Часть 1

Тише, дитя, спи под толщей земли, О свободе нам чуждых богов не моли. Не моли их о жалости к нашему роду, Не моли и идолов ложных не трогай. * * * Колыбельная, больше подобная приказу, преследует Унара с первых мгновений жизни. Вопреки всем законам, те мгновения принц помнит особенно хорошо. Помнит мать, принесшую свою жизнь в жертву его рождению. Она лежала на постели - пустая, потерявшая смысл оболочка. В полумраке шатра тускнели ее красные глаза и рубины, вживленные в серую кожу. Унар прополз по ее телу, положил голову на грудь, но услышал лишь тишину. Мать улыбалась, это так и осталось в памяти. Помнит отца, с чьего рассудка спал спасительный для него самого морок. Он ворвался к жене в сопровождении генерала Бэнема. Завоеватель и его цепной пес. Оба озлобленные, готовые обличать и казнить. Опоздавшие. Наверное, потому столь молчаливые. Унар помнит - когда их с отцом взгляды пересеклись, в непроглядной черноте глаз Туруза на миг мелькнуло что-то помимо ненависти. Помнит брата и сестру, державшихся за спиной генерала. Хрупкая, почти призрачная Эледхин была так напугана, а Кормаг зол. Кормаг попытался зарубить ребенка мечом. Унар очень хорошо запомнил и пронес это через годы. Помнит, как прохладна и приятна была земля, покрывавшая его все больше с каждым движением. Она оставляла позади крики солдат, всполохи огня и металлический привкус родной крови. Позволяла успокоиться, ненадолго расслабиться, подрасти, окрепнуть и вернуться назад спустя несколько дней. Уже сильным и взрослым. Полезным идее завоевания. Но все так же ненавидимым. Недостойным колыбельных. Лишь по ночам, когда сама жизнь в огромном военном лагере замирала, а лязг мечей тренирующихся для новой битвы солдат наконец стихал, Унар начинал слышать шепот. Голос совсем иной, нежели отцовский, голоса Бэнема и чудака Археля, или голос Эледхин. Шепот был нежнее, вкрадчивее, роднее. Он пел юноше в странной, необычно заботливой манере. Унар не видел его обладателя, не чувствовал чьего-либо присутствия, лишь улавливал неяркое красное свечение из материнского ларца. Последний, единственный подарок Ноа сыну. * * * Тише, дитя, закрой свои очи, Пусть окрасятся в алый грядущие ночи. Не бойся врагов своих, сын мой, они В гордыне своей не увидят зари. * * * Океан отравлял разум своим нежным пением, шептал голосом эримской королевы ласковые колыбельные. Не такие, не правильные. Майрейд пела о чистом свете луны, о серебряных прибрежных песках, о том, как прекрасно щебечут птицы в северных лесах. Заклинала. Как голема или диковинного зверька. Утонувшая в бездонном море знаний, не имевших ничего общего с реальностью, она искала в книгах способ надеть на Унара поводок и намордник. Посадить на цепь чудовище, слишком опасное, как она думала, для ее ребенка. Его брата. Колыбельные для малыша Маахи также звучали заклинаниями. На власть, на могущество, на абсолютные силу и бессмертие. Тщетно. Ни поводка, ни трона. Но интерес в бесцветных глазах младшей сестры, когда ей удавалось заглянуть в подземелья ночными часами, заставлял обоих вздрагивать от страха. Девочка видела что-то за спиной принца. Что-то, о чем Майрейд отказывалась говорить. В Аришане ночи были богаты на звуки. Крики обезьян лаакхи Сангаты, погребальные песнопения, треск пылающего в темноте дерева и конечно ставший привычным за годы лязг мечей.  Саввих не пела Унару колыбельных. Саввих рыдала от боли и унижения где-то в покоях Туруза, а его второму сыну нравилось засыпать под ее плач. Под молитвы неизвестным ему прародителям южной династии. Батхару, грозному и скорому на расправу, примитивному как большинство царей. Ваньюлитте - хитрецу и колдуну, что зажигает палящее солнце. Симе - белой, таинственной, пробуждавшей (не)его память. Стенания трофейной жены оборвались с рождением наследника. Зато он не затыкался. Плакал, позже лепетал нечто бессвязное на доселе понятном языке. Неугомонная, раздражающая дичь, к которой нельзя было прикоснуться. Скрытая вместе с матерью за семью замками до часа надобности. Унар ненавидел песни Дианиты. Ее веселые пляски вокруг костра. И в каждом слове, в каждом жесте читался намек окружавшим ее мужчинам. Турузу не требовалось от нее ничего иного. Походное развлечение. Грубые ласки в пропитанном влагой шатре. Развратные стоны сквозь шелест листвы. Закономерный итог в виде уцелевшего леса и светящегося свертка по имени Ааро. Он не хотел слушать. Скрывался от взора девицы в гнетущей чаще, а затем в коридорах замка. Слишком яркими были воспоминания о днях изгнания по вине ее предков. Слишком сильным было желание отомстить. Феи запирали подземелья на засов, но гваули всегда возвращалась и пела. Всегда, кроме ночи в которую ее не стало. Все, что напоминает о ней ныне - маленький брат, с колыбели привязанный к Унару незримой нитью. Брат, что боязливо отступает за спину и просит защитить, направить, любить. Унар улыбается и шепчет своему ключу от Нарин-Даата добрые сказки. К Кайтии Принц Фей не успел особенно привыкнуть. Шестая жена Туруза избегала встречи с ним, надеясь на побег. А Унар особо и не настаивал. Мать все равно поет лучше. В ее призрачном голосе звон кристаллических крыльев сплетается с хрустом костей и тишиной. Тишиной родных курганов, куда отец никогда не позволит ему вернуться, которые приходятся Унару домом лишь в несбыточных мечтах. Сгинул в морской пучине народ колдуньи Майрейд, заморила себя голодом строптивая Саввих, стали удобрением кости Дианиты, пала жертвой придворных интриг Кайтия, и вот у Туруза уже новая жена и новый, седьмой по счету, сын - сладкий Намбранд. Унар уверен, пройдет меньше десятилетия и ему придется привыкать к новой королеве, а ложная Майрейд присоединится к фрескам на стенах. * * * Тише, дитя, ты отца невзлюби, Разорви, уничтожь за обиды мои. Верь лишь слугам своим из алых камней, Нет на свете тебе никого их родней. * * * Унар следует материнским заветам. С первых дней жизни принц доверяет лишь двум феям. Они его семья, его единственные друзья, самые расторопные из слуг. Феи рассказывают ему о курганах, о подземельях, усыпанных драгоценными каменьями, о древних реках, питающих озера с черной как ночь водой. О народе, что примет его, сына Ноа, как своего царя. Унару нравятся их рассказы. Он позволяет своим слугам и друзьям восседать на своих плечах и шептать ему советы. Позволяет делить с ним трапезу и хранить его сон. В какой-то момент принц замечает, что больше не чувствует себя одиноким. Что кровавое сияние фей разгоняет сумрак одиночества, подобно тому, как свеча развеивает темноту покоев, успокаивает бешеный рассудок и забирает боль, привычную с рождения. Их свет подобен колыбельной матери, что приказом звучит по ночам над самым ухом полукровки. Точно так же верные феи шепчут о мести. Точно так же сплетают образ тирана, разорившего родные курганы. Точно так же выжигают слабость человека из сильного тела молодого трувошского царевича. Точно так же поют. - Это не может ждать, - заявляет Туруз, прожигая взглядом искусно нарисованные деревья. Король нервничает. - Если не ударить по гваули сейчас, весной партизанские отряды махоли окажутся у нас в тылу. Нарин-Даата должен покориться Гаунейну! Подойти ближе, попасть в поле зрения, пока он не обрел прежний контроль над суждениями. Погасить огонь в глазах, чтобы не напоминать о матери. Показаться прирученным, верным. - Унар, подойди. Есть соображения на этот счет? - Есть, Ваше Величество, - отвечает принц, смакуя слова. - Полагаю, гваули можно запугать и лишить контроля над лесом. Когда они ослабнут, с ними сумеет совладать даже простой солдат. - Они запутают тропы прежде, чем мы доберемся до них, - замечает Бэнем. Этот не примет. Никогда. Цепным псам не достает гибкости ума. - Будет как в прошлый раз. К тому же, чего боятся эти твари? - У них один страх, - улыбка дополняет ответ. Делает его четким и ясным. Гваули изгнали свой страх в земли гвинетов. Изгнали его народ. - Что же касается троп, я мог бы поговорить с Ааро. Мой дорогой брат делает успехи. - Ты сделаешь это? - темные глаза Туруза вновь смотрят беззлобно, с чем-то неуловимо нежным за черненой сталью. И Унар соглашается. Покидает зал, напевая знакомую с детства мелодию и продолжает играть с отцом в игру двух хищников без правил и жалости. В игру, что сломала бы даже несгибаемого Кормага, даже хитреца Мааху, даже сбежавшего на Юг Джайкарна, даже покорного Ааро. Даже милых мальчиков Гамира и Намбранда она бы перекусила пополам. Но не его, не сейчас, когда до финала осталась лишь пара шагов. Лишь пара смертей ничего не значащих жертв. Лишь пара улыбок и ударов. И лишь пара ночей наедине с колыбельной Ноа. * * * Тише, дитя, моя кровь, моя плоть, Цель близка и другим тебя не побороть. Отомсти им за все, что случилось с тобой И во мраке ночи возвращайся домой.