Сергея сжались вокруг её запястье       — Маш… — голос Сергея был хриплым, едва слышным. Глаза оставались закрытыми, веки подрагивали. — Лю… люблю тебя…       Сердце её бешено застучало.       — Это морфий говорит, а не вы, — резко ответила она, но не стала выдергивать руку.       Есенин слабо улыбнулся, не открывая глаз, и снова провалился в забытьё. Его пальцы постепенно разжались.       Маша застыла, прислушиваясь к его дыханию.       «Это бред. Это лекарства. Это ничего не значит», — твердила она себе.       Но почему-то её ладонь всё ещё лежала поверх его — осторожно, как будто боялась разбудить.       За окном шумел новый день, а в комнате стояла тишина, нарушаемая только неровным дыханием больного. Маша не заметила, как ее собственные веки начали слипаться. Склонив голову на спинку кресла, она наконец позволила себе то, что никогда не позволила бы при других — нежно провела пальцами по его горячему лбу, смахнув непокорную прядь.       — Выживи, — прошептала в тишину. — Просто выживи.

***

      Четыре дня.       Четыре бесконечных дня, наполненных запахом лекарств и тревожным шепотом за дверью. Есенин сидел на кровати, прикрыв глаза. Его пальцы беспокойно барабанили по одеялу, выстукивая какой-то безумный ритм, пока врач делал перевязку.       — Рана затягивается хорошо, — бормотал Иван Николаевич, аккуратно пропитывая марлю желтоватой жидкостью. — В дороге главное — следить, чтобы грязь не попала. И вот это…       Он протянул Маше маленький пузырек с темным стеклом.       — Если будет сильно болеть — не больше двадцати капель. Запивать крепким чаем.       Галя стояла у окна, кутаясь в потертый плед. Ее тень на стене казалась неестественно хрупкой. Маша поймала себя на мысли, что за эти дни подруга словно растворилась в тревоге, стала полупрозрачной.       И как съедала Бениславскую тревога, когда на вокзале в назначенный день она провожала Сергея и Машу в Константиново.       — Пиши, как доедете, — цеплялась Галя за Машину руку. Сергея уговаривать было бесполезно — едва встав на ноги, он уже приложился к бутылке. На перрон немного выжившим, в шумной компании цыган, подняв на уши всю станционную милицию.       — Не переживай так, — Маша поправила Гале шаль, чувствуя, как та дрожит под пальцами. — Две недели — и мы вернёмся.       Она покосилась на Есенина. Тот, раскачиваясь, пытался сплясать «Барыню», под одобрительные крики и прищёлкивания цыган.       — Отдых предстоит весёлый, — фыркнула Маша. — Особенно если он будет так следить за своей безопасностью.       Галя вдруг притянула её в объятия — резко, до боли.       — Там… там красиво, — прошептала Галя, но голос сорвался на полуслове.       Гудок паровоза разрезал воздух. Сергей, едва не падая, подхватил чемоданы и заковылял к вагону, даже не обернувшись. Не попрощавшись. Не обняв Галю, которая ждала этого четыре дня.       Маша сделала шаг к поезду — и вдруг внутри что-то сжалось, как пружина. Она обернулась. Галя стояла неподвижно, только пальцы судорожно сминали воротничек платья. Когда состав тронулся, Маша прильнула к холодному стеклу. Фигура на перроне уменьшалась, но не уходила. Даже когда исчез последний клуб пара. Даже когда станция скрылась из виду.       «Почему ей так больно?» — думала Маша, чувствуя странную тяжесть в груди. Ведь это же она, Маша. Та самая, которой можно доверять…       А по вагону уже разносился пьяный хохот Сергея и цыганские напевы.       А Маша и не знала, что Бениславская слышала то тихое признание Сергея, а если бы знала, поняла, почему той особо больно отпускать их вместе.

***

      Поезд мерно покачивался на стыках рельсов, заполняя купе ритмичным стуком колес. Сергей, полулежа на своем сиденье, прикрыл глаза, делая вид, что дремлет, но сквозь прищуренные веки внимательно наблюдал за Машей. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь занавеску, играли на складках ее платья, выхватывая из полумрака острые коленки, плотно сжатые вместе. Он отметил про себя, как изящно они выглядят — не тощие, но и не полные, именно такие, какие нравятся ему. Кожа на них гладкая, слегка блестящая, и он представил, какая она на ощупь — теплая, вероятно, с едва заметными мурашками, если провести ладонью.       Когда Маша перевернула страницу книги, Сергей невольно проследил за движением ее пальцев — длинных, тонких. Он вдруг вспомнил, как этими руками она меняла ему повязки — уверенно, но бережно, стараясь не причинить боли. В тот момент он даже затаил дыхание, боясь спугнуть это нежное прикосновение.       Внезапно Маша засмеялась над чем-то в книге — коротко, искренне, всем телом. Сергей невольно улыбнулся в ответ, наблюдая, как смех заставляет ее плечи подрагивать, а грудь вздыматься. Его взгляд скользнул по ее шее, где пульсировала жилка. Кожа там казалась особенно нежной, почти прозрачной на свету. Он представил, как прикасается губами к этому месту. Мысль заставила его сердце биться чаще.       — Сергей Александрович? Вам нехорошо? — ее голос вывел его из задумчивости.       — Все нормально, — бросил он, нарочито резко поворачиваясь к окну.       Но она уже заметила его взгляд. Видела, как он разглядывал ее. И теперь, наверняка, внутренне посмеивалась над пьяным поэтом, который тает, как мальчишка перед ней.       — Ладно, — услышал он ее вздох. — Скажете, если что.       Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Сергей стиснул зубы.       — Вы любите Ганина? — выпалил он внезапно, даже для себя самого.       Маша подняла на него широкие глаза.       — Что, простите?       — Что между вами? — Есенин наклонился вперед, впиваясь в нее взглядом. — У вас роман?       Она побледнела.       — Это вам Алексей сказал?       — Отвечайте! — он хлопнул ладонью по столу.       — А если это вас не касается?       Раздраженно клацнув зубами, Сергей громко захлопнул блокнот, что всё это время лежал у него на коленях. Маша даже дернулась от неожиданности, но глаз на мужчину не подняла, стараясь сохранить маску безразличия к происходящему. Есенин нервно прошелся туда-сюда по купе, и не дождавшись более никакой реакции или слов от своей попутчицы, выскочил в коридор вагона, нарочно громко захлопнув за собой дверь.       Когда шаги Сергея затихли в коридоре, Маша швырнула книгу на сиденье, где минуту назад сидел поэт. Книга ударилась об спинку, страницы беспомощно захлопали. Она сжала виски пальцами, чувствуя, как в груди поднимается волна отчаяния — горячая, горькая, знакомая.       «Опять… Опять всё повторяется», — билось в висках.       Дверь купе резко распахнулась. Прежде чем девушка успела поднять голову, Сергей ворвался внутрь, глаза его горели темным огнём.       — Ты права, это меня не касается, — прошипел он, шагая вперёд. — Но вот что касается…       Он схватил её за плечи, прижал к стене вагона. Деревянная обшивка вдавилась в лопатки, холодок пробежал по спине. Маша ахнула, успев лишь прошептать:       — Сергей, не надо…       Но его губы уже нашли её — жёстко, почти грубо, без прелюдий. Она замерла, пальцы непроизвольно впились в его рубашку, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли удержаться.       Тело предательски ответило теплом.       Он пах табаком и дорожной пылью, губы были обветренные, но тёплые. Она не целовалась так давно — с тех пор, как Кирилл…       Нет, не сейчас, не вспоминать.       Сергей почувствовал её мгновенную слабость, прижался сильнее, рука скользнула в её волосы. Но когда язык его коснулся её губ, Маша резко дёрнулась, отворачиваясь.       — Хватит!       Он отстранился сразу, будто обжёгся. Глаза, ещё секунду назад мутные от желания, прояснились.       — Етит твою… — он провёл ладонью по лицу, отступил на шаг. — Прости.       Маша прижала пальцы к своим губам — они горели, пульсировали, будто обожжённые. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно даже сквозь стук колёс.       Сергей не пытался оправдаться. Он рухнул на сиденье, уставившись в окно. Остаток пути они молчали — она, сжимая в руках книгу, он — куря одну папиросу за другой, пока пепельница не переполнилась окурками.

***

      Знойное июльское солнце било в глаза, когда они вышли на пыльную станционную площадь. Деревянный вокзал, выкрашенный когда-то в голубой цвет, теперь поблек под палящими лучами. Воздух дрожал от жары, наполненный запахами нагретого дерева и свежескошенной травы.       Сергей первым спрыгнул с подножки вагона, смахнув со лба капли пота.       — Подождите в тени, — кивнул он Маше, оставляя её с чемоданами у вокзальной стены. — Раздобуду подводу.       Маша присела на чемодан, смахивая с лица назойливых мух. Вокруг сновали мужчины в холщовых рубахах, женщины с корзинами, ребятня, выпрашивающая у редких пассажиров гроши. Где-то вдалеке перекликались петухи. Девушка наблюдала, как Сергей заговорил с несколькими мужчинами. Через минуту его жесты стали оживлёнными — он нашёл кого-то.       Из толпы вышел сухощавый мужик в соломенной шляпе, с морщинистым лицом. Они о чём-то поговорили, затем оба скрылись за поворотом. Минут через десять Сергей вернулся, довольный собой, с легкой усмешкой в уголках губ.       — Везет нам, — сказал он, подхватывая чемоданы. — Почтальон, как раз едет в Константиново. Возьмет нас за три рубля.       За станцией, у покосившегося сарая, их ждала телега с высокой копной сена. Рядом стояла рыжая кобыла, лениво отмахиваясь хвостом от оводов. Рядом топтался мужчина — лет пятидесяти, с рыжей бородой и хитроватыми глазками.       — Садись, красавица, — усмехнулся он, показывая жёлтые зубы. — До деревни рукой подать, коли дождь не зарядит.       Сергей удивительно легко вскочил на телегу и протянул руку Маше. Его ладонь была шершавой и тёплой. Когда она устроилась на сене, пришлось сесть вплотную — места хватало ровно на двоих.       — Ну, трогаем! — хлопнул Сергей по плечу возницы, и телега дёрнулась с места.       Кобыла фыркнула, зазвенели колокольчики под дугой. Маша невольно схватилась за край телеги, когда их выбросило на ухабистую просёлочную дорогу. Пыль стояла столбом, оседая на одежде.       — Держитесь, Маша, — усмехнулся Сергей, и его рука легла на её плечо, чтобы удержать от падения.       Телега медленно поднималась в гору, скрипя колесами по раскаленной дороге. Маша, сидя на душистом сене, украдкой наблюдала за Есениным. Его лицо, обычно такое насмешливое, теперь казалось совершенно другим — мягким, почти детским. Он сидел так близко, что её бедро ощущало его тепло сквозь слои одежды. После того поцелуя в поезде она не могла смотреть на него без дрожи — каждый его жест, каждое случайное прикосновение отзывалось горячим стыдом где-то глубоко внутри.       «Почему он тогда… зачем?»       Сергей вдруг резко дернул возницу за рукав:       — Стой, Степан! Здесь же поворот к озеру был!       Его рука невольно сжала её колено — будто ища опору. Маша замерла, кожа под его пальцами вспыхнула. Он, казалось, тоже это почувствовал, но не убрал ладонь. Только слегка провёл большим пальцем по складке её платья — едва заметно, будто случайно.       Мужик хмыкнул:       — Так заросло. Теперь тут пастбище.       Сергей вскочил на ноги, не обращая внимания на качающуюся телегу. Его глаза широко раскрылись, когда он увидел вместо знакомого лесного поворота ровное поле.       — Здесь же… — его голос дрогнул, — здесь у нас с сёстрами место наше…       Маша видела, как его пальцы непроизвольно сжались, будто пытаясь ухватиться за исчезнувшее прошлое. Она редко видела его таким — уязвимым, настоящим. Без маски хулигана и скандалиста.       Когда телега въехала в березовую аллею, Сергей вдруг засмеялся — звонко, по-мальчишески:       — Господи, да это же наша березовая! Тут каждая… — он протянул руку, ловя на лету листок, — тут я в двенадцать лет едва не убился, слетев с ветки.       Маша заметила, как его глаза блестят влажным блеском, когда они проезжали мимо полуразрушенной часовенки:       — Здесь с Райх венчались. По глупости. — Он вдруг обернулся к Маше. Почему-то пожалел, что завёл речь про бывшую жену. — Тогда думалось, что это навсегда.       Она только мягко улыбалась, глядя, как этот взрослый мужчина превращается в восторженного мальчишку.       Когда вдали показались первые избы Константиново, Сергей замер.       — Церковь… — прошептал он. — Колокола уже сняли.       Маша видела, как его горло содрогнулось, когда они проезжали мимо небольшого домишка с заколоченными окнами:       — Здесь… бабка моя жила, — голос его стал тихим, хриплым. — Ждала, что приеду. Не дождалась. Померла пять лет назад.       Есенин провел ладонью по лицу, смахивая неожиданную влагу. Маша инстинктивно протянула руку, но остановилась, не решаясь нарушить этот момент.       — Ничего не узнаю и всё узнаю сразу, — сказал Сергей, и в его голосе звучала странная смесь боли и радости. — Как во сне.       Телега въезжала на деревенскую площадь. Сергей вдруг схватил Машу за руку, сжимая так сильно, что стало больно:       — Смотрите! Вон тот дуб! — он указывал на огромное дерево у пруда. — Я под ним первые стихи писал.       Его глаза метались от дома к дому, словно боясь что-то упустить. Маша молча наблюдала, как этот московский гуляка постепенно сбрасывает с себя все напускное, становясь тем самым деревенским пареньком Сережей, который когда-то бегал босиком по этим пыльным улицам.       Когда телега остановилась у дома, Сергей спрыгнул первым и механически протянул ей руки, чтобы помочь слезть. Его пальцы сомкнулись на её талии — крепко, до сладкой боли. На мгновение его взгляд упал на её губы, и она увидела в его глазах тот же огонь, что горел в них перед тем поцелуем.       — Домой, — прошептал Сергей, но сейчас это слово звучало двусмысленно.       Когда скрипучие ворота распахнулись, на крыльцо высыпала вся немногочисленная семья Есениных. Первой выбежала шестнадцатилетняя Саша — стройная, в цветастом ситцевом платье.       — Сережа! — завопила она во весь голос и буквально повисла на брате, обвив его шею тонкими ручками. — А я тебя вчера во сне видела!       Сергей рассмеялся, подхватив сестренку на руки, как маленькую, хотя той уже шестнадцать. Маша невольно улыбнулась, глядя на эту сцену — такого простого, домашнего Сергея она еще не видела. Из дома вышел высокий мужчина с аккуратной седой бородкой — Александр Никитич. Его добрые глаза сразу же привлекли внимание. Он двигался удивительно плавно и изящно для деревенского жителя, и когда обнял сына, Маша заметила его тонкие, почти аристократические пальцы — нехарактерные для крестьянина.       — Наконец-то, сынок, — проговорил он, и в его голосе звучала неподдельная нежность. — Уж думали, совсем забыл дорогу.       За его спиной возникла тень — невысокая, плотная женщина с жестким взглядом. Татьяна Фёдоровна стояла, скрестив руки на груди, и оценивающе разглядывала приезжих. Её губы были плотно сжаты, будто зашитые нитками.       Сергей, не выпуская из объятий смеющуюся Сашу, вдруг небрежно кивнул в сторону Маши:       — Это Маша. Моя жена.       Маша почувствовала, как кровь отливает от лица. Она широко раскрыла глаза, глядя на Сергея, но тот упорно избегал её взгляда, обнимая сестру.       Татьяна Фёдоровна первая нарушила молчание. Она фыркнула, глядя на Машу с явным неодобрением:       — И какая по счёту, сынок? Надолго ли?       Александр Никитич поспешно перехватил ситуацию:       — Татьяна, ну что за вопросы с порога! — мягко пожурил он жену и любезно протянул Маше руку. — Милости просим в наш дом, милая. С дороги-то устали, наверное.       Маша подала ему руку, всё ещё не в силах произнести ни слова. В голове стучало: «Жена? Как он посмел?!» Но перед этими людьми она не могла выяснять отношения.       Саша выскользнула из объятий брата и с любопытством округлившимися глазами подбежала к Маше:       — Значит, ты мне теперь сестрица? — спросила она с такой искренней радостью, что у Маши ёкнуло сердце. — Здорово!       — Сашка, дай человеку войти сначала, — с улыбкой сказал Александр Никитич и жестом пригласил всех в дом. — Самовар уже кипит, и пироги с капустой только из печи.       Татьяна Фёдоровна молча развернулась и пошла в дом первой, громко хлопая дверями. Сергей наконец посмотрел на Машу — в его глазах читалось и извинение, и какое-то озорное ожидание её реакции.       — Потом объясню, — он тихо прошептал.       Маша сжала кулаки, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. Но перед добродушным Александром Никитичем и восторженной Сашей она лишь глубоко вздохнула и кивнула.       — Спасибо за гостеприимство, — выдавила она, переступая порог дома, где теперь, по всем понятиям, была «молодой хозяйкой».       Запах свежеиспечённого хлеба, горячего масла и сушёных трав ударил в нос. Дом был просторным, чистым, с выбеленными стенами и выскобленным до желтизны полом. На столе уже дымился самовар, а вокруг него теснились тарелки с солёными огурцами, грибами, деревенской колбасой.       — Садись, дочка, — сказал Александр Никитич, усаживая Машу на почётное место под образами. — Как же Сережа-то наш умудрился такую красавицу заполучить, а? Не молода-то она для тебя?       Татьяна Фёдоровна громко поставила на стол чугунок со щами.       — Рассказывай, сынок, — бросила она через плечо, — как долго на этот раз? До первых холодов или до первого скандала?       Сергей лишь рассмеялся, наливая отцу и себе по стопке домашней настойки. Маша сидела, опустив глаза, чувствуя себя в ловушке этого странного спектакля, где она неожиданно получила главную роль.       Сергей небрежно обнял её за плечи, и его большой палец начал медленно водить по её руке — сквозь тонкую ткань платья это было почти невыносимо. Она пыталась не дрожать, но тело предательски откликалось на каждый такой жест.       — Ну что, жена, — громко сказал он, а губы при этом почти коснулись её виска, — как тебе моя родина?       Она чувствовала, как его дыхание обжигает кожу. В голове тут же всплыло: его губы, его язык, его руки, сжимающие её так, будто он хотел сломать. И самое ужасное — как ей этого снова захотелось.       Александр Никитич улыбался, наблюдая за ними с доброй усмешкой. Даже Саша, сидевшая напротив, забавно поджала губы, словно пытаясь сдержать восторг. Только Татьяна Фёдоровна не разделяла всеобщего умиления. Она поставила перед Машей миску с дымящимися щами и холодно спросила:       — А свадьба-то когда была? Ты ж развелся только.       Сергей лениво потянулся за хлебом, не убирая руку с плеча Маши.       — В Москве расписались, тихо, без шума.       Маша чуть не поперхнулась ложкой щей. «Какой наглый лжец!» — пронеслось в голове. Но она лишь прикусила губу и кивнула, делая вид, что занята едой.       Сергей, чувствуя её напряжение, вдруг наклонился ближе, будто чтобы поправить её платок на ее плечах, что защищал ее шею и плечи от палящего солнца, пока добирались до деревни.       — Держись, Маша. Вечером во всём разберёмся, — шепнул прямо в ухо.       Его дыхание обожгло кожу, от неожиданности она вздрогнула. Но для семьи это выглядело так мило — «молодые шепчутся за столом». Саша даже хихикнула смущённо.       Маша покраснела — теперь уже по-настоящему. От злости, от неловкости, от того, что попала в эту дурацкую ловушку. Но она лишь опустила глаза и улыбнулась снова.       — Ну посмотрим, как долго эта продержится, — хмыкнула Татьяна Фёдоровна.       И налила Маше ещё щей — будто проверяя, сколько та ещё выдержит. Ложка в руке Маши дрожала, едва не звякнув о край тарелки.       «Это месть, — стучало у нее в висках. — он делает это назло, за тот разговор в поезде. За Ганина».       Маша украдкой взглянула на Сергея. Он сейчас так естественно улыбался отцу — никто бы не догадался, что это спектакль и его рука на ее плече казалась такой естественной.       «Какой хитрый, — с горечью думала Маша, чувствуя, как его пальцы слегка сжимают ее руку, когда он передавал ей хлеб, — нарочно играет в любящего мужа, зная, что я не посмею спорить перед его семьей».       — Машенька, ты совсем не ешь, — вдруг сказал Сергей с поддельной заботой, подкладывая ей еще пирога. Его глаза блестели ехидным торжеством.       — Спасибо, милый, — Маша насильно разжала зубы и улыбнулась.       «Милый», — мысленно передразнила она. Ей хотелось вылить на него этот горячий суп, крикнуть всем, что это ложь. Но не перед родителями. Она не могла расстраивать родителей.       — А как вы познакомились? — вдруг спросила Саша, подперев кулачками подбородок.       Сергей лукаво подмигнул:       — О, это очень длинная история…       Маша резко кашлянула, перебивая его:       — В больнице. Я работала медсестрой, когда Сергей … когда ему требовался уход. — Она намеренно сделала акцент на последнем слове, бросая Сергею взгляд, полный невысказанных претензий.       Но он только рассмеялся и обнял ее крепче:       — Да, выхаживала меня, бедного. Так выхаживала, что я без памяти влюбился и женился.       Смех за столом. Только Татьяна Фёдоровна хмуро наблюдала за ними, будто видела всю эту игру насквозь. Маша чувствовала, как от злости у нее горит лицо.       Когда Маша всё же вышла перевести дух, Есенин последовал за ней.       — Ну что, жена, — его голос был низким, хриплым. Он стоял слишком близко, и Маша почувствовала, как спина сама прогибается назад, будто тело помнило его прикосновения. — Как тебе мои родные?       Маша резко обернулась, больше не в силах сдерживаться:       — Вы совсем с ума сошли?! Какая еще жена?! Это что, месть за мой отказ?       Но вместо ожидаемой насмешки, лицо Сергея вдруг стало серьезным. Он шагнул ближе, загораживая ее от двери в дом.       — Если бы я хотел отомстить, — тихо сказал он, — я бы выбрал другой способ. А это… — он махнул рукой в сторону дома, — это необходимость. Здесь, в деревне, незамужняя девушка со мной под одной крышей — скандал и позор для моих родителей. А так вы спокойно проживете себе две недели. Без насмешек и неудобных вопросов.       Маша открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент скрипнула дверь. На пороге стояла Саша с подносом.       — Мама прислала вам медовых пряников, — смущенно сказала она.       — Спасибо, сестренка! — Сергей тут же снова надел веселую маску, принимая поднос.       Когда Саша ушла, Маша прошептала:       — Я вам этого не прощу.       — Просто потерпите, пожалуйста, — Сергей неожиданно мягко провел пальцем по пылающей щеке девушки, — для вашего же блага.       И самое страшное было то, что в его глазах сейчас не было ни капли насмешки. Только какое-то странное…

***

      Солнце клонилось к закату, когда Татьяна Фёдоровна велела накрывать стол прямо во дворе. Маша, стоя у окна, наблюдала, как соседи один за одним заполняют двор, усаживаясь са длинным столом — мужики в чистых рубахах, женщины в пестрых платках, ребятня, снующая между взрослых ног.       «Галя… прости…за эту игру…за всё » — шептала она про себя, глядя, как Сергей с хохотом обнимает какого-то бородача. В груди клокотало странное чувство — вина перед подругой смешивалась с чем-то тёплым и запретным. Как она могла согласиться на эту поездку? Как позволила втянуть себя в этот фарс?       Стол ломился от еды: дымящиеся щи в глиняных горшках, жареный гусь, пироги с вишней и капустой. Гармонист, краснолицый дед Федор, залихватски растянул меха, и по двору поплыла музыка.       — Эх, Серега, да ты счастливчик! — гармонист подмигнул, указывая головой на Машу. — Супружницу-то какую привёз — чисто царевна.       Гул одобрения прокатился по столу. Маша почувствовала, как по спине побежали мурашки.       — И впрямь красавица, — крякнул сосед, облизывая губы. — Небось, в городе таких разбирают в момент.       Сергей громко рассмеялся и обнял её за плечи.       — Да уж, — крикнул он, поднимая стакан. — Не жену привёз — сокровище!       Маша почувствовала, как по спине побежали мурашки. Его рука, тяжелая и горячая, словно прижигала кожу сквозь тонкую ткань платья.       — А молодая-то, видать, не промах, — сказала старуха Акулина, что сидела рядом с Машей и долго сверлила её взглядом. — Гляньте, груди-то какие — как арбузы!       Маша закашлялась, подавившись вином. Её лицо пылало от стыда, но больше всего её поражало, что старуха произнесла это с невозмутимым видом, словно обсуждала погоду. За столом прошлась волна хохота, но никто даже не попытался остановить разговор. В привычном Маше кругу подобные намёки считались верхом неприличия, но здесь, судя по всеобщему оживлению, это было в порядке вещей. Даже старухи, сидевшие в стороне, лишь одобрительно кивали, не проявляя ни малейшего смущения.       — Тётка Акуля, ты б лучше свой язык за вином держала, — наконец гаркнул кто-то из гостей, видимо, рассмотрев смущение девушки. — Чего девку в краску вгоняешь?       — Чего краснеть-то? — старуха в самом деле не считала, что есть в её словах что-то оскорбительное или неуместное. — Девица она, что-ли? Мужика в постели ещё не видывала?       Сергей медленно поднялся, слегка пошатываясь.       — Эх, тётя Акуля, — засмеялся он, но в его смехе прозвучала стальная нотка, — давай прекращай Машеньку мою обсуждать.       Сергей обнял Машу за плечи, притягивая к себе, и продолжал тем же добродушным тоном, но так, что слышали все:       — Она у меня деликатная. Не привыкла, чтобы про неё этак вслух. Двайте уж лучше про мои грехи похабные песни петь — я хоть привычный.       Гости засмеялись, напряжение сразу спало. Сергей подмигнул Маше, явно довольный собой, и громко объявил:       — А теперь, земляки, давайте за мою красавицу-жену выпьем! Чтобы все её в деревне любили и уважали, как я её люблю и уважаю!       Он чокнулся со всеми подряд, специально начиная со старухи Акулины, чем окончательно разрядил обстановку. Гармонист снова заиграл, праздник продолжился, но теперь мужики поглядывали на Машу с новым уважением, а бабы перешептывались — видно было, что Сергею удалось, не обидев никого, дать понять: его «жена» не предмет для пересудов.       Маша, всё ещё красная, шепнула:       — Спасибо.       Сергей, уже снова подвыпивший и весёлый, тем не менее ответил вполне трезво:       — Не за что, Машенька. Ты не слушай их. Деревенские простые.       Гуляния в честь именитого земляка продлились до поздней ночи.

***

      Сергей сидел на краю кровати, расстёгивая рубаху для перевязки. Его пальцы скользили по пуговицам медленно — слишком медленно. Маша чувствовала, как растёт между ними напряжение.       — Держите, — она протянула Есенину марлю, стараясь не касаться его. Но он намеренно поймал её пальцы и задержал их на секунду дольше, чем нужно.       — Спасибо, — прошептал он, и в его глазах было что-то опасное.       Она резко дёрнула руку, но поздно — тело уже вспомнило всё. И самое страшное: он это видел.       Сергей прижал марлю к коже, слегка поморщившись. Маша принялась обматывать бинт вокруг его торса, движения её были чёткими, профессиональными — но без лишней нежности.       — Прости за сегодня, — тихо проговорил Сергей.       Маша не ответила, лишь туже затянула повязку.       — Мать у меня… — он замолчал, будто подбирал слова. — Она железная. Всю жизнь держала дом в кулаке. Отец — человек мягкий, а она… Она одна нас тянула.       Маша завязала бинт, резко оторвав лишнее.       — И поэтому вы соврали ей про наш «брак»?       Сергей медленно застёгивал рубаху.       — Нет. Потому что по-другому здесь нельзя. Ты не знаешь, как в деревне говорят про девку, которая живёт в доме с чужим мужчиной.       Он поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни страха, ни вины — только твёрдая уверенность.       — Я не испугался её, Маша. Я просто знаю, как с ней говорить. Если б я привёз тебя просто «знакомой» — завтра вся деревня бы гудела. А так… — он развёл руками, — сама же слышала, что здесь обсуждают.       Маша сложила бинты, избегая его глаз.       — Вы могли предупредить, Сергей Александрович.       — А вы бы согласились?       Она промолчала.       Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом густела деревенская тьма, только где-то вдалеке мерцал огонёк.       — Я не ребёнок, чтобы бояться маменькиных розог. Но я уважаю её. И её правила. Здесь они — закон.       Он обернулся.       — Две недели — и мы уедем. А пока… — он кивнул на узкую кровать, — спишь ты. Я — на полу.       Маша взглянула на грубо сколоченные доски, на тонкий половик.       — У вас рана, — буркнула она. — Не могу же я…       — Можешь, — перебил он. — Потому что я так сказал.       И в его голосе впервые за вечер прозвучало то самое, что заставило языкастую Акулину замолчать — не юношеская дерзость, а мужская уверенность.       Маша медленно кивнула.       — Ладно. Но только на две недели.       Сергей усмехнулся. Маша в последний раз поправила бинт на его боку.       — Готово, — прошептала она, выпрямляясь.       Шелковая лента-завязка на плече неожиданно соскользнула, обнажив тонкую ключицу. Маша торопливо потянулась поправить, но Сергей перехватил её запястье.       Тепло его пальцев обожгло кожу.       Сергей не сказал ни слова. Просто поднес её руку к губам и прижал к ним поцелуй — мягкий, почти благодарный. Потом другой — на внутреннюю сторону запястья, где пульс бился учащенно, предательски выдавая её.       Маша замерла.       Есенин наклонился вперед, лбом уперся в её живот. Горячее дыхание проходило сквозь тонкую ткань рубашки, заставляя мурашки бежать по коже. Его ладони скользнули по её бёдрам, медленно, будто запоминая каждую округлость, каждую дрожь, которую вызывали его прикосновения.       — Сергей… — её голос звучал хрипло, почти чужим.       Он поднял голову, глаза в полумраке казались почти черными.       — Ты дрожишь, — прошептал Есенин, и его губы снова коснулись её живота.       Маша коснулась ладонями его плеч, пальцы смяли рубашку — жар дыхания ощущался через тонкий шелк. На животе и ниже. Девушка шумно втянула носом воздух, прикрыв глаза. Мурашки побежали ниже, туда, где уже ныло, где пульсировало.       Она захотела забыться.       Забыть про Галины слёзы, про стыд, про всё — чтобы только он не останавливался. Тело жаждало мужских прикосновений.       Вот губы его снова на её животе, пальцы скользят по голым ногам, скользят под рубашку, сминая её, касаются кожи бедер…       И вдруг перед глазами Маши возникает образ: Галя. Её слезы, её слова: «Он для меня всё»       Как удар.       — Нет. — Маша отстранилась так резко, что Сергей на мгновение замер, руки всё ещё полураскрыты, будто продолжая обнимать пустоту.       Тишина.       — Я не могу, — выдохнула она, отступая к стене. — Простите, но не могу.       Сергей медленно опустил руки. Не стал спорить, не стал уговаривать. Просто кивнул — один раз, коротко.       — Ладно.       Он встал, поправил рубаху.       — Я всё равно на полу. Спите.       И погасил лампу, оставив её одну в темноте — с дрожащими руками, с кожей, всё ещё горящей от его прикосновений, и с мыслями, которые кричали громче, чем стыд: «А если бы не остановилась?»       Но ответа не было. Только скрип половиц, когда Сергей укладывался у порога, и далёкий крик совы за окном — как эхо её собственного невысказанного желания.