Чёрная звезда

      Звезда… жёлтая, тусклая, закрытая облаками, как тёмной полупрозрачной пеленой. Диск её висел высоко в небе, был до смешного мал, но Нина глядела на него с восхищением и страхом столь похожим на тот, с каким смотрела на провал вечно пустого и чёрного неба в Городе. Деламайн — она обернулась поглядеть на его реакцию, — побледнел лицом, приоткрыл рот, но глаза его сияли. Живые, подвижные глаза человека, не сломавшегося под натиском Проклятия.       Нина, ощутив что-то колющее в груди, отвернулась. Диск наверху вновь привлёк её внимание — и когда первичные эмоции ушли, она поняла, что на самом деле почти ничего в этот миг не чувствует. Словно не лишена она была тех, прежних звёзд, словно они были не так ей важны, как она воображала. Неужели она совсем разучилась испытывать чувства? Или доступными ей остались только ужас, ненависть и отвращение?       Привычные, въевшиеся под кожу, смешанные с кровью — родные в осквернённом теле.       Она теребила рукав мантии, безотрывно глядя в небеса, пытаясь вызвать в себе хоть часть нормальных, обыденных чувств.       — У этой звезды есть название? — спросил Деламайн, и Нина снова услышала шуршание карандаша.       — Сол, — ответил Данте. — Как «Солнце», только немного другая.       — В нижнем мире таких звёзд не было, верно? — угрюмо спросила Нина.       — Здесь, на Грани, свои светила. Свой космос.       «Но порушенным и съеденным остался только космос человеческий», — подумала она.       Разве Проклятие не было столь мощным, что должно было затронуть средний и верхний из трёх миров? Разве сами боги не создали его таким, что не смогли или не захотели больше обуздать свою же силу? В безумии, вечном, как сама Вечность, им было не до того. Те, у кого остались клочки разумности, уже не могли ничего изменить.       — Грань тоже тронута Проклятием, — возразил Данте её мысленному потоку. — Чёрная звезда тому подтверждение.       — Но она — лишь часть Проклятия. А другая часть откуда взялась?       — Узнаем. Я не могу ничего понять — она скрывает свои мысли от меня.       Нина обернулась к Деламайну — тот корпел над тетрадью, хотя Сол, бледная копия некогда спасительного светила, уже скрылся из виду.       Но затем появились другие.       Луны, камни различной формы, витающие в воздухе так далеко, что не достать; и звёзды, конечно, бесчисленное количество звёзд. Глаз слезился от их непривычного света, и все они были такие разные, такие яркие… То близкие, то далёкие, голубые, белые, жёлтые; точки и налитые светом гигантские шары. «Почему мы не горим в их сиянии?» — закрывая лицо, думала Нина. Данте проходил под их взглядами медленно, клоня голову в почтении. Они не отзывались, не смогли бы — но сияли, и таков был их молчаливый ответ.       — Если звёзды нижнего мира исчезли, значит, и здешние должны были испариться под действием Проклятия, — заметил Деламайн, точивший карандаш крошечным ножиком. В тонком лезвии отражались разноцветные яркие блики. — Будь это реальные звёзды — от нас и всех, кто здесь живёт, ничего бы не осталось. Тут бы вообще никого не было. Смертельная жара, и все такое… А холод сохраняется, и даже, кажется, становится сильнее.       — Удивитесь ли вы, если я скажу, что это — проделки Чëрной Звезды? — с усмешкой сказал Данте. Нина услышала, как колдун цокнул языком. — Но это и вправду она. Есть у нее свойство — расти за счёт чужой энергии и тепла. Она действует на эти светила, пожирает их.       — Поэтому они холодны, — пробормотала Нина.       — Грань мы создавали едва ли не первой из всех миров. Она довольно бессистемна, в ней нет тех законов, что присущи вашему миру. Старшие, жившие здесь, обладали силой, равной богам, потому им было нипочем находиться под светом всех ближних звёзд. Да и земля здесь… Приспособилась. Но когда здесь появилась Чёрная звезда…       — Всё пошло под откос, — бесцветно закончил Деламайн. — Надо же, как удивительно.       — Теперь звёзды — лишь тени самих себя. Ещё вырабатывается свет, что вас ослепляет, но большая его часть не может коснуться этой земли. Он слаб, этот свет. Он уже не тот, что прежде. Его в этой вселенной почти нигде не осталось.       Нигде. Нина чувствовала, как дрожит под волной накрывших её мурашек. Нигде не осталось света. Этот мир — все три слоя реальности, — только и ждут, когда всё закончится, не в силах ничего сделать.       — Должен быть выход, — пробормотал Деламайн с жаром, исступлённый, одержимый мечтой. — Нет абсолютной пустоты. Не может быть.       — Вы говорите так, потому что не видели Вечности. Может, тогда всё для вас встанет на места, — скорбно ответил Данте. Нина молчала, размышляя.       — Вы не могли создать всё из пустоты. Материя, свет — они были всегда, должны быть. Наш мир — не просто иллюзия из ничего. Он такой же настоящий, как тот, что мы видим сейчас.       — Да, у нас были «материалы» для создания. Но они не бесконечны. Проклятие, сила, вложенная в него, истощила их в разы, в миллионы раз. Даже время сломалось от подобной силы. Здесь, на Грани, первом из созданных миров, самом близком к Вечности, оно не то, каким было прежде.       — А оно существовало — это время? — спросила Нина хрипло. — Может, оно было иллюзией? Тем, что вы или мы сами себе придумали?       — Оно было циклом. Все подчинялись ему. Звёзды рождались и умирали, как и вы. Как галактики. Как растения и животные. Отличие в быстротечности — каждому свой срок. Теперь все поломано. Сроков нет. Сколько вы живёте на свете, Деламайн?       Колдун задумался.       — Давно… Но я ещё молод. Этому телу около двадцати пяти человеческих лет, не больше.       — Если бы время работало как прежде, вы бы не дожили до этого мига. Может, и ваших потомков бы не осталось. Три или четыре поколения родились и умерли, пока вы росли и достигали высот в своём ремесле. Нина — ты ведь жила задолго до Проклятия. Ты уже мало помнишь, что было с тобой до него. Время для тебя длится бесконечно. Телом ты довольно молода, но душой стара — в Городе подобных тебе осталось мало.       — Я знаю, — бросила она, словно это было неважно; разум всё равно не решался охватить весь срок её существования. К чему думать об этом? После достижения цели оно всё равно подойдёт к концу. — И к чему это всё?       — К тому, что для этого мира всё кончено. Ничто не способно вернуть всё вспять. Время и пространство — две самые главные ткани во вселенной. Если они порваны, для неё настаёт конец. Остальное — лишь медленное угасание остатков жизни.       — Стало быть, бороться бессмысленно, — заключил Деламайн, но Нине казалось, что он в это не верит. Юная наивная душа… Лелеет надежду на то, что всё ещё можно исправить. Нина не знала, жалела ли его, смеялась ли над столь детским простодушием и отчаянной верой, но понимала: подобная вера претит ей. Впрочем, раздражения энтузиазм колдуна в ней не вызывал.       Так странно.       — Вы можете бороться, — ответил Данте, перед тем ненадолго замолчав. — В масштабах вашей жизни это, может быть, к чему-то и приведёт. Но Проклятие по своему усмотрению раздуло этот масштаб, сровняло его с жизненным циклом нижнего мира. Выбор за вами.       — Я его давно сделал, — упрямствовал Деламайн. И неожиданно спросил: — Нина, а вы?       Она на мгновение опешила, поразившись — с чего ему, колдуну, спрашивать мнение какого-то другого человека? Нина пожала плечами, вытерла чёрный ручеёк с щеки. Как бы Деламайн ни был ей приятен, выставлять себя перед ним в лучшем свете она не собиралась.       — Я всегда была в стороне от выбора.       — И мы видим, к чему это привело, — вставил Данте, решив, видимо, поглумиться над ней.       — Заткнись.       — Безразличие и невмешательство. Хуже этого, наверное, и быть ничего не может, — сказал Деламайн, и Нина застыла, ожидая услышать в словах обвинительные, презрительные нотки. — Впрочем, я могу это понять.       — Вас послушать, так вы всё на свете понимаете, — беззлобно бросила Нина, хотя хотела огрызнуться. Оборачиваться и видеть его улыбку не возникло желания, хотя что-то внутри подталкивало к этому.       — Ну, не всё на свете… но людей я понимаю очень хорошо. Ещё один из моих многочисленных плюсов.       — Скромность в число ваших бесконечных добродетелей, очевидно, не входит, — Нина улыбнулась — неожиданно для себя.       — Напротив. Она просто плетётся на задворках, тихая и одинокая.       Помолчали. Туман совсем рассеялся, но небо заволокли густые облака — смотреть на окружение стало легче без бьющего по зрению света. Холодного, ненастоящего. Нина было задумалась о чём-то бесформенном и неясном, но Деламайн вновь подал голос:       — Данте, а вы можете читать мои мысли?       — Как и мысли всех других существ. Слышу и знаю, кто вы такой, о чём думаете, чего желаете. Знаю больше, чем вы можете сами о себе знать. Но вы не из тех людей, кто заблуждается насчёт себя, Деламайн.       — Наверное, — небрежно ответил он, но Нина навострила уши. Всё же, несмотря на видимость беззаботного, порой безалаберного юноши, на самом деле он являлся сильнейшим колдуном, и об этом глупо было забывать. Шутя и дурачась, он наблюдал и делал выводы. Прятал секреты, которых Нине вовек не познать. Вряд ли простой самодур смог бы вознестись над прочими, себе подобными, не имея, кроме «безграничной скромности» других качеств. Шутливая маска скрывала лицо опасного врага. Благо, Нина пошла на сделку, и предполагаемый враг стал союзником. Полезным и нескучным. — Но всё же не слишком честно читать души людей, не спросив разрешения, или я ошибаюсь?       — Издержки силы. Иногда весьма полезные. Никакой моральной этики, только приспособление.       Деламайн замолчал. Нина вспомнила его слова там, у камня, когда он захотел вдруг выслушать её. Не потребовал, но попросил, не полез в голову без позволения. Первый из многих. Единственный.       — В рыцаря поиграть захотели? — она обернулась, окинула его колючим взглядом. Нужно обрубить это, пока оно не проросло глубже. Нельзя. Нельзя. В нынешнем мире привязанности фатальны. — Я не нуждаюсь в защите.       — О чём вы? — он так искренне удивился, что Нина проглотила все слова, какие хотела излить в бранном потоке. — Я говорил про себя. Мне не нравится, когда меня знают — по мне, это непростительно даже божеству. А вы что имели в виду?       — Ничего, — сдалась она и отвернулась. Замешательство. Никакой уверенности. И слабость. Желая оградиться, она наоборот показала себя с уязвимой стороны. Не впервые. Почему он так легко понимал её? Существует ли человек, способный понимать других столь же хорошо, как себя самого?       — Как интересно, — пробормотал Данте, казалось, с азартом.       Нина пропустила его слова мимо ушей.       — Нина…       — Забудьте. Просто недопонимание, — отрезала она и замолчала, не желая больше вступать в разговор.

***

      Туман отступил. Мутная завеса облаков осталась позади, и каменистые просторы Грани открылись взгляду до самого горизонта. Как и здешнего неба, усеянного бледно сияющими точками.       Небо было… странного цвета. Не голубое, каким изображалось оно в старых книгах, на которые Нина порой натыкалась в Городе — но золотистое и мерцающее благодаря кристаллам звёзд. Казалось, чем дальше они находились, тем ярче светили — ближние больше походили на луны, отражающие свет. Чёрная звезда не являла себя, но что-то Нине подсказывало — скоро они увидятся.       Их молчаливое трио пересекало каменные равнины, ступало меж останками древних храмов и величественных зданий, громадные колонны которых не смогли бы обхватить и десять человек. Из земли торчали гигантские руки и головы, каменные лица бессмысленно глядели в пустоту, ничего не выражая. Некоторые куски статуй и вовсе не походили на людей. Нина всматривалась, ища знакомый образ среди сотен разномастных ликов, но не находила даже похожего.       С приближением Моря-Неба и местых обитателей заметно убавилось. Вдалеке роилась стайка уродцев-младенцев — Нина покрылась мурашками, приметив их, но Деламайн показательно подготовил парочку артефактов, способных разнести мелких монстров на куски. Ей хотелось фыркнуть — посмотрите, какой джентльмен, — но сарказм не успел окраситься привычным ядом. Младенцы сгинули вдалеке.       Некие четырёхлапые животные с длинными шеями и мордами что-то искали в камнях и медленно поднимали головы, когда Данте проходил мимо с живым грузом на спине. Размером существа были одинаковы, добавляла роста длинная шея… Что-то в них было от лошадей, но в мордах, отупелых и бессмысленных, проглядывали человеческие черты. Ни гривы, ни иной шерсти — лишь голая кожа, натянутая на кости и жилы.       Пару раз в небе пронеслись несколько странных фигур — но Нина и Деламайн не успели их разглядеть. Им осталось лишь переглянуться и вжать головы в плечи.       Было странно видеть отстуствие агрессии. Они не рисковали идти пешком, памятуя о встрече со стайкой младенцев, а сушества одно другого страннее только рассматривали их — кто-то с любопытством, кто-то нет. Если бы не Данте, как они реагировали на чужаков?       Путь, казалось, длился бесконечно. Нина закрывала глаза, проваливаясь в подобие дрёмы, и открывала, видя ровно то же, что прежде. Однообразие и унылость. Камень разных видов и сортов. И золотистое небо, невольно притягивающее блуждающий взор.       Деламайн не писал, не зарисовывал всё, что видел — должно быть, здешняя одинаковость наскучила и ему. После неловкого разговора они не общались, разве что обменивались взглядами, только когда Нина сидела к нему боком. Данте — и тот не спешил затеять очередную тираду о Вечности и бесконечном страдании. Последнее радовало как никогда сильно.       Нина всматривалась в горизонт до рези в зрячем глазу, вытирая поток чёрных слёз. Она ждала, когда покажется чёрная точка, выплывет угрожающей громадой, цепляясь за безмятежный небосвод. Она воображала Чёрную звезду и тем как будто соединялась с ней — разум в голове вытесняло нечто иное, не принадлежащее ей. Враждебное, напитанное ненавистью и ядом больше, чем глубины её собственной души. Знающее её и тем опасное. Словно возвращение во мглу тоннелей… Воспоминания, которые не хотелось трогать. Всё, что касалось сестры и той никчёмной жизни. Страх, боль и — да, как без неё — удушающая ненависть.       Данте был прав — она ненавидела себя до смерти.       Кажется, так было всегда.       — Смотрите, — рука Деламайна возникла над её плечом, и Нина невольно вздрогнула. Он указывал куда-то вперёд, но, приглядываясь, она не могла понять, что именно он приметил. Что-то на границе неба и земли, затерянное среди небесных камней и далёких сияющих тел… — Одна из лун. Не Сот ли это? Я думал, его не существует.       Она поймала взглядом луну, одну из многих — изрытую кратерами громадину, впрочем, как остальные… но она отличалась от других. Гигантских размеров кратер, окружённый кольцом не менее гигантских гор, напоминал наблюдающий за пустынным миром Грани глаз.       Чёрный провал зрачка, и даже горы походили на нависающие над пропастью серой радужки веки. Если долго смотреть и позволить воображению разгуляться, можно решить, что Сот — живой, что он наблюдает за тобой.       Данте ответил не сразу, словно чего-то дожидался.       — Сот… Глаз Бога, наблюдающий за каждым из миров. Луна, порождённая Морем-Небом. Даже некоторые из богов считают его легендой.       — Почему? Что в нём особенного? — спросила Нина.       — Кроме формы — он может перемещаться между вселенными… и другими Вечностями. Если они, конечно, есть.       Такие масштабы понять не хватало разума. Мозг отчаянно заныл, заскрипел, стараясь вообразить несколько вселенных, несколько Вечностей — и не смог. Она не понимала даже, что такое бесконечность — что-то ещё более огромное ей вовсе не дано познать. Виски сдавило ноющей болью — как после плена Лунного камня. Нина заставила себя переключить мысли на что-то другое.       Сот, как и всё здесь, вопреки желанию притягивал взор. Кратер неизвестной глубины был идеально круглым, как зрачок — и он наблюдал. Нина прежде не думала о том, есть ли у космических тел разум… Особенно если они порождены Морем-Небом или Проклятием. Знал ли об этом Данте? Знал ли Деламайн?       — И он разумен? — её вопрос прозвучал скептически.       — Есть версии, что да, — ответил Деламайн с пылающим воодушевлением. — Иначе зачем бы ему смотреть за всеми мирами, какие только существуют? Другой вопрос — зачем он появился и что выносит из этого наблюдения. В Городе все эти толки возникают как предположения, и те — от чего-то фантастического. Всегда гадал о назначении самой загадочной из лун — но увидеть её в живую…       И он снова достал записи. Сот смотрел Нине в душу, в самые тайные уголки разума — и всего этого мира, конечно.       — Данте?       — Ты удивишься, но я не могу дать точный ответ. Сот так же загадочен, как Море-Небо — мы, боги, почти ничего о нём не знаем.       — А говоришь, вам некуда стремиться, нечего познавать. Вот тебе и объект для исследований.       — Кто гарантирует, что ответы не разрушат и так шаткую действительность?       — Никто — но почему бы не попробовать?       — Это всё равно что лезть в истоки Вечности, — голос его стал глух и бесцветен — ну, насколько глухим может быть глубокий, вибрирующий рык из недр земли. — Если она не хочет открывать такого рода тайн — быть может, не стоит их разгадывать?       — Разве для вас есть что-то страшнее, чем то, что уже есть?       — Поверь, Нина, всегда есть что-то страшнее.       Знание, понимание… послушать Данте — так лучше бы вообще ничего не знать. Сама Нина думала так же, никогда не интересовалась чем-то большим, чем её жизнь — да и той отчасти перестала. Сестра всей душой хотела узнать всё об этом мире — стать неким сосудом, могущим вместить в себя все знания мира и запредельных пространств, само существование которых стоит под большим вопросом. Не слишком ли самонадеянно — думать, что можешь узнать всё? Не слишком ли глупо?       Она обернулась на Деламайна, поднимающего глаза к Соту, старательно рисовавшего каждую приметную деталь. Он тоже стремился к познанию — но было ли его стремление столь болезненным? Не воображал ли он себя всевидящим богом, желая добраться до того, к чему другим колдунам закрыта дорога?       — Ваше рвение поражает, — обронила она, не поясняя даже, что имеет в виду — но Деламайн, видимо, понял. Встретив её взгляд, он улыбнулся, и шрамы на лице разгладились, стёрлись, как что-то незначительное.       — Не могу без этого. Всё интересно, — он добавил пару штрихов к почти законченному наброску и отложил тетрадь. — В какой-то миг я готов был поверить, что путей к Вечности вообще не существует.       — Вряд ли это вас остановило бы, — Нина обнаружила — неожиданно для себя, — что улыбается. Но улыбку стереть не получилось. С Деламайном столь непривычное действие становилось естественным.       — Вы правы. Предпочитаю бороться до конца. Прямо как вы.       Нина выгнула бровь. Что-то в его тоне было… другим. Она не знала, как понять это, как описать себе самой. Словно чья-то незримая рука коснулась спрятанного местечка в душе, и от лёгкого, как пёрышко, касания распространилось греющее тепло. Так… странно. Так непривычно.       — Ну, ваш интерес более возвышен, если можно так сказать.       — Вы думаете, что познать тайны Вечности — цель возвышенная? — он потёр подбородок, замер взглядом в пустоте, словно крутил и рассматривал эту мысль со всех сторон. Потом пожал плечами. — Я думаю, здесь больше эгоизма, чем благородства.       — Почему же?       — Сами посудите — что за самомнение должно быть у человека, который думает, что вот он-то и сумеет разгадать главные тайны мира? Я его не лишён, признаю. А ещё у меня было трудное детство, и я компенсирую все свои жалкие комлексы, доказывая себе, что я могу чего-то добиться в жизни, — протараторил он скучающим тоном. Нина сдержанно усмехнулась. — Между мной и вами нет разницы, Нина. Моя цель не возвышенная, а такая же приземлённая, как любая другая. Всё так же, как у вас, у любого другого — добираясь до цели, до, казалось бы, конечной точки, осознаю, что ни капли не продвинулся вперёд, и цель — всё ещё там, где-то далеко, ещё дальше, чем была прежде. Чем больше узнаю, тем больше понимаю — я ни хрена не знаю.       — Вы знаете, кто вы такой — в Городе таких крайне мало.       — О, да с собой было легко разобраться, — Деламайн махнул рукой. — Я прост как… фотон. Или нейтрино. Может, даже проще. Я всегда знал, кто я, что я и чего хочу. На что способен. Но мир вокруг… он такой многогранный, многослойный. Такой большой и загадочный. А у меня достаточно времени, чтобы узнать его поближе, упростить для себя и других, облечь в слова и написать их на бумаге. И гордо провозгласить: да, это Кай Деламайн, его блистающее сиятельство, лично совершил эти открытия, сам был там-то и видел то-то. Какой он молодец… Ну и рожи других колдунов хотелось бы оценить. Они точно лопнут от зависти.       Его дерзкая мальчишеская улыбка топила и уничтожала все ледяные глыбы её души. Что за человек! Кай Деламайн… Словно свалившееся из лучшей реальности существо, отличное от прочих обитателей Междумирья. От Нины, разучившейся видеть в людях что-то хорошее. Могла ли она представить, что некий самодовольный болтун, нежелательный, но необходимый попутчик, первым из всех за долгие годы заставит её улыбаться, как в самые беззаботные времена? Словно каменной унылой Грани вокруг не существовало, будто не были они на пороге Вечности под гнётом неизвестной Чёрной звезды. Просто люди, которым есть о чём поговорить. Люди, способные забыть об окружающей действительности и насладиться смехом, разделённым на двоих. Неважно, где, когда, куда они идут, эти люди — но они говорят, смеются, и они есть, они существуют в этой странной многослойной вселенной…       — Вы удивительный человек, Деламайн, — сказала Нина в нежданном порыве искренности — пожалеет ли она о нём позже?.. Деламайн, как ей показалось, зарделся, но так низко опустил голову, решив поискать что-то в своём мешке, что толком его лицо разглядеть было невозможно. — Не помню, встречала ли я когда-то таких, как вы.       — Да-да, такой необычный, не такой, как все… — он хохотнул, но не слишком уверенно. — На самом деле, таких, как вы, Нина, я тоже прежде не встречал.       Она хотела было спросить, что он имеет в виду, но Деламайн, подняв взгляд, застыл, окаменел лицом. Глаза его уставились на что-то за её плечом, и Нина обернулась. Уши Данте напряжённо трепетали, идти он стал медленнее, осторожнее делал шаги. В окружении почти ничего не изменилось, только…       Нина внутренне сжалась. У самой кромки золотистого небосвода из-за неровного горизонта показалась чёрная тонкая дуга, занимающая десятую долю всей ограниченной видимости её зрения. Поначалу она была тонка, как палец, но с каждой секундой росла. Нина поражённо смотрела, как вырастает устрашающей громадой некая чёрная окружность, словно всасывающая прочий свет — другие звёзды на её фоне померкли, затерялись на фоне оглушительной черноты. Или не черноты даже — пустоты… Ещё более страшной и глубокой, чем провал бесконечного неба в Городе, в которое не хотелось смотреть. В этот громадный диск — его верхняя половина уже занимала добрую треть небосвода, — глядеть было и того жутче.       Холодные льдинки наросли на всей её коже, руки бессильно задрожали, разум застыл, боясь шевельнуться, когда чернота стремительно выросла перед глазами, занимая половину неба. Чёрная звезда… Нина ощутила некий мысленный поток — внешний, не принадлежащий ей, но тем не менее словно взятый из её головы, — поток злобы и презрительной ярости. Столь объёмный, что способен был сбросить её наземь.       Она ощутила, как Деламайн опустил руку на её плечо, сжал пальцы сильно, но не до боли — словно хотел нащупать опору. Нина потянулась рукой к его пальцам, но ладонь её замерла на полпути. Она глядела на Чёрную звезду, в пустоте которой терялся весь свет.       Терялась земля, сдавленная её мощью. Терялся разум, неспособный постичь подобную черноту.       Терялось всё вокруг.

***

      Данте остановился.       Нина не сразу это заметила — и так казалось, что замер весь мир. Чёрная звезда заняла место на небе, мрачная королева среди бледных фрейлин-звёзд. Столь большая, что, кажется, вот-вот раздавит каменистую пустошь, не щадя ни руин, ни древних статуй; столь чёрная, что способна вобрать в себя весь свет, оставшийся в Междумирье, и всё равно не насытиться им.       Нина обвела взглядом окружность звезды, окружённую широким сияющим ореолом. Она исторгала свет… или недоеденные остатки его лишь рассеивались вокруг, готовясь вконец раствориться, исчезнуть, не оставив от звёзд никаких воспоминаний.       Рука Деламайна ещё держалась за её плечо. Нина вцепилась в шерсть Данте.       — Что происходит? — прошипела она, не смея оторвать взгляда от слабо мечущегося сияния, окружающего абсолютно чёрный провал в пространстве. Сердце её исступлённо колотилось, тело ходило ходуном. — Данте, что, твою мать, происходит?       Он не ответил. Только шевелил ушами, словно слушал, что говорит — или кричит — ему хор сотен тысяч голосов. Будто из подобного гула можно вычленить хоть одно членораздельное слово.       Нина поняла: он слушает Чёрную звезду. Видимо, она решила заговорить с ним.       Она обернулась. Лицо Деламайна, совершенно белое, походило на маску. Лишь встретив её взгляд, он слегка оживился, но крови к лицу не прилило.       — Вы что-то почувствовали? — негромко спросила Нина, боясь нарушать повисшую в округе тишину. Столь громкой она была, столь тяжкой, что закладывало уши. Её голос разнёсся на километры окрест, отозвался эхом от скал и каменных стен, одиноко вырастающих из неровной, израненной ямами земли.       Колдун неопределённо мотнул головой. Сжал губы и убрал руку с её плеча, негромко извиняясь.       — Странно всё это. Она чем-то до ужаса испугала меня, — пробормотал он ошеломлённо. — Я уже забыл, что умел бояться, если честно.       К нему не возвращался привычный задор — значит, испуг и впрямь был серьёзный. Нина, кроме овевающего её призрачного потока, не чувствовала ничего; мысли звезды проплывали мимо, накрывали её, но не проникали в мозг, доставая из глубин сознания что-то, что хотелось бы закопать глубже. Ступор всего вокруг был Нине непонятен — сама-то она продолжала двигаться, думать — и почти не бояться. Что-то знакомое было в этом потоке, если не сказать, родное — трудно объяснить это чувство, возникшее на пустом месте; Нине отчего-то подумалось, что со звездой она видится не в первый раз.       И следом за этой мыслью пришла следующая:       «Быть может, это сестра».       Нина пристальнее всмотрелась в черноту, до ряби в глазах, до лихо стучащего в безотчётной панике сердца. Ни единого просвета, ни единого намёка — но кем же ей, звезде, ещё быть? Она связана с Ниной, Данте об этом говорил — да и кто, кроме сестры, мог бы ждать её здесь, встречать нескрываемым презрением, таким знакомым, почти родным? Не было других вариантов. Нина вытерла вспотевшие ладони о штаны, не веря до конца, что это правда, что вот-вот она встретится с сестрой. Всё вокруг застыло, искажённое время перестало двигаться, и Грань погрузилась в могильную тишину, которая может существовать лишь в пустоте. Ореол вокруг звезды пульсировал, и сама она занимала большую часть неба — проглотила его голодно и жадно.       С трудом пошевелившись, Нина неуклюже слезла с Данте. Земля под ногами шаталась, кожу закололо крошечными иглами — качнувшись, она выставила руки, готовясь упасть, но устоять удалось. Нина подошла к голове Данте, поднятой вверх. Пасть его была приоткрыта, в ней виднелись блестящий от влаги язык и ряды острейших зубов.       Нина осторожно прикоснулась к краю его челюсти.       — Ты меня слышишь, Данте? — тихо спросила она.       Одно из его ушей шевельнулось, и сам он вскоре повернул голову. Потерянные звёзды слабо мерцали где-то в глубине его глаз.       — Да, Нина. Я тебя слышу.       — Она ведь не даст нам пройти.       Он коротко мотнул головой.       — Я знаю, о чём ты думаешь. Твоя теория имеет место быть, но, пока ты не столкнёшься с ней лицом к лицу, ты не узнаешь, кто это на самом деле.       Нина поджала губы, косясь вверх, на нависшую над головами чернейшую сферу. Она казалась дырой в ткани пространства, никак не объёмным объектом. Не иллюзия ли это… но что таилось там, внутри? Чей разум ждал её — именно её — готовясь принять или уничтожить? Нина прислушалась к ощущениям. Она чувствовала себя до крайности глупо, ведь впервые за весь свой путь понятия не имела, что делать.       Данте вряд ли мог дать ответ. Он был как будто растерян — да что с ним происходит в последнее время? Внезапная оторопь одолела и Деламайна — обернувшись, Нина увидела, что он, задрав голову, ошеломлённо смотрит в кромешную тьму, и взгляд его пуст; разве что губы не растягиваются в ужасающей широкой улыбке…       — Деламайн? — Нина окликнула его. Колдун опустил на неё взгляд, ожил за мгновение, показавшееся ей бесконечностью. — Вы нормально себя чувствуете?       — Не знаю, — признался он и, повозившись, спрыгнул наземь. — Она воздействует на меня. Такого мощного негативного потока я никогда не ощущал. Даже проклятые артефакты не имеют подобной силы. Она, конечно, не артефакт…       Он не окончил мысль и встретил её взгляд холодно и прямо.       — Вы что-то задумали, — сказал он. Нина неуверенно дёрнула плечом.       — Я вспомнила о предупреждениях — в Стеклянной Башне.       Он секунду вспоминал, потом кивнул.       — Долго не смотреть, не приближаться, не касаться. И не говорить. Уж не хотите ли вы их нарушить? — вопрос он задал шутливо, но не дождавшись улыбки, посерьёзнел. — Думаете, это хорошая идея?       — Данте говорил, звезда связана со мной. Она ждёт меня. Если это сестра — быть может, моя цель наконец будет достигнута.       — Но вы не знаете, как с ней бороться. Она может сотворить что угодно — свести с ума или испепелить, — нам неизвестно, что у неё на уме.       — Предлагаете бездействовать? — Нина выгнула бровь. — Не помню, чтобы вы были сторонником такого подхода.       Деламайн нахмурился. Редко она видела его таким серьёзным.       — Иногда мне кажется, что вы всеми возможными путями хотите прийти к самоубийству, — недовольно пробормотал он. — Впрочем, я знаю, что можно сделать для начала.       И он потянулся к своему мешку. Нина обернулась — уши Данте были прижаты к голове. Она застыла. Что за?..       Деламайн достал небольшую стеклянную сферу, внешне ничем не примечательную. Достал и знакомые Нине шарики с энергией звёзд, но даже они не пробудили в Данте никакого интереса. Лист бумаги, кисточка, баночка с краской… он собирался творить заклинание.       — Могу узнать, зачем вы будете это делать?       Деламайн мельком глянул на неё, угрюмый и серьёзный. Помолчав, он всё же ответил:       — Поговорим с ней… через посредника. Посмотрим, кто она и чего от нас хочет. Если ответит, конечно.       Нина бестолково стояла и смотрела, как он раскладывает вещицы на одном из плоских камней. Подул неожиданно холодный ветер, затрепетали полы его мантии; волосы Нины полезли ей в лицо. Она убрала их, привычным уже жестом утёрла поток чёрных слёз.       Она подошла к Данте — он не двигался. Нина не знала, бояться ли ей такого ступора, удивляться, верить или не верить… может ли часть Проклятия, коей звезда являлась, так воздействовать на божество? Прежде она не видела его таким… напуганным, сказала бы она, если бы не знала, кто он такой. Данте не реагировал больше ни на что вокруг.       — Она говорит с тобой? — спросила Нина, опасливо подойдя ближе.       — Она… атакует, — ответил он спустя несколько долгих минут.       Нина приблизилась к Деламайну, корпевшему над заклинанием. Стеклянная сфера в центре разложенного листа, по углам — начертанные символы. На них он осторожно клал маленькие шарики, сияющие разными цветами. Нина хотела спросить, для чего всё это, но, увидев его отрешённое лицо, решила пока оставить вопросы при себе.       Деламайн сел на землю, поджав под себя ноги. Нина стояла рядом, не зная, куда деваться; между тем гнёт Чёрной звезды словно становился сильнее. Краем глаза она увидела, как силуэт Данте медленно оседает на камни — он лёг наземь, словно ноги больше не были в состоянии его держать. Нина наблюдала за ним, не веря своим глазам. Что происходит с миром вокруг? Что происходит с этим непоколебимо спокойным и смертельно уставшим от вечности существом?       Что происходит с Деламайном, бледным и сосредоточенным? Нина ощущала давление звезды, но оно как будто не так сильно действовало на неё. Более того — было оно привычно родным и знакомым. Ни омерзения, ни животного ужаса, как Тоннелях, хотя Нина готовилась именно к ним. Был страх, напряжённое томительное ожидание. Никакой паники — даже ненависть, обычно бурлящая, словно кипящая вода, теперь едва-едва плескалась под слоем прочих, на удивление умеренных чувств. Нина вытерла ладонью влажную щёку, уставилась на тёмные разводы на пальцах.       Если это сестра…       — Нина, — позвал Деламайн, и она с готовностью сделала шаг вперёд. — Сядьте напротив. Важно ваше присутствие.       Она села. Колдун положил ладони на стеклянный шар и кивком указал ей делать то же самое. Нина послушалась. Стекло было прохладным и гладким настолько, что кожа скользила по поверхности. Нина выжидающе уставилась на колдуна — тот пристально вглядывался в глубины сферы, в которых отражались бледные тени их лиц, тьма нависшей в небе звезды, её пылающий ореол.       Нина смотрела, как Деламайн закрывает глаза, держась за шар кончиками пальцев и не касаясь её рук; как одними губами шепчет несколько слов и хмурит брови, словно пытаясь что-то расслышать. Как открывает глаза и убирает ладони, снова всматриваясь в отражения, в нечто под поверхностью стекла.       — Поговори со мной, — пробормотал он тихо, но отчётливо. Нина метнула взгляд за щёлочки между своих пальцев, но никаких изменений не увидела. — Поговори с ней. Она здесь.       Тишина. Деламайн смотрел в стеклянный шар, силясь разглядеть нечто или услышать — Нина, поглядывая вверх, нетерпеливо ждала. Отажения не менялись — лишь мельтешили отблески сияющей звёздной короны. Деламайн смотрел, не моргая, и весь был образцом средоточия и серьёзности. Нина не нарушала тишины, как сильно ни колотилось сердце, как ни замирало тело перед ожиданием чего-то неизвестного. Неизвестность — хуже всего… Они вообще ничего не знали о Чёрной звезде. И та не спешила развеивать их неведение.       Нина смотрела, как медленно скользят отражения по поверхности стекла, как пульсирующее кольцо сжимается и разжимается над их головами… пока не поняла, что помимо наружных отражений внутри сферы появляется что-то ещё.       Белое пятно на абсолютно чёрном фоне. Нина наклонилась ближе, стараясь рассмотреть, но очертания пятна менялись издевательски медленно. Деламайн, белый и истекающий потом, кривил губы, словно в приступе тянущей боли. Нина хотела спросить, в чём дело, но не решалась издать ни звука. Она ждала, когда пятно оформится во что-то конкретное, осязаемое… В лицо, поняла она. Она вот-вот увидит лицо сестры, не искажённое видениями и прошедшим временем.       Пятно вытягивалось, принимало некие формы и черты — и с каждой минутой всё более походило на лицо, только вид его и выражение всё ещё оставались загадкой. Оно формировалось чертовски медленно, словно звезда, решив выйти на контакт, силилась вспомнить, кого и как желает изобразить. Зачем? Не проще ли подать голос? Эти вопросы так и остались без ответа. Нина пялилась в сферу до боли в глазу, пока не отпрянула в безотчётном ужасе, поразившем её тем сильнее, что он был крайне… неожиданным и мощным, как гигантская волна.       Сфера изобразила лицо — её лицо. Нина смотрела на тёмные волосы, на тонкие, строго поджатые губы, глубоко посаженные глаза под линиями тёмных бровей. Правый был полностью залит чёрной субстанцией, стекающей вниз по щеке до самого чуть выступающего вперёд подбородка. Серьёзное, печальное лицо. Едва моргнув, Нина увидела, как из сферы на неё глядит некая испуганная девочка; моргнув ещё раз, она узрела девушку с пустым взглядом, с синяком на левой скуле под заплывшим левым глазом. Правый что-то видел. Видел что-то, чего видеть не хотел.       Нина подняла взгляд — Деламайн пристально смотрел на неё, такой же бледный, как прежде. Если бы он не двигался, она решила бы, что перед нею — застывший во времени мертвец. Шрамы — и те побелели.       — Кажется, она хочет… вас, — выдавил он охрипшим голосом. Нина убрала руки, и изображение лица внутри сферы рассеялось, уступая место черноте. Чёрная звезда над головой довлела своим присутствием.       — Напоминает ловушку, — пробормотала Нина скорее себе, чем ему. Колдун не спешил убирать артефакты, лишь наблюдал за её лицом, за тем, как меняется оно в глубоких раздумьях.       — Вы, конечно, намерены лезть в неё.       Нина молчала, медленно поднимаясь на ноги. Деламайн — вместе с ней. Оба они смотрели, не без учащающегося в панике сердцебиения, на звезду, обводя её взглядом. Нина посмотрела на горизонт, из-за которого она выплыла — вряд ли в каком-то месте звезда соприкасалась с землёй… Но в Грани могло происходить всё что угодно.       — Нина, — мрачно процедил Деламайн, — я не знаю, что вы задумали, но это определённо очень плохая идея.       — Есть получше? С радостью выслушаю, — Нина осмотрела звезду ещё раз, внутренне сжимаясь от размеров разверзшейся над их головами пустоты. Так близко… — Если это сестра — а я уверена, что это она, — я смогу ей противостоять. Сейчас — точно смогу. Даже если погибну, вам откроется путь к Вечности — вы-то ей не нужны. Отговаривать меня не в ваших интересах.       — Не вам решать, что в моих интересах, — сказал он неожиданно резко, но сразу сменил тон. — Я понимаю ваше стремление к мести, но намерение лезть в пасть зверя, не зная последствий, похоже на желание умереть.       — Хорошо. Что вы предлагаете? Стоять тут и гадать, что будет ждать нас внутри звезды?       — Ох, вы правда собираетесь лезть внутрь, — простонал он, надавливая пальцами на виски. Нина ждала, пока его отчаянные стоны не затихнут, скрестив руки на груди. В ней клокотал страх. Нетерпение и раздражение. Да как он не понимает, что другого выхода нет? Лучше бы вспомнил о своём исследовании и пошёл к Морю-Небу. Что-то ей подсказывало, что звезда не обратит на него ни малейшего внимания. Он не имеет отношения к их делам.       Она ещё раз обвела взглядом ореол звезды. На это уходило много времени — малая часть его ещё была скрыта за горизонтом. Может быть, где-то там она соприкасалась с землёй…       Нина не знала, откуда взялась уверенность; но если звезда хотела остаться с ней один на один, иного способа сделать это не было.       Нина было двинулась вперёд, сама не до конца понимая, что будет делать — и остановилась из-за руки Деламайна, схватившей её за рукав.       — Одна вы туда не пойдёте, — сказал он твёрдо. Нина выгнула бровь над ослепшим глазом.       — Вам там нечего делать. Семейные дела не для посторонних.       — Я — не посторонний. Я мебель. Я призрак. Бесплотный дух. Называйте как хотите, но я должен там быть.       — Зачем?       — Чтобы помочь. Неужели вы думаете, что одна ваша ненависть убьёт её? Уничтожит звезду? Помощь сильнейшего мага Города могла бы пригодиться, не думали об этом?       Он, казалось, успокоился — схлынула злость, неожиданная и острая, но напряжение во взгляде, во всём лице, осталось. Нина видела, как он хмурится, как поджимает и облизывает пересохшие губы, уводит взгляд в пустоту. Должно быть, у него ужасно раскалывалась голова. Сосуды в белках глаз полопались. Как и Данте, он плохо справлялся с давлением звезды. Но он был человеком. Данте же…       Нина бросила на него взгляд — он лежал на земле, вытянувшись по струнке, положив голову на передние лапы. Глаза его были закрыты. Уши не шевелились.       — У меня есть шанс воспользоваться помощью кого-то посильнее, — она подняла руку и через одежду коснулась медальона, что дал ей Эон Старый в первую и единственную их встречу. Кажется, время пришло. Море-Небо близко — Нина не сомневалась, что выполнит свою часть сделки.       Если нет — выполнит Деламайн, или Данте, если захочет.       — У него и меня за вашей спиной шансов побольше, нежели у одного из нас. Если Данте она поставила на колени, и я с трудом держусь на ногах, думаете, на Эона она подействует как-то иначе?       Доля истины в его словах была, но Нина колебалась. Изнутри грыз червь, беспокойно копошащийся — червь ожидания подвоха. Зачем Деламайну рисковать своей шкурой на подходе к Вечности — мечте всей его жизни? Она не знала, пахнет ли тут скорым предательством — с другой стороны, есть ли смысл ему подставлять её? Она не претендовала на лавры известности, и он с лёгкостью мог присвоить их себе. У него не было причин и выгоды её предавать. До этой минуты она бы даже не заподозрила его в этом.       «Но ты не могла заподозрить, что человек, которого ты считала единственным другом, сделает с тобой что-то ужасное».       Тогда. В другой жизни.       Нина пошатнулась, но удержалась на ногах.       Не искать привязанностей. Не заводить друзей.       Ей никогда не стать частью чьей-то семьи.       Как бы там ни было, она дала себе слово держаться начеку — и скрепя сердце выдавила согласие. Деламайн кинулся собирать предметы ритуала — он тёр глаза и массировал виски, тряс головой, замирал на несколько секунд. Нина чувствовала гнёт — стоило поднять голову и посмотреть в черноту звезды, он усиливался, — но, выражаясь словами Деламайна, «поставить на колени» пока не мог. Может, сестра давала ей послабление. Может, дело было в другом… Пока Деламайн суетливо собирался, она вновь подошла к Данте, наклонилась над его головой осторожно, словно он мог напасть, услышав любой лишний вздох.       — Ты пойдёшь с нами?       Прошла вечность прежде, чем он ответил.       — Нет. Она слишком ослабила меня. Я не думал, что у чего-то может быть больше силы, чем у меня.       — Ты бог, — выдавила она. — Как она может справиться с тобой?       — По силе она равна богу, — он говорил медленно — слова давались ему с трудом. — Не знаю, сможешь ли ты с ней справиться. Она не даст тебе поблажек. Она сломает тебя, перемолет и съест. Как энергию здешних звёзд. Как мою силу и силу колдуна.       Нина выпрямилась. Ей казалось, в его устрашающем голосе слышатся нотки отчаяния.       Ей стало очень, очень холодно.

***

      — Итак, — Деламайн подошёл к ней, улыбнулся, желая придать облику бодрости. — Время рисковать жизнями и нарушать незыблемые правила?       Нина кивнула без намёка на улыбку. Тревога подобно клубку змей вилась у неё в груди. Странно, что Деламайн ещё стоял на ногах, но было видно, что он прикладывает к этому очень, очень много усилий. Ей показалось, будто размеры звезды на небе, таком незначительном теперь, увеличились.       Она сказала об этом Деламайну — колдун, подняв взгляд, внимательно всмотрелся в звезду, хмуря брови. Звезда походила на громадный зрачок, заполоняющий собой небо. Неумолимо расширяющийся.       — Может быть, нам и не нужно идти к ней, — проговорил он, не отрывая взгляда от разверзшейся над их головами пустоты. — Она сама к нам идёт.       — Не уничтожит ли она землю, когда с ней соприкоснётся?       Деламайн пожал плечами. Был только один способ узнать.       Звезда приближалась, и это становилось всё очевиднее. Нина, потирая мокрую щёку, думала: пропустит ли она Деламайна? Заденет ли Данте, жалко распластавшегося по земле, униженного и слабого?       Небо исчезло. Сильнейший порыв ветра поднял пыль, и Нина прикрыла лицо рукавом мантии, опасаясь за единственный зрячий глаз. Менялась ли температура воздуха вокруг или лишь её тела, но Нину кидало от холодной дрожи до головокружительного удушья. Мысли путались, виски наливались свинцом. Сейчас. Она встретится с ней сейчас.       Она обнаружила вдруг, что не готова к этому моменту.       Сколько раз перед мысленным взором рисовались картины расправы? Сколько раз она повторяла про себя все слова и обвинения, которыми хотела осыпать сестру перед смертью? Как мечтала оттянуть миг убийства, помучить, принести как можно больше боли, чтобы искупить… Довести до сумасшествия, а потом наблюдать, глядя ей в глаза, как уходит жалкая жизнь из жалкого тела — как гаснет сияющий некой иной разумностью взгляд. Всегда холодный и острый. Нина, прилагая все усилия, воображала, как однажды лицо сестры исказится не в усмешке, но в гримасе страха, как надменность и презрение сменятся осознанием беспомощности и ужасом от невозможности противостоять. Нина стала сильнее. Она сможет затоптать её. Надругаться над её разумом, над её телом.       Как сладостны эти мечты! Они пробуждали в Нине что-то незнакомое и тёмное, некую часть её сути, доселе неизведанную. Близость звезды, казалось, усиливала их, и первая робость отступила под натиском ярости, желания причинить боль. Даже если сестра стала бесплотным духом, Нина найдёт способ уничтожить её, разорвать на мелкие кусочки. Страдай, страдай! Я никогда не смогу этим насытиться. Твоими криками. Воплями и мольбами о помощи — если они будут… Как приятно, должно быть, когда тебя боятся. Когда знают, что угрозы твои — не пустые слова.       Ветер стих, пыль осела на землю, шаткую и хрупкую, как ненадёжное стекло. Нина с опаской открыла глаза. Небо исчезло, земля рассыпалась. Невесомое тело на секунды повисло в пустоте — чёрной настолько, что хотелось выколоть глаз. Не ослепла ли она окончательно? Свою руку, своё тело она видела. Только вокруг не было ничего.       Как там, в нерождённой вселенной…       — Деламайн? — позвала она, и голос разнёсся по пустоте, растворился вдалеке, не вернувшись гулким эхом. Нина осторожно пошарила рукой в пустоте — в том месте, где он стоял минуты назад. Рука не нашла ничего. Лишь сейчас Нина увидела, что была она почти прозрачной, лишь светилась приглушённым светом, едва разгоняя вечный мрак.       — Нина? Я здесь, — голос колдуна звучал издалека, но нельзя было понять, с какой стороны он доносился. — Не вижу вас.       — Я вас едва слышу, — сказала она негромко. Деламайн не отвечал — может, с помощью заклинания пытался выяснить, далеко ли их оторвало друг от друга.       — Нина! — крикнул он после недолгого молчания. — Поглядите вниз.       Она поглядела — и кроме своих ног ничего не увидела. Сначала.       А потом сквозь плёнку черноты проступили бледные картины. Неровная поверхность земли и два стоящих внизу человека, смотрящие на неё задрав голову. Нина поняла: это она и Деламайн. Наклонившись, она могла рассмотреть лица — пустые взгляды, бестолково разинутые рты. Лишённые всякого осмысленного выражения гримасы. Они походили на пустых кукол, на подобия людей. Нина вздрогнула и резко выпрямилась. Она видела и Данте — он валялся на земле неподалёку, только голова его была поднята и повёрнута к ней самым немыслимым образом. Круглые глаза сияют, пасть широко открыта. Бессмысленный и зловещий оскал.       — Зрелище так себе, — заметил Деламайн. Трудно было с ним не согласиться. Казалось, что некие инфернальные существа внизу лишь хотели сойти за людей. Нина ещё раз скользнула по ним взглядом. Долго смотреть на них не хотелось, но и отворачиваться было боязно. Ей чудилось, что её копия настойчиво ищет её взгляд этим чёртовым широко раскрытым глазом, не залитым чёрной жижей.       — Как думаете, мы сможем встретиться? — спросила Нина у пустоты, не зная, слышит ли её колдун. Он быстро ответил:       — Смотря как далеко нас друг от друга унесло. Очевидно, звезда хочет, чтобы мы были здесь поодиночке. Путевое заклятие вряд ли… Какого чёрта он так пялится на меня?..       Голос его затих, оборвался — а вместе с ним оборвалось и дыхание Нины, и без того неуверенное. Она сжалась, вслушиваясь в повисшую тишину. Её с Деламайном близнецы пялились на неё с открытыми ртами. Нужно скорее сваливать отсюда.       Делая первые неуверенные шаги, Нина поняла: вряд ли она «свалит». Эти существа будут преследовать её во мраке, всегда находиться под ногами. Она не в Грани даже, а внутри Звезды. Звезда — сестра — не даст ей так просто до себя добраться.       — Деламайн? — на всякий случай крикнула она. Ответа не было.       «Он сможет за себя постоять», — уговаривала она себя, лишь бы отступило бессмысленное волнение. Желание мести отступило, жажда крови угасла — и вернулись обычные человеческие чувства. Как упростился бы путь, не будь она человеком…       Нина осторожно шагала в неизвестность, стараясь не воображать, что её там ожидает. Точно ничего хорошего — но после Тоннелей это не было так страшно… Она пыталась себя в этом убедить. Всего лишь темнота… Сестра — что-то знакомое, пусть и давно забытое; воспоминания вернутся, но она не сломится под их весом. Что бы ни встретилось ей здесь — оно не причинит ей вреда.

***

      Опора под ногами пропала, и Нина повисла в пустоте. Руки бестолково махали в надежде за что-то зацепиться, пространство сместилось, закружилось. Нина перестала понимать, где верх, где низ. Там, откуда пялились на неё три бессмысленных тела, ничего, кроме черноты, больше не было.       Она осталась совсем одна в этой громадной дыре.       Нина висела, не понимая, куда смотреть, за что схватиться. Грань исчезла, и осталась лишь звезда. Не приближаться к ней, не смотреть, не касаться. Три из четырёх правил нарушены, осталось одно. Но звезда, кажется, не настроена разговаривать.       Нина открыла рот, и выдох, сорвавшийся с губ, разлетелся во все стороны — чернота всосала его в себя, оставив ушам упиваться тишиной. Словно и не было никакого вдоха, никакого звука. Тишина и пустота — как в Городе. Кажется, вот-вот выплывут из темноты очертания зданий и фонарей, брошенных машин и пустынных улиц.       — Эй, — Нина с трудом подала голос — он улетел на пропитание вечному молчанию. — Ты меня слышишь?       Слова звучали словно не из её рта, словно прокручены были через уши десятков людей, всё дальше стоящих от источника звука. Исковерканные и неправильные, они тоже исчезли. Здесь исчезало всё. Свет, звук… но она, Нина, ещё оставалась здесь.       — Знаю, что слышишь, — пробормотала она, и слова показались нечленораздельным бульканьем. — Наберись смелости и заговори со мной. Ты ждала меня — я здесь.       Не достучаться. Звезда молчала, переваривая её в себе. Неужто именно сейчас настало время быть съеденной… Нина отогнала эти мысли. Лишь бы на что опереться — не висеть словно марионетка в этой странной бездонной пропасти, разверстой во все мыслимые стороны.       Она чувствовала что-то снаружи. Некое давление, что уже приносило ей дискомфорт. Жгучую ненависть, что заставляла сжимать зубы и кулаки, что резала кожу, не оставляя ран. Вся ненависть звезды постепенно направлялась на неё — и Нина это чувствовала. В тисках подобной силы она могла перемолоться в труху.       — Ну давай же, твою мать, говори, — проскрежетала Нина, чувствуя, как виски начинает давить тупая, невыносимая боль. — Интересно послушать, что ты скажешь!       И тут её подбросило. Вверх, вниз или куда-то ещё — она так и не поняла, но осознала спустя секунды, что её несёт мощным потоком ненависти. Принесёт ли он к ядру звезды, к погибели ли? Нина не чувствовала ветра, но мир вокруг двигался — и это единственное, о чём она могла думать.       А ещё — о боли, что пронзала голову острейшими лезвиями со всех сторон.       Сколько длился полёт, сколько тянулась эта боль? Ей было неведомо. Не очередная ли это иллюзия для истощенного разума, уставших, наполовину не видящих глаз? Нина забыла обо всём: о Данте и мести, о Деламайне и сестре. Значение имел только этот путь… Поток, что нес её в себе неведомо куда — в пустоту, в вечность или смерть. На мгновение, сладостное и короткое, ей стало всё равно. Она словно умерла ещё раз.       Но ощущение пропало так же быстро, как появилось — и вернулось надоевшее «я» с грузом обид, ошибок и мыслей. Нина повисла в черноте, водя ногами под собой, пытаясь найти опору. Глаз её закрывался и открывался, но разницы не было никакой. Удушающая тишина, столь знакомая — и отсутствие боли. Наверное, она накалилась настолько, что почти перестала быть заметной…       Из-за чёрной завесы показалось несколько ровных линий, словно карандашные наброски на куске бумаги. Нина моргнула, и они исчезли, но затем появились вновь. Очертания некой комнаты, даже зала — линии прочерчивались вдалеке, не собираясь в цельную, чёткую картину. Она нашла подобие пола, стала на него неверными ногами — колени дрожали и подкашивались, тело отказывалось держаться прямо. Комната вокруг не прорисовывалась до конца, и чёрная завеса не отдалялась — колебалась подобно воде, стеной ограждала Нину от странной иллюзии. Она напрягала память, но не могла вспомнить, оказывалась ли в подобном месте прежде. Слишком размытым оно было, чтобы его распознать, слишком блеклым, чтобы не спутать с любым другим.       Нина ждала. Губы её были плотно сжаты, брови хмурились сильнее с каждой секундой. Видение не оформится до конца, оно похоже на окружающий мир во сне, наполовину забытом; нет смысла приглядываться и пытаться понять, что звезда хочет сказать ей. Нина не хотела понимать и слушать, она хотела мести. Но перед нею — взглянуть сестре в глаза, обменяться парой слов.       И уже затем…       Словно в ответ на её желание, на краю видимости показался силуэт — и Нина застыла, цепляясь за него взглядом и не отпуская; бледная фигура, слишком выпуклая и чёткая на фоне мутного наброска, выступала из темноты и шагала к ней, неумолимо приближаясь. Прежде чем детали силуэта удалось различить, Нина поняла, кого видит перед собой. Могла ли она спутать её с кем-то другим, даже если прошло бы несколько тысячелетий?       Сердце застряло в горле. Нина коснулась груди, боясь, что не сможет вздохнуть, и сделала пару мелких шагов вперёд. Ноги подкосились, не выдержав нагрузки, и она упала на слабые вытянутые руки. Встретить её после стольких лет — и упасть… Нельзя придумать худшего позора. Нина стиснула зубы и гордо задрала голову — что-то внутри, крошечный ребенок, которым она была когда-то, задрожало, затряслось в ходящей ходуном груди, но она давила его в себе, не давая страху привычно растечься по телу. Не выдать себя. Она не встала, прямо смотря на сестру, готовясь встретить её взгляд. Словно коленопреклоненная… Нина старательно гнала от себя эту мысль.       Сестра шагала медленно, словно в сомнамбулическом трансе; поначалу трудно было различить её лицо, но со временем оно обрело очертания более чёткие, и Нине удалось впервые за долгое время посмотреть ей в глаза. Они были бледны и холодны — до странного спокойны, как и фарфоровая маска лица. Бескровные губы плотно сжаты, лицо окружено падающими золотыми волнами волос. Она была в одежде, в которой Нина видела её в последний раз — штаны, кроссовки и короткая футболка с накинутой на плечи спортивной кофтой. Она почти не изменилась с их последней встречи, отметила Нина со странным хладнокровием. Но выглядела какой-то… не такой.       Сонной. Или мёртвой.       Она остановилась напротив Нины — руки по швам, ни кровинки в неподвижном лице. Сестра, столь на неё непохожая. Нина рассматривала её с тщанием, пытаясь найти изъян в образе, зацепиться за малейшее отличие, но память говорила, что отличий нет. И всё же что-то было не так. Сердце её слишком громко колотилось, чтобы как следует об этом подумать. Биение заглушало все мысли.       Нина медленно поднялась — сестра проследила за ней безразличным взглядом. Она не моргала. Застывшее лицо не меняло выражения, грудь не вздымалась в такт дыханию. Она неподвижно стояла напротив Нины и не спешила заговорить.       Нина выгнула бровь — и бровь сестры выгнулась тоже. Нина моргнула — моргнула и она. Нина сделала шаг назад — и сестра отступила. Они медленно закружили вокруг друг друга и одновременно остановились.       Картинка. Иллюзия.       Нина едва слышно выругалась, не спуская глаз с очередного видения, посланного звездой. «Кто же ты?» — подумала она, зная, что звезда слышит её мысли; та не желала отвечать. Цель казалась столь близкой, но снова ушла, ускользнула из пальцев, когда Нина уже готова была её поймать. Сестра смотрела на неё рыбьими глазами, мёртвыми и немигающими — немое отражение, подобие человека. Противно смотреть.       Нина хотела что-то сказать, но, едва открыв рот, осеклась — что тут скажешь? Это существо так и будет передразнивать её, издевательски кривляться. Лучше пойти своей дорогой через смутные очертания комнаты, миновать их и снова оказаться во тьме. Найти Деламайна и вместе с ним попробовать уничтожить звезду. Если это возможно, конечно.       Нина пошла, давя в себе горькое отчаяние. Горькое настолько, что кривилось лицо. В груди клокотал гнев, горячий, как раскалённая лава, неиссякаемый и разрушительный — но на кого он был направлен, она не могла понять, да и не хотела. Не на ком срываться здесь, не на кого выплеснуть боль — снова переваривать ее в себе, как прежде, напитывать огненный шар ярости ещё более горячим пламенем и растить его, чтобы он сжёг все прочие чувства, чтобы распух настолько, что для всего остального не осталось бы места. Нина видела бледную тень по левую сторону, но не поднимала руки, чтобы от неё отмахнуться, не пыталась её остановить. Злость её была столь сильна, что не могла найти выхода даже словесно — замер поток мыслей, предвкушение мести обратилось в режущее отчаяние, столь болезненное, что хотелось взвыть. Нина чувствовала, как слезы щиплют глаза, но не проливаются, не могут пролиться. Напрасно она полезла сюда. Напрасно решила, что звезда позволит ей исполнить главное в жизни желание.       Она ощутила, как нечто касается её руки, тянет за рукав плаща, и грубо выдернула руку, ускоряя шаг. Снова её потянули, и снова она вырвалась из требовательной хватки. Страх испарился под яростным жаром — ни плакать, ни бояться не было сил. Нина шагала в пустоту, наплевав на всё, что могло бы поджидать её там, а эта сука хватала её за руки настойчиво и безмолвно, и этим выводила из себя ещё больше.       — Да отвали ты от меня! — вскрикнула она, резко развернувшись, и оттолкнула её, эту погань, принявшую облик сестры. Та безвольной куклой повалилась на спину, не отрывая тупого взгляда от её лица. Бледные губы приоткрылись — Нина было хотела сказать что-то ещё, но из рта куклы вдруг донёсся голос, и она застыла, слушая слова.       — Ты ведь хотела меня увидеть. Почему отталкиваешь теперь?       Виски пульсировали нещадной болью. Терпение Нины натянулось тончайшей струной, колеблющейся, готовой порваться в любой момент. Как она ненавидела всё вокруг, как ей хотелось разрушить весь этот чёртов мир в порыве злости, как ей хотелось иметь подобную силу, чтобы не оставить и камня во всей вселенной! Она смотрела в стеклянные глаза, не окрашенные и тенью эмоции, и чувствовала, как зудят кулаки, желая отведать крови этого существа, пусть даже оно и было бескровным.       — Отвали, я сказала, — прорычал она, но ей не дали уйти — чёртова кукла схватила её за полу плаща на удивление быстрым движением. Белая, как молоко, такая жалкая и искусственная, что тошнит. Нина отшатнулась, брезгливо морщась. Ни единое чувство не исказило плавные черты этой твари.       — Ты же хотела меня видеть, — повторила она, держа её за плащ мёртвой хваткой. — Вот я, Нина. Ты разве не рада?       — Я разобью тебе лицо. Убери руку.       Тонкая улыбка расцвела на едва раскрывающихся губах.       — Думаешь, угрозы твои что-то значат? Ты можешь попробовать, я позволю — но хуже от этого будет явно не мне.       — Ты какого чёрта ко мне прицепилась?       — Ты искала меня, — она улыбнулась. — Хотела поговорить.       Нина покосилась на белую руку с выступающими косточками, с силой сжимавшую ткань плаща. Она походила на руку скелета, обманчиво хрупкая, но силы в этом касании было намного больше, чем могло показаться.       — Где Деламайн? — спросила она.       Существо выгнуло бровь, словно ожидало другого вопроса.       — Где-то здесь, но достаточно далеко, чтобы не слышать разговора. Ни к чему нам посторонние уши.       — Ты — звезда? Это ты говоришь со мной?       — А ты поверишь, если я отвечу?       — Это моё дело, — раздражённо процедила Нина. — Ты ждала меня — я пришла. Данте сказал, ты связана со мной — я хочу узнать, каким образом.       — Очевидно, каким. Я — это ты. Ни больше, ни меньше.       Нина застыла, не понимая. Глупость. Чушь какая-то — очередная нелепая ложь.       — Пусти, — бросила она, но существо не отпустило.       — Я ждала тебя, это правда. Ждала много, много лет. Как я могла не ждать? Ты ведь меня создала, Нина. Какое творение не захочет поглядеть в глаза создателя?       — Да что ты несёшь? — Нина скривилась. — Я ничего не создавала. Я не имела понятия о Чёрной звезде, ни разу не слышала о ней.       — Может быть. Но звезда — это оболочка, сгусток энергии. Тебе не приходило в голову, откуда он взялся?       Она не ответила. Ей-то что за дело? Будто косвенной вины во всём происходящем в Междумирье не было достаточно. Она смотрела в блеклые глаза, обводила презрительным взглядом линии белого лица. Похожий облик принимало существо в Тоннелях, и оно тоже пыталось с ней говорить. Не ловушка ли это — очередная? Впрочем, поздно было об этом думать — в пасть монстра Нина влезла добровольно, и приманки не понадобилось. Она лишь дёрнула полу плаща, и рука существа слетела с неё легко, как тончайшая паутина.       — Зачем я тебе? — спросила она, не веря, впрочем, что получит ответ.       — Я сказала — хотелось поглядеть на то, из чего я создана, — Нина отвела взгляд, подавляя пожирающую изнутри злость.       — Поглядела? Надеюсь, не разочаровалась, — отчеканила она. — Отпусти меня к Морю-Небу. Мне не о чем с тобой говорить.       Существо поднялось на ноги с удивительной быстротой — Нина не успела даже развернуться, чтобы пойти прочь, как тонкие руки обхватили её лицо, и маска сестры возникла перед взором, так близко, что закрывала собой темноту. Всё вокруг рассеялось, и они остались вдвоем. Нина не могла пошевелиться, лишь чувствовала, как сильно впиваются кончики пальцев и ногти ей в кожу. Кровь в её жилах застыла, тело отказывалось шевелиться. «Сейчас она поцелует меня, — мысль эта паническим криком раздалась в опустевшей голове. — Этими мокрыми холодными губами».       Она уже чувствовала этот поцелуй — влажный и омерзительный, он заставлял мурашки бежать по спине. Так неправильно, шептала некая часть её разума, крошечная и боязливая. Сёстры так не целуются. Не прикасаются так.       — Я тебя никуда не отпущу, — едва шевеля губами проговорило существо. — Мы — одно целое, Нина. Ты вернулась домой. Ты моя. Только моя.       И она вгрызлась острыми зубами в её искривлённый в отвращении рот.

***

      Слабость. Бессилие. Словно сильные щупальца оплетают тело, высасывая из него соки. Он может делать с ней всё, что захочет. Он сделает, уж поверьте. Они оба… Все они…       Нечто тяжёлое ударило в скулу, и голова её резко мотнулась вбок. Позвонки хрустнули — боги, не сломалась ли шея? Кровь текла по внутренней стороне бёдер, кровь лилась из распухшей губы, из дёсен, отовсюду… Нина опустила взгляд — она вся кровоточила. Каждая пора пульсировала, расширялась и сокращалась, исторгая ручейки крови. Тысячи чёрных точек на руках, ногах и лице… Правый глаз её заплыл, ничего не видя. Кожа готова была порваться на лоскутки, слезть быстрее с мышц и костей, лишь бы подальше от этой грязи… Но грязь была везде, была слишком глубоко. Нина простонала некую мольбу, ничтожную и презренную, и низ её живота пронзило новой болью.       «Шлюшка, чего же ты ждала? Ты же сама этого хотела, — он говорил голосом сестры. — Только этого ты и достойна. Вот твоё место в мире, вот где ты должна быть».       Она сжалась, свернулась в комок, но боль не отступала, и призрачные руки, что хватали её тело, царапали и раздирали плоть. Глаз её сочился горячей кровью, сотни дыр раскрылись на коже, плюясь отвратительной жижей, и расширялись, расширялись… Она кричала от ужаса, видя отверстия, но ещё сильнее кричала, когда её тянули за ноги сотни, тысячи рук с отвратительным смехом, звучащим отовсюду. Не было слёз — лишь истерическая икота и крик, поднимающийся до небес…       — Пожалуйста! Пожалуйста!       Некто ласково коснулся её щеки, погладил разбитую скулу пальцем.       — Мне нравится, когда ты скулишь. Повтори.       Она замахнулась в порыве ярости, но запястье держало нечто склизкое, тяжёлое — и удара не случилось. Сотни, тысячи лиц вокруг… Миллионы испачканных рук.       — Мы все измарались об тебя. Вылижи нас. Почисти нас.       — Её язык так же грязен, как остальное, — рассмеялась сестра. — Но может быть ты очистишься. Я всё искуплю, сестрёнка. Иди ко мне.       Она закатила глаза и провалилась в тёмное кровавое море. Перед забвением она слышала лишь далёкий хохот существ… Не людей, не богов, не питомцев — но чудовищ из её худших кошмаров. И сестра была одной из них. Возвышалась над ними.

***

      Нина с силой оттолкнула её, вытерла рукой окровавленные губы. Чёртова тварь! Клочки видения ещё висели перед глазами — она смаргивала их, приходя в себя. Грязное ощущение вернулось — словно снова прошла через Тоннели; Нина кривилась, глядя на распластанную под её ногами куклу, безвольно раскинувшую руки. Губы её алым пятном выделялись на белом лице.       — Думаешь, это так сильно ранит — после стольких лет? — прокричала она гневно. — Это больше ничего не значит. Если ты — часть меня, то должна это понимать. А теперь отпусти. Я пойду своей дорогой.       Существо растворилось, пылью рассеялось в пустоте. Нина моргала, пытаясь найти хоть какой-то свет, хоть единый ориентир. Грязные картины растворились вместе с куклой, да и не имели они значения — это было тогда, в прошлой жизни. Слишком давно, чтобы помнить об этом. Ни к чему эти воспоминания — они больше не нужны ей. Никогда не были нужны.       — Я ненавижу тебя.       Она обернулась на тонкий плачущий голос.       — Ты…       Она видела юную девчонку — знакомое вытянутое лицо в синяках, серые глаза тлеют печальными угольками. Рваная одежда и кровь на руках, прижатых к животу. Тёмные волосы растрёпанным колтуном торчат во все стороны и походят на гнездо. Почти заплыл правый глаз, опухла половина лица. Если образ сестры стал привычной картиной в череде испытаний, возникающих на пути, то это лицо… Нина отступила на шаг, глядя в её левый глаз, открытый и красный от слёз.       Девочка шмыгнула разбитым носом. Глаз её горел нестерпимой ненавистью — и давление звёзды со всех сторон вдруг усилилось в разы. Заныли кости, готовые под его весом проломиться, рассыпаться в пыль. Нина качнулась, но удержалась на месте, упрямо глядя в глаза себе. Такой юной и жалкой, дрожащей от холода, унижения и ужаса.       — Сволочь, — выплюнула девчонка сорванным от криков голосом. — Зачем ты сделала это со мной?       Нина не понимала — и не могла заговорить или шевельнуться. Девчонка, тонкая, как тростинка, с трудом переставляя ноги подошла ближе — неужели когда-то она была столь мала, столь худа? Так юна?.. Нина сглотнула, чувствуя, как ненависть обрушивается на неё со всей возможной силой, но у неё ещё хватало мощи держаться под шквалом и не ломаться, не корчиться от боли. Она не понимала ничего. Не понимала, не…       Девочка ударила её кулаками в грудь — потом ещё раз и ещё. Слабые удары, но на другие она не была способна. Разве что силы звезды, которой она хотела стереть её, которую она копила в себе веками, чтобы разрушить и отомстить, было бы достаточно, чтобы причинить Нине вред. Но Нина держалась — и сама не понимала, каким образом.       — Сволочь! Тварь! Ты бросила меня! Бросила! Ты забыла обо мне, ты оставила меня! Ты не взяла меня с собой! — прокричала девочка и отшатнулась, кашляя кровью. Когда приступ прошёл, она вытерла губы изорванным рукавом — горящий яростью глаз уставился на Нину исподлобья. — Она была здесь. Сказала, что ты рано или поздно придёшь за ней. Сказала дождаться тебя и узнать, почему ты забыла меня. Почему так легко отдала.       — О чем ты говоришь? — шепнула Нина, и из глаза молился поток чёрных слез, горячий, нескончаемый. Девочка рассмеялась хриплым, каркающим смехом.       — Ну конечно. Строишь из себя дуру — да перед кем? Я знаю тебя лучше всех, — с ненавистью выплюнула она. — Ты понимаешь, о чём я, Нина. Всегда понимала.       Чёрная звезда… Нина качнулась, но не упала, когда тысячи невидимых кулаков ударили по незащищённой плоти. Ярость, боль и ненависть — столь знакомые и родные. Сколько раз она винила себя во всём, что с ней случилось? Сколько лет и веков ненавидела себя? Ненавидела так сильно, что чувство это отделилось, и под влиянием Проклятия трансформировалось в иное… в тело, сотканное из пустоты, напитывающееся страданием умирающих миров.       А под устрашающей оболочкой и безграничной силой, способной потягаться с силой божества — дитя, запуганное и дрожащее; обиженный одичавший ребёнок.       Она проживала сотни пыток разом. Нечем дышать, нечем говорить, и болит всё тело от головы до пальцев ног — но перед глазами лишь её лицо, в ушах лишь её плач и голос. Нина не понимала, как держалась на ногах. Сознание было готово вот-вот покинуть её.       Она обняла себя руками, словно это могло бы спасти её от разрыва на мелкие кусочки. Ей слышались голоса, тысячи голосов — и среди них один выделялся сильнее прочих. Голос Деламайна, слова, что трудно различить… Быть может, ей он казался всего лишь, но сулил призрачное спасение. На груди под слоями одежды медальон, данный ей Эоном Старым, нагрелся в считанные секунды.       Был бы при ней нож…       Звезда давила на неё, желая перемолоть — Нина со стоном опустилась на колени. Больно было не только телу, но и разуму — испарились последние крохи мыслей, и она осталась наедине с разрывающей раскалённой пустотой… А девочка смотрела за её страданиями, не решаясь подходить ближе, словно могла подхватить заразу. Сестра создала её, немыслимым образом украла часть её души. Кусок ненависти, что вырос в Чёрную звезду и довлел над Гранью многие, многие годы. Неужели она не насытилась последним своим издевательством, неужели всех пыток мира было мало, чтобы истощить её злость? Нина с самой той поры, как научилась думать, задавала себе лишь один вопрос.       Зачем ты всегда так поступаешь со мной?       В Тоннелях она сказала, что всегда любила её… Ха! Смешнее и придумать нельзя. Нина криво ухмыльнулась сама себе, сжимаясь в держащих её крепких тисках. Ощутив улыбку, звезда сильнее стиснула железные объятия. Может, так всё и закончится. Может, она и в самом деле это заслужила…       — Нина! Нина, вы видите меня?       Она с трудом открыла глаз и повернула голову — далеко на границе тьмы Деламайн пытался прорваться к ней сквозь завесу мрака. Тщетная попытка — но он так молод, так смел… Так воодушевлён своими мечтами. Он силён, но не настолько, чтобы прорвать созданный звездой купол. Нина тупо смотрела на его передвижения, на редкие вспышки, возникающие рядом с ним.       — Надеюсь, ты отпустишь его, — сдавленно сказала она, не поворачиваясь к побитой поруганной девочке. — Он ничего тебе не сделал.       Ответа не было. Нина устало прикрыла глаза…       — Отпустить? Если ещё не сделал, он сделает, уж поверь! — воскликнула девочка; Нина поморщилась, застонала от боли. Держали ли её ноги? Нет, она стояла на коленях… Или уже валялась в крови? Но на теле нет ран. Оно разрывается на части, но остаётся целым — чудо, что за чудо… «Почему ты забыла меня? Почему отдала?»       Она не забывала уж точно. Никогда до конца не изгоняла это из своей памяти. Тот день, тот человек… Образ его размылся до неких мутных фрагментов, голос раздробился на голоса монстров, что смеялись над ней по ночам. И боль оставалась при ней — всегда. Некоторые из питомцев напоминали о ней.       Нина помнила обо всём. О грязи, от коей не отмыться вовек, о ярости и бессилии, о слезах, разъедающих кожу кислотой. Старые воспоминания оставались с ней, погребённые под завалами новых; а она, эта девочка, закинута в дальний угол, покрыта пылью и не нужна. Чего она достойна, эта глупая малявка? Лишь ненависти.       Так Нина думала всегда.       Деламайн пытался прорваться сквозь стену черноты, но что-то тащило его назад, сколь много он ни прилагал усилий. Нина ухмылялась ему, не зная, видит ли он её ухмылку — вряд ли, он занят другим… Нина Младшая таращилась на колдуна с презрением, с каким обычно глядела в зеркало.       — Урод, — выплюнула она, — да когда же ты наконец сдохнешь?       Нина удивилась, когда колдун самым бодрым тоном ответил:       — Как только выйду отсюда и состарюсь — ни минутой раньше!       Боль ослабла — звезда переключилась на него. Воин за маской шута… Нина видела его лицо под прозрачными масками иных лиц — мальчишки, напуганного и кричащего; юноши с отражением пламени в бледных мёртвых глазах; молодого мужчины, ещё не помеченного шрамами. Он всегда смотрит прямо вперёд — в лицо любым опасностям.       Нина с трудом встала — внутренности тряхнуло от одного лишь действия. Ноги, налитые свинцом колонны, двигались с трудом, тело мелко дрожало — но боли не было. Девочка не обратила на неё внимания, так была увлечена Деламайном и попытками его убить. Он вскрикивал и ругался, но шевелился слишком резво для мертвеца. Нина побрела к девчонке, не зная, собственно, что ей делать.       Девочка заметила её на расстоянии вытянутой руки и отшатнулась. Во взгляде её Нина уловила животный испуг, непонимание, и от этого — гнев. Ещё не было живота, вздувающегося как на дрожжах, ещё не было ссор и язвительных обвинений сестры. Она, эта девочка, навсегда осталась наедине с собой, замерла во времени, трансформировалась в иное, неподвластное законам мира существо.       Как сестра извлекла её, эту забытую часть Нининой души? Стоит спросить при встрече. Она скоро случится — нужно только придумать, как усмирить звезду. Позволить ей и себе наконец упокоиться.       Нина шагнула ей навстречу и подняла руки, словно приветствуя. Конечно, девочка ударила её по рукам, конечно попыталась сбежать — но когда ладони Нины легли на её щёки аккуратно и легко, застыла, словно не была создана из подвижной крови и плоти… Собственно, в самом деле не была. На ощупь — как настоящая. Нина смотрела левым глазом в её левый глаз. Чёрная жижа текла по щеке неостановимым потоком.       Нина не знала, что делать — и потому решила подарить единственное, что могла.       Она наклонилась и оставила на её губах единственный поцелуй. Не поцелуй даже — всего-то обнадёживающее касание. Оно длилось несколько секунд, но в него Нина вложила всё, что хотела сказать, всё, чем хотела утешить. Даровать своей малышке спасение не смогла, но этому существу… Может, это тот единственный шанс погасить пламя, избавиться от ненависти к себе?       — Я никогда тебя не забывала, — сказала Нина, отстраняясь. — Как я могу забыть? Ты — часть меня.       Девочка ошеломлённо таращилась на неё, тщилась понять, что произошло, почему всё случилось так, а не иначе… О прощении не было и речи, а ненависть была сильна. Девочка бросилась в темноту и исчезла — и мир вокруг содрогнулся.       Деламайн возник возле Нины сразу же, едва рассеялась преграда. Он выглядел не лучше обычного, но и не много хуже — словно попал в неприятную, но лёгкую потасовку.       Звезда вокруг пульсировала, сокращалась от ярости. Нина чувствовала её как часть себя, как принадлежащий ей кусочек прошлой жизни.       — Дайте нож, Деламайн, — бросила она. — Быстрее!       Он дал — Нина тем временем достала медальон. Поможет ли это? Если не справился бог, справится ли Старший? Если Эон им являлся, конечно… Но времени думать об этом не было. Нина полоснула по ладони лезвием, шипя от холодной боли — и кровавой ладонью вцепилась в артефакт, взывая:       — Эон Старый, если ты меня слышишь — помоги!       Он появился незамедлительно. Старец с седой бородой, каким она видела его в самом начале пути. Его кожа сияла ясным светом в кромешной темноте — в сравнении с нею кожа Нины и Деламайна походила на цвет бледных призраков, почти невидимых. Старец оглянулся, словно пытаясь понять, где находится; бесстрастное лицо переменило выражение лишь когда он встретил взгляд Нины.       — Помню вас, недоверчивая Нина. И, конечно, вас, господин Деламайн, — сказал он спокойно, словно вокруг не поднимался чудовищный вихрь, словно не тряслось всё пространство, довлея над ними своей неудержимой яростью. — Что ж, поздравляю — ситуация хуже некуда. Из разряда «вы в полной заднице».       — Мы и не подозревали, — съязвила Нина. — Надеюсь, вы помните не только меня, но и условия нашей сделки.       — Само собой, — Эон чуть наклонил голову вбок, словно прислушивался. — Чёрная звезда, ну конечно… Куда же могла завести вас судьба на пути к Вечности…       — Что делать? — бросился к нему Деламайн. — Я испробовал все свои сильнейшие заклинания, половину артефактов потратил лишь бы её найти. Для неё моя сила — ничто. Даже Данте не может ей противостоять!       Он говорил громко, чётко и спокойно, и не слышалось даже малой истерической нотки в его тоне. Нина ещё держала медальон кровавыми пальцами и, осознав это, выпустила его.       — Данте, — повторил Эон, почему-то косясь на Нину. — Ладно, к нему потом. Зря вы позволили звезде поглотить вас. Она никогда не выпустит вас отсюда. Не позволит добраться до Моря-Неба.       — Но что-то сделать можно?       Эон подумал — глаза его рассеянно блуждали по черноте, колючей, холодной и густой.       — Уничтожить её, конечно, нельзя — слишком она сильна. Но есть и другой выход. Деламайн, мне будет нужна ваша помощь. Нина, и ваша, конечно, тоже.       — Хорошо, — протянула она. — Но что я могу сделать? У меня нет магических сил.       — Верно. Но наверняка есть пустые артефакты. А ещё — вместилище вашей души. Мы попробуем вернуть её домой. К вам.       Он сразу понял, что она связана со звездой. Что звезда — часть Нины. Ничего не нужно было объяснять. И хорошо. Быстрее за дело.       — Ладно. Какие последствия?       Эон переглянулся с Деламайном — колдун было открыл рот, но старец не дал ему ничего сказать:       — Вернётся память о той боли, память, что отделилась от вас вместе с этой частичкой ненависти. Картины будут ужасающе чёткими, полагаю… Как бы это вас не сломало. Энергия звезды слишком сильна.       — Не сломаюсь, — твёрдо ответила Нина. — Начинайте.       Эон кивнул и стал ковыряться в своей наплечной сумке. Деламайн тем временем подобрался ближе к Нине — задумавшись, она не успела заметить, как, — и помялся, словно не знал, что сказать. Всё вокруг рушилось — а он смотрелся совершенно как стеснительный подросток, подошедший к строгой учительнице.       — Вы… — он решительно вздохнул и улыбнулся, так естественно и легко. — Вы очень храбрая, Нина.       Она улыбнулась самыми краешками губ.       — Надеюсь, это комплимент.       — Можем начать, — сказал Эон. — Нина, встаньте сюда. В центр круга.       Откуда взялся начерченный сиянием круг, Нина не разглядела — Деламайн отвлёк. Колдун задорно подмигнул ей и поспешил к старшему, и Нина вошла в круг решительно, без всякого страха. Лишь бы выбраться, лишь бы добраться до сестры… Та знала, что Нина пойдёт по её следам. Знала, что рано или поздно она встретится с Чёрной звездой. Эта тварь всегда всё знала наперёд… Ладно. Об этом можно будет подумать потом. Сейчас нужно готовиться к иному — к очередной встрече с отвратительным прошлым.       Эон что-то объяснял Деламайну — Нина едва разбирала слова. Сердце её колотилось, но тело не дрожало — она уверенно смотрела вперёд. Сотрясающийся воздух больше не пугал. Есть на кого положиться. Есть способ выбраться. Об ином и не нужно думать. Воспоминания яркой вспышкой разгорятся в сознании и осядут, погаснут. Ненависть звезды будет подпитывать их, навсегда закрепится в Нининой душе… Но ненависть ей была знакома. Словно сестра — роднее, чем та, что у неё когда-то была.       — Вы готовы? — бросил ей Эон, и Нина кивнула.       И ритуал начался.