.

I just watched as the door closed for good ‘Cause I couldn’t keep it open Я лишь смотрела, как закрылась дверь к добру Ведь не смогла удержать ее открытой I can’t hear it now — ARCANE 2 Это ошибка в программах — кем-то дорожить. Это только мешает, и кто бы знал, как сильно. Большая ошибка, разве что, родственные души. Глупый, дефектный оборот колеса сансары, особенно когда в колесе сломалась спица. Ни ровной колеи, ни хорошего исхода. «Родственные души — счастье» — твердит мать маленькой Наньгун Цзе. А после шипит, шипит целый вечер на то, что отец, чтоб ему икалось, бросил одну с ребенком, алиментами все откупается. Наньгун Цзе с отцом плохо знакома, видит едва ли чаще праздников. Но знает — они с матерью родственные. Только не те, что связаны красной нитью. Скорее те, у кого нить спуталась в узел, да такой, что отрезать проще. Потому, наверное, с детства в родственных не верит. Потому любить не горит желанием — почем зря путать бедную нитку. Легче уж сразу, всем проще. С чем — естественно! — соглашаться не хочет Бай Цзинь. Его переводят из интерната в их класс. Садят с ней, будто нарочно, будто прочитав имя слева на ребрах. А может, у него видней, ей неизвестно пока. Бай Цзинь для интерната слишком умный. Для их школы, для класса отличников, отменного, первосортного гадюшника — новая помеха, мальчик для битья. Наньгун Цзе-то с началки в курсе, какие правила здесь. Не суй нос, куда не просят, не привлекай внимания, выскочкам в элитах не место. А он… А его жаль, по-человечески жаль. Он тут ничего, кроме пинков, не видит. Уже того, что талантливый, в алгебре хорош, для них хватает. А еще и… не то аутист, не то с каким синдромом. Находка для стервятников. Наньгун Цзе в свои пятнадцать уяснила давно — не дорожить никем. Но и к пожирателям падали не относит себя. — Охерели?! — не дает вновь накинуться. Бай Цзинь высокий, выше обидчиков даже — но, если наваляет, накажут его же. Обычная школа, правила обычные, интернатскому мальчишке, должно быть, неясные. Бай Цзинь липнет с той поры, как жвачка. Бай Цзиню достаточно простенького пластыря и «давай коленку», чтобы за лучшего друга считать теперь. Чтобы чуть что орать «цзецзе!», лезть обниматься, расплетать ей косы, таскать шоколадки и яркие стикеры для закладок. Только ему, должно быть, и достаточно этого, чтоб тихо просить «покажи свой знак!» после школьных уроков. Наньгун Цзе показывает фотку на маленьком «Сименсе». Дура она, что ли, раздеваться, без того два иероглифа за себя говорят. Бай Цзинь задирает рукав. Почти неудивительно свое же имя прочесть. — Цзецзе моя родственная! Родственная! — чуть не прыгает, как дурак, от радости. Сшиб бы еще что, если б решил прыгнуть — но пока только лезет потискать «цзецзе». Обнять, прижать так, что дышать сложно, смущенно, но решительно чмокнуть в щеку. Несмотря ни на что, Наньгун Цзе позволяет ему. Хотя сама хочет только дружить, не больше. Ну какой родственный из него, какой там партнер… их и так не бывает, на самом-то деле, а тут еще, как говорят, «с приветом». Наивный донельзя, простой, как палка, не знающий толком жизни. И никогда не узнает, не дано таким, как он, узнать. Но, может, сам поймет. Может разлюбит, переживет, перерастет детские «чмоки» в щечку. Может, перестанет тянуться к ее черным косам, пытаясь понять, как заплетать и расчесывать. Такой… глупый, наивный… но добрый, искренний, среди «элитных» один прозрачно-честный. Да, Наньгун Цзе не дорожит никем — но делает исключение только разок, не видя до последнего проблемы. До последнего. До дня выпускного. Дня, когда Бай Цзинь тащит за ручку на крышу. Когда целует по-настоящему свою родственную, которой только и дышал. Ведь это так честно, так правильно — родственные не любить не могут, не могут отказать. Должно быть, родственная из нее неправильная. Должно быть, надо было в детстве чаще верить маминым сказкам, а не маминой реальности. — Нет, — толчок в грудь, спешно одернутое платье. Закрытое, хоть и красивое — не умеет она пользоваться тем, что женщина. «Нет». «Не хочу, прости». «Нет, не ты виноват, никто не виноват». Бай Цзинь улыбается, сглатывая ком в горле. Бай Цзинь снова обнимает по-медвежьи, став теперь еще выше. Сует ей в волосы цветочки из букета, твердит, как на повторе, что цзецзе самая-самая. Самая лучшая, красивая, умная. Самая талантливая, точно-точно всего добьется. А наутро «знак» жжет, будто каленым железом. И так почему-то паршиво, что не хочется жить жизнь дальше. Но почту Наньгун Цзе таки идет проверить, в телефоне листает звонки — письмо о поступлении проворонить хуже смерти, звонок тем более. Что странно, «пропущенных» от Бай Цзиня не видно. Что совсем не странно — утренние новости вопят, как «выпускник школы бросился с крыши», наперебой. Что еще менее странно — Наньгун Цзе ищет дома выпивку. Ту, до которой мать не добралась еще. И что совсем уж не назвать странным — ей нравится красное вино. Еще нравится стричь волосы, как захочется, нравится материн осветлитель и краска «пепельный блонд». Только совершенно, абсолютно не нравится плакать, устаешь мокрые щеки растирать платком. «Не дорожить никем» — повторяет, глядя на себя в зеркале. Вновь повторяет под нос, получив вожделенное «Вы приняты на факультет, ждем у нас!». Смакует на языке, как просьбу, собирая вещи в старую сумку. «Без исключений» — обрубает, покинув дом. Покинув родной Далянь дешевым рейсом в Шанхай. Исключений не предвидится ни в универе, ни на работе, и слава всем богам, какие есть. «Знак», правда, впился в кожу, как шрам. Не перекрыть, не выпилить. Чувство, что сорвешь кожу, а он пробьется на мышцах и слизистых. Бай Цзиня тоже… не выпилишь. Не забудешь, не перекроешь никем случайным. Может, «не случайный» смог бы — но исключения делать она зареклась. Кем-то дорожить нельзя, верный вывод. И далеко не только потому, что пострадаешь от них. Наоборот бывает тоже. Наоборот бывает хуже, если начистую. — Намного хуже, согласен. Отбрасывает с шеи длинный, густой высокий хвост. Иероглифы за ухом точно так же впились. — Сам дурак, конечно, — прикрывает глаза ладонью. — Но кто, блять, знал… «Что все так кончится»? Он сам подливает ей красного. Дорогого красного полусладкого в одном из лучших полуночных ресторанов. Наньгун Цзе почему-то молчит, что любит сухое. Что завтра хоть и суббота, но надо писать квартальный. Что она не пьет с полузнакомыми, только с Пэй Мином и старшим Ши. Вместо этого отпивает, пачкая край бокала помадой, проливая одну-две капли. Прекрасно знает, как соблазнительна розовая дорожка, стекшая в фарфоровый бюст. Ближе к тридцати начинаешь понимать, в чем прелесть открытого. Он, как ни странно, лишь смотрит мельком — или, может, чуть дольше, но и только. И опять поднимает глаза на нее, светя почерневшим «знаком». Как нарочно, наклоняет голову так, чтоб она прочитала, но Наньгун Цзе, нарочно же, не смотрит. — Мы друзья, вообще-то… были. Только он признаться мне успел. А я… — запивает ком в горле вином. — Я не принял. И все. Залпом допивает последние глотки. Знакомая, знакомая до дыр история, и даже совпало все слишком хорошо. «Друзья детства», «признался», «не принял». «Все». На сей раз Наньгун Цзе доливает сама. Просит официанта повторить, ничего не желая менять. — Почему мне рассказал? — вертит в руке бокал. Он сжимает ножку своего, да так, что может треснуть. А руки его, между прочим, изящные, пальцы длинные. Не как у пианистов, но красивые. На левом запястье часы, а правое обвязано красной ниткой. Видать, на удачу. — А тебе зачем знать, почему? — поставив бокал на стол, смотрит поверх него. Точно ей в глаза, не давая дальше руки разглядывать. — Будто ты не понял. Вместо дежурного «интересно», обыденного «просто». Просто он понял, вправду понял, нечего даже гадать. От него веет знакомым, до боли ей самой известным «не смог», «не знал», «не успел». И намертво врезавшейся мыслью «если б и успел — что бы сделал?». Если бы успела, что сказала бы? Смогла бы… остановить, отговорить? Вид сделать, в конце концов, что согласна, с нее бы не сказать, что убыло. А он бы своему… что? Сказал, что чушь сморозил, что он его любит? Сделал бы что-то? Успел бы… то, что не успел? — Понял. Потому и спрашиваю, — вновь отпивает вино. — Как его звали? Видит. Не она одна видит, кто напротив, чуть ли не насквозь. Несмотря даже на то, что вот так впервые встретились. Они и не коллеги толком, утром едва ли третий раз в жизни свиделись. Но трех раз хватило, чтоб ощутить. Разглядеть, рассмотреть поближе — и позвать выпить вечером по бокалу. Не обсуждают на трезвую мертвых родственных. — Бай Цзинь. — Фэн Синь. Сложно говорить, будто губы на имени сохнут. Давно, давно не говорила вслух, как разучилась даже. Он тоже, судя по взгляду, по непривычно тихим словам. — Все так же? — поднимает за ножку, на сей раз нежно. «Так же, как у меня?» — звучит между строк. — Так же, — кивает Наньгун Цзе. Первый раз за вечер бокалами бьются. С тихим, отчетливым звоном. Первый раз друг на друга смотрят так, словно только увидели. Он, вообще-то, красивый, с бледным личиком. В юности, возможно, был чуть андрогинным, так хорошо сложен. Изящный, высокий, с длинным, шелковым черным хвостом ниже плеч — как в упрек ее метру с кепкой и салонному каре с аиртач. — Фэн Синю вечно мои волосы лезли, куда не просят, — заметив, что засмотрелась. — То ветер, то еще что… — Бай Цзинь любил плести мне косы, — перебив, невпопад, непонятно, для чего и зачем. — Правда, ни одной приличной не заплел. — Повезло тебе, хоть заплетали! — с шутливой досадой. — А не орали «щас патлы вырву, бесишь»! — Кому еще повезло, развяжи эту «красоту» потом… Не заметила, как разговорились. Впервые с кем-то разговорилась о родственном, правда каждый о своем. Не заметила и того, как все вино перетекло в бокалы, а время далеко, далеко за полночь. Ресторан перетек тоже — в «давай ко мне» и такси. Случайных связей Наньгун Цзе не боится. Никогда не боялась, скорей наоборот. Это как деликатес, если верно выбирать. Часто есть не станешь, но в том и прелесть. Так же легче, так много проще. Одна ночь, может две-три, и не встретитесь больше. Ночь вдвоем как сгоревшая спичка, ее дважды не зажечь. Спичек много — мужчины, женщины, плевать — лишь бы горели ярко. И правил не забывали — руки моем, презерватив. Он соглашается, не спросив. Сам идет в душ, распустив длинный хвост, показательно шуршит фольгой в руках. Мол, не волнуйся, без последствий, ночь и не больше. Ночь и не больше — но какая, все черти ада возьми. Не спичка. На сей раз не спичка. Фейерверк. Фейерверк в душе, искры под пальцами. Всплески яркого под веками, прикрытыми в поцелуе. Шумные, гулкие взрывы в ушах от голоса, глубокого и низкого, произносящего много раз «ты такая красивая». Трепет и восхищение в касаниях к телу — прекрасному, как из камня выточенному. Слезинки, как если не моргать, в конце, захлебнувшись оргазмом. Вся механика в сердце дает ненадолго сбой. Как в сердце, так и в разуме. Малодушно хочется, чтоб сбоило чаще. Пытается сбоить чаще. Когда повторяют второй, третий, чуть погодя четвертый раз. Не хочется тормозить, на всю разогнавшись — но тушит и себя, и его за секунду. «Завтра выходной, нам обоим бы выспаться». Обоим бы выспаться, конечно. Потому что зверский график шефа У. — В воскресенье выспимся. Наньгун Цзе на подушки падает, настойчиво тянет к себе. Темные волосы, над ней повиснув, будто шторка, концами щекочут лицо. — Ты устал, — тянет сильней, заставляя упасть рядом. — И я тоже, хоть и довольна всем. «Всем». И вином, и вечером, и сексом. И даже тем, что тема родственных канула в лету — в оргазмах забыться куда легче. И «знака» касаться не так больно, когда прошлись по нему чужие руки. Когда закрылось узкой, красивой ладонью сперва «Бай», а затем «Цзинь», и длинные пальцы сжали грудь. Он даже засыпает так, будто нарочно «знак» рукой закрыв. Может, конечно, поза удачная, но Наньгун Цзе видится символизм. Как и в том, что вечно так нельзя, утром все равно обнимать не сможет. Нельзя навечно «знаки» перекрыть, выжженные тем более, тут не спасет ничто. Наньгун Цзе прикрывает глаза, как сонная кошка. Жмурится перед тем, как уснуть, почти что окруженной теплым телом. А кошки любят тепло. Последняя мысль мелькает — разок и расслабиться можно. Сбой в механизме отладить успеется, чай, не в первый раз. С ним только так, раз ошибешься, другой не повторишь ошибки. Цзецзе! Я принес цветы цзецзе! Можно Бай Цзинь поцелует цзецзе? Хочешь… хочешь быть с Бай Цзинем? Бай Цзинь твой родственный, с Бай Цзинем будет как в сказках. Но ошибиться только раз и можно. Ошибешься второй, сломаешься окончательно. Близко подпускать нельзя больше. Низачем, никогда, никого. Окажется не тем, пиши пропало, и даже не объяснишь, почему так. Шестое чувство будто говорит — никак иначе, права нет больше на ошибку. Его и без этого, честно сказать, не было, только Наньгун Цзе ошиблась все равно. Родственным сложно по отдельности. Еще сложней тогда, когда не просто разошлись, а вовек вместе не сойтись. На том свете разве что, и то не факт. С Бай Цзинем даже там вряд ли встретятся, хотя ничего ему не желала плохого. Я… не хочу, не могу. Ты мне друг, хороший друг!.. Но и только. Прости меня! Прости свою цзецзе. Прости, прости, прости! Просыпается резко. Сон дурацкий, липкий, как он есть, не изменяется лет десять уже как. По ощущению часов восемь-девять утра, не раньше. Наньгун Цзе, конечно же, не выспалась, но после такого черта с два опять уснешь. Не выйдет, сколько ни старайся, перед глазами его лицо застыло навечно. Последний раз, когда виделись. Последний взгляд, последняя улыбка. Хочется в душ. Смыть с себя хотя бы то, что смоется. Хотя бы охладить и затолкать подальше все, что вспомнилось, чтобы дальше делать вид, будто все равно. Тихий вздох над ухом. Чуть отстранился во сне, руку убрал, но поза в целом та же. Если повернуться, можно рассмотреть в рассеянном пасмурном свете лицо. Не прямые лучи, конечно, но и не ресторанный полумрак, и не темнота комнаты. Столь же красив, как и вчера. Но только теперь открыт и беззащитен. Лишенные родственных априори беззащитнее других, а во сне — в два раза. Волосы растрепались по белой шее, прядки перекрывают чуть-чуть «Фэн» и почти весь «Синь». Но вот… Но вот за ними, на тыльной стороне, чуть дальше, чем иероглиф «Фэн»… В голове мелькает догадка. Сзади на шее виден только один — «Лянь». Дальше нужно убрать волосы, а уберет, сразу разбудит. Догадка, но не больше. Подтверждений выспрашивать еще спросонок не хватало. Двоих сразу?.. Нет. Не ее это дело, одна ночь вместе права лезть в чужие тайны не дает. Достаточно того, что известно ей, дальше сам захочет, так расскажет. А не захочет, нечего допытывать, самой бы не понравилось. Ничего, что история разве что мхом не поросла, все равно приятного ноль. Ладно. В душ, так в душ, едва ли он против. Лучше ведь так, чем пахнуть потом, и не поспорить. Только полотенце бы найти, не хочется без него. — В шкафу, на третьей полке, — сонно бубнит хозяин. И дальше спать — он, похоже, не привык от кошмаров вскакивать. Не привык в принципе вскакивать, если подумать. Что только творит фриланс, у людей с ним выспаться выходит. Даже у шефа У. Наньгун Цзе, подвоха не видя, лезет в шкаф. Несмотря на то, что полку-то назвал, а шкафов-то два в комнате. Мало ли, не туда еще сунется, он вряд ли оценит, что тут шарят по шкафам. Ладно. Третья полка, не последняя — ну максимум, одежда там. На край белье, но странно в двадцать семь шарахаться трусов. Ничего не найдет для себя нового, даже если откроет не то… …Воу. Ну говорят же — не зарекайся. «Первое место, тур юниоров-2013». «Второе», еще «второе», два-три первых за 14-15 года. Где-то сбоку маленький кубок с «третьим», на каждом штуки по две медали. Пыльно. А сзади, в глубине полки, большое фото. Газетная вырезка с росписями-автографами. «Нефритовый воин» и «Золотой принц» — встречайте дебют!» Двое юношей-фигуристов. Вчерашние подростки, лет восемнадцать им. Ну, девятнадцать может, но не больше. Слева — ее, как Пэй Мин выражается, кавалер, только моложе на десять лет. Пока не такие волосы длинные, фигура тонкая, полудетская. Руки-веточки обнимают мальчика пониже, рядом стоящего. Глаза — те, что глубокие, черные, бездонные, будто пропасти, — светятся ярче тысячи звезд. Как у Наньгун Цзе на фото в классном альбоме. Фото на выпускном сразу, как собрались, сделали, пока все трезвые. Она там в обнимку с Бай Цзинем. Выходит, этот мальчик… «Золотой принц» Се Лянь, известный фигурист. Со скандалом из спорта ушел, правда с каким, не вспомнить. То ли травма, то ли что, и с кем-то, вроде, поругался. Видать, с тем, кто сопит мирно за спиной. Не зная даже, что в его память вторглись, не спросив. А может и с тем, кто на фото третий. Слева от них высокий, крепкий юноша с пучком. Широкая улыбка и веснушки, одет и сложен иначе — не фигурист, должно быть, не похож. Наверное, тот самый Фэн Синь, и, если так… Действительно. Не пара. Трио. Распавшееся трио. Так намного больней, чем когда двое. Два «знака», два шрама, которые ничем не перекроешь. Две безвозвратные потери, впившиеся в сердце. Такие и заставляют становиться механизмом, забывать про то, что из плоти и крови состоишь. Такие не дают иной жизни — сломается механизм, сломаешься сам. Ей, выходит, повезло еще. Был бы еще один, кроме Бай Цзиня… Пережила бы. Но чем их больше, тем больше шестерней. И не позволила бы треснуть ни одной, но цена высока. Представить страшно даже, насколько. Невозможно счастливо жить, потеряв родственного. Возможно ли жить вообще, потеряв двоих?.. Что там произошло такое, что три жизни рухнули? Ладно. Сначала душ, потом уж как получится. Опять же, то самое полотенце. Вот только ни шум воды, ни теплота, ни холод по коже расслабления не дают. Пот смывается, мысли остаются. Непривычно кружатся в голове, не думая стечь в слив вместе с пеной. Скандал был таких масштабов, что даже ей запомнилось. Значит, все решится одной строчкой в гугле. «Золотой принц и нефритовый воин» набрать достаточно, чтобы все прочитать в подробностях, да в таких, какие сам в жизни не найдешь. Она и телефон взяла, потому что всегда по привычке берет, лежит вон на подзеркальнике. Не выключая воду, протереть полотенцем руки, потом пара кликов — и вся правда в ее руках. Но… хочет ли она, если уж по-честному, такую правду знать? Хочет ли вот так в чужую душу лезть? Они едва знакомы, едва ли когда-то ближе станут. Друг о друге знают имя, вкус в винах, да о постельных навыках. Стоит ли стесняться влезать, если так? По уму бессмысленно, хоть сейчас гугли все. Но то по уму, а сердце… То полумеханическое сердце, что сбоило всю ночь — всем существом вопит, что нет. Нет, не стоит так, не нужно. Нельзя, даже если не узнает, а узнает — сильно ранит. Припомни кто Наньгун Цзе статьи десятилетней давности про то, что «несчастная любовь всему виной», не порадовалась точно бы. Это… впрямь как белье в шкафу. Грязное ли, чистое, а кому захочется, чтоб кто-то рассматривал? Нельзя. Не лезь, не надо. Ты сделаешь больно. Ты сломаешь в нем шестерню. Пальцы в итоге тянет не к телефону, а к полке с шампунем. Неплохо бы вымыть голову. — Долго ты, — бросает он, уже проснувшись. — Пустишь за тобой? — Ты тут хозяин, тебе решать, — усмехнувшись. — Подождешь мину… — запинается, взглянув в сторону шкафа. Наньгун Цзе с ужасом смотрит туда же. Приоткрытая дверца. Той самой полки. Так напряженно не молчал даже шеф У, вовремя не узрев на столе годовой. Хочется ляпнуть что-то о том, что случайно вышло. Перепутала полки, не хотела, не знала, не стоило… — Извини, — все, что срывается с губ. — Что влезла. — Извиняю, — сухо. — Не нужно… ничего, если не захочешь. Я не буду сама пытаться все узнать. А могла бы, но нет. Он же дальше, чем она позволила, не спрашивал, а Наньгун Цзе и так узнала лишнего. Уверенность только крепнет в том, что дальше не нужно соваться — разве что все расскажет ей сам, иначе никак. Он все молчит. Но кажется, что скорее задумчиво, чем злится. Наньгун Цзе, не зная, куда деть себя, рассматривает при свете чужой профиль. Неидеальный, — нос слишком длинный, губы тонкие, — но примечательный явно. Отчасти европейские черты, миндалевидные глаза, как у героев поэм. Яркая внешность, врезающаяся в память, снова будто в упрек ее неказистому лицу. «Нефритовый воин» с фото, на самом деле, не изменился почти. Но вот… все портит взгляд. Тот самый, что задумчиво смотрит в сторону шкафа. Холодный, безразличный, и будто только она видит, почему. К миру безразличный и холодный, потому что внутри пустой и потерянный. «Как дальше?» — вот, наверное, какой. Пэй Мин как-то сказал, что у нее похожий. Будто ты не знаешь, как теперь жить. Поэтому не живешь. — Ты можешь, конечно, не искать. Но ведь не успокоишься, я прав? — Положим. — Тогда… а, хер с ним. Точно хочешь в субботу утром грустную историю? — Можешь взамен выслушать мою. Он думает еще пару секунд, после согласно ей кивнув. Перед тем, как уйти в душ, кидает в вичате ссылку. — Тут более-менее недалеко от истины, лови на затравку. Я голову вымыть, возможно надолго. Наньгун Цзе подавляет порыв скинуть старый ролик из новостей. Чуть ли не на кассете хранился у нее, переселился в простенький «самсунг», а теперь на гугл-диске почетно занял место. До сего дня с закрытым доступом. Единственный сюжет, где СМИ все разузнали. Дошли до имени, школы, класса, выскребли имя девочки, из-за которой все. Ладно только имя, еще и адрес. А она, испугавшись, дала комментарий. Кому-то из журналистов, вроде как, прилетело потом , но что в сеть попало, то не достать. Там, на записи, ей семнадцать лет. Замыленное лицо, не пойми на что похожие волосы. Еще черные, но уже под каре — домашнее, неровное. Тоненький голосок, а не уверенный тон, звенящие в нем слезы. «Я не хотела!.. Я не того хотела!» «Я не того хотел» Нефритовый воин о Золотом принце. Неисправимая травма. Не так давно прошел ровно год со скандального случая, потрясшего спортсменов Поднебесной. Едва покинувшие junior-лигу молодые соперники, известные нам как Му Цин и Се Лянь — а большинству знакомые как Нефритовый воин и Золотой принц, — трагически лишились возможности встать на лед. Принято винить Нефритового воина, но что скажет на упреки он сам? Об этом — в интервью нашего коллеги. Резкий тон, этого не отнять, но нет попытки обвинить. Скорее, желание до правды докопаться, причем любой ценой. Можно, конечно, и так, но случай не тот. Теперь зато понятно, почему боевые заслуги в шкаф подальше убраны. Травма, потом, похоже, ссора, невозможность восстановиться полностью. Действительно грустно. В субботу утром. — Насколько я знаю, Се Лянь не так сильно пострадал. Я же в него въехал, не наоборот. Не вдаваясь в подробности лечения, скажу, что его травмы быстрей зажили. На лед вернуться он имеет возможность… но, кажется, не имеет желания. — А вы, Му Цин? — А как вы думаете? Забавно, что сохранили фразу, обычно вырезают. Это в его духе, если подумать, вопросом на вопрос. А после молчания — видимо, это его обозначили «звездочкой», — добить-дополнить: — Я жил фигурным с детства, лет с пятнадцати жизни другой не видел. Верил, что лед — мое будущее, и ничто больше. А потом… а теперь я ходить-то нормально не могу. — Простите за вопрос, но… вы о трости? — О чем же. Надолго ли со мной, точно неизвестно. Смогу ли без нее, прогнозов не дают. Судя по тому, что сейчас без нее, вышло в итоге не так уж и надолго. Хотя, возможно, она не все знает. Еще бы все, даже не дочитала же. У тех, кто получил травму, обычно война за то, чтобы ходить самим, без трости, без коляски. У него, похоже, тоже имело место быть. — Говоря о прогнозах. Наша редакция, безусловно, собрала всю информацию, но остается вопрос достоверности. Расскажете подробнее? — Нечего тут рассказывать. Хотя… лучше своего хирурга процитирую, этого уж точно нигде нет. Когда я спрашивал, что будет, он ответил: «Стоять сможете сто процентов, ходить полноценно — семьдесят. Но на этом, извольте, все». — Он имел в виду, что вы… — Что не вернусь не только на лед, в спорт вообще. ЛФК максимум, на профессиональном — крест. Вот и все. Крест на всей жизни, выходит, и не только в личном плане. Точка в середине рассказа, оборванная на полуслове блестящая карьера. Все планы, если так подумать… да что там, вся жизнь насмарку. Вот и все. — В таком случае… Каковы ваши дальнейшие планы? Помимо реабилитации, конечно же. — Сначала закончить ее, потом уже думать дальше. — И все-таки? — Да что там, ничего особенного. Раз не могу как раньше… буду так, как все. Ну, знаете — диплом, работа, семья-дети. — Но можно ли говорить о семье, если Золотой Принц ваш?.. — Снимем этот вопрос. Тон, не терпящий возражений, сразу видно. Понять можно, сама не стала бы о родственных даже заикаться. Незачем такие подробности хоть кому-то знать. Дальше неинтересно. Что-то о карьере, прошлых победах, про тренера, который якобы всегда Принца выделял. О псевдонимах, детском прошлом, «что я завидовал — да, но белой завистью, остальное фейк»… — Выходит, вы друзья детства, а не завистники, так? — Именно так. — Позвольте последний вопрос? — Да. — Вы сожалеете, Му Цин? — Скажем так… Я не этого хотел. А дальше все, конец. Только подпись автора и издательский копирайт. Даже послесловия никакого нет, видать, на читательское усмотрение. Отступать не в духе Наньгун Цзе, бесспорно. Шеф уволит, если хоть раз попробует, не хватало с ее опытом пасовать. Но тут дело иное, тут… не в ней одной. Он… Му Цин явно не захочет вспоминать. Размышляет, у зеркала расчесывая волосы. Смотрит в отражении на себя. А ты-то хочешь вспоминать? Ты, Наньгун Цзе. Не уверенная карьеристка с салонной прической, не любительница красного сухого с открытым декольте. Не она, а ты — маленькая, хрупкая девчонка с черными косичками. Давай, вспомни ее. Вспомни себя, свою школу. Вспомни Бай Цзиня, алгебру пополам, его смех и улыбку. Вспомни Далянь и ваш морской берег. — Цзецзе! — Я закончил, кофе будешь? Какой он красивый — мокрый, в одном халате. Она едва ли после душа так сексуальна, хотя не проверяла. — Буду, — но кофе хочет определенно. — Если можно, с коньяком. Через десять минут перед ней две чашки. От каждой тянет хорошим, горячим кофе, и вовсе не тянет нотками спирта. Коньяк потому что тоже хороший. Му Цин отбрасывает волосы, показывая шею. Наньгун Цзе видит, наконец, картину целиком. «Фэн Синь» будто выжжено, как у нее. А вот «Се Лянь» просто черным, обычные иероглифы родственных. — Ты, думаю, и так уже поняла — мы были трио. Се Лянь и Фэн Синь еще в детстве познакомились, а я их обоих встретил лет в одиннадцать. На первом соревновании юниорских школ. Мы с Се Лянем первый и последний раз выступали от школ-соперников, и впервые вышли в ничью. Держит крепко в руках чашку, будто не решается отпить. — Так и познакомились, и все быстро поняли. Се Лянь сын бизнесмена, Фэн Синь с детства занимался муай-тай. Был Се Ляню телохранителем, причем официально — платили ему… сама понимаешь. Мне те деньги, что у них на карманные были, не снились, но… — Но? — понимающий кивок. У них с матерью тоже было не лишку, обувная лавка едва ли много приносила. С таким продавцом, как Наньгун Цзе, тем более. — Я только поначалу завидовал. Потом понял, что талантлив не меньше Се Ляня — а значит, и получу потом, как и он, тот статус, что сам заслужу. Олимпийские игры прочили нам обоим, и выйдет в них не тот, у кого коньки дороже, а кто станет лучшим. Му Цин отпивает кофе. Хороший глоток, не стесняясь. Она отпивает тоже, но чуть. — Я хотел стать лучшим. И Се Лянь хотел. И… только, наверное, из-за связи родственных мы продолжали дружить. В том смысле, что без нее рассорились бы давно… Хотя мы и с ней рассорились, хороши друзья. Фыркнув, берет чашку в одну руку. Халат сползает с плеча, вода с волос течет на покрывало, но Му Цину явно дела нет. Он смотрит куда-то влево, в окно. Там интересного ноль, но взгляд у него… В нем понемногу сладость и горечь, боль и усталость. Но больше всего — знакомая Наньгун Цзе пустота, выжженная пустошь, зеркало души. — Мы тогда готовились к соревнованиям, нам прочили чемпионскую лигу. По итогам хотели решить, кто из нас в нее войдет — на того и будут ставки, тот и выйдет скорее с уровня страны на мир. У меня, вестимо, ничего другого не было больше в голове, и тут… Шумный, горький выдох, скрывающий запинку. — И тут… тут Фэн Синь со своей любовью. А у меня на уме один лед, тулупы и аксели. Я отказал. Допивает кофе залпом, вместе с коньяком. Видимо затем, чтобы решиться. — Ничего личного, ничего плохого ему не хотел! Просто… только другом и видел. Мы дрались периодически, ругались, нас Се Лянь вечно разнимал… И тут «давай встречаться, Му Цин», делай что хочешь!.. Я и сделал. Отворачивается к окну, прикрыв глаза. Думать больно, вспоминать больно, остаться в живых одному… тоже больно. Наньгун Цзе, пересев с кресла на диван, пристраивается рядом, под бок. Положив голову на чужое плечо, переплетает пальцы рук. Не он один обещал грустную историю. — Бай Цзинь… так же мне сказал. Был выпускной, нам было по семнадцать. Я… я вообще ни с кем встречаться не хотела, я хотела уехать учиться поскорей. Мне не нравился Далянь, я не хотела торговать полжизни сапогами в маминой лавке… Хотела большего. — И получила большее. — Конечно, — уверенно. — Сказала бы, что всегда и все получаю… но одного не смогла получить. Он наклоняет голову, смотрит заинтересованно. Мол, говори, если хочется. — Бай Цзинь не перенес отказа. У него была форма РАС, не помню, какая… На этой почве, видать, решил, что отказ родственной — потеря смысла жизни. — Он?.. — Он сбросился с той же крыши, где признавался мне. Больно, оказывается, вслух говорить о таком. Больно по-особому — так, что даже хорошо. Похоже, об этом говорят психологи в тиктоке, «выскажитесь, станет легче». Насколько легче и надолго ли, другой уже вопрос. Му Цин вздыхает, приобняв ее за плечо. — Фэн Синь, конечно, не сам… Но он после этого, кажется, впервые в жизни в запой ушел. А в запое люди… скажем так, теряют осторожность напрочь. — Паленка? — Ну не настолько! — даже усмешка возмущенная губы тронула. — Он же не совсем дурак был, хотя порой казалось… Несчастный случай. Я не знаю, наверное, злая ирония… Выпал из окна с двадцатого этажа. Наньгун Цзе на секунду забывает, как дышать и для чего. Но Му Цин продолжает, несмотря ни на что: — Криминалисты заключили, что не суицид. Записки нет, признаков нет, человек он, вроде как, не такой, чтоб от несчастной любви… Но пусть даже и так, из-за кого все? Ставит на стол пустую чашку с громким звоном. Оба знают, как ответить на его вопрос. Из-за Му Цина, конечно. Но и не из-за него тоже. Одновременно. — Вот и Се Лянь решил, что я виноват. Он Фэн Синем даже больше, чем я, дорожил, друг детства же. Ну и… высказал мне все, что думал. В раздевалке, когда разминались. Поглаживает ее плечо, расслабиться пытаясь. И с той же целью смотрит не на нее, а вперед, куда-то в одну точку. Почему-то кажется, что помнит все до деталей. — Это еще, как на грех, подготовка к чемпионату страны была. В СМИ уже верещали, что мы не выйдем, мы, понятное дело, слали их всех. Тренер сказал, что выйдем, да и сами хотели… чего еще было хотеть? — А Се Лянь?.. — Се Лянь на меня первый раз в жизни наорал. Но так, что я на всю жизнь запомнил. И притвориться я мог, и сделать вид, и в гробу он видал мое нежелание обидеть… Да знал бы, как все кончится, притворился бы сто раз! — Но ты не знал, — прижавшись к нему, произносит Наньгун Цзе. — И я не знала. Не знала, хотя тоже могла. Притворилась бы, в самом деле, ей несложно же. — Я повторять даже устал, что наперед не дано знать, но без толку, — выдыхает Му Цин. — А потом… вышли на лед, на раскатку. «На последнюю» — повисает несказанным. — Раскатка — это как разминка, только перед тем, как катать программу. Ничего сложного, простые движения, отработка элементов. Мы по разные стороны катка, понятное дело, разошлись… а когда в одном углу оказались, не заметили . Это сейчас я понимаю, что назад-то посмотрел, а вперед забыл. И Се Лянь, видимо, тоже. А тогда… Наньгун Цзе не решается даже вдохнуть шумно — боится перебить. Почему-то знает — если сейчас собьется, не расскажет уже никогда. — Тогда… я захожу на прыжок, а он как из-под земли вырос. А заметил я уже в прыжке его, и приземлиться по-другому не мог. Шепотом, почти вполголоса. С долгими паузами, с дрожью. — Я… сам до конца не понял, как. Но, судя по всему, вовремя ногу не опустил, а тут Се Лянь… Ну… растяжение всего, чего можно, коленом об лед, еще и перелом бедра неудачней некуда. А, и сотрясение, иначе никак при таком ударе. Вроде бы, ничего не забыл. Диагнозы считает, чтоб отвлечься. Хоть Наньгун Цзе и думает после этого поискать седые волосы. — Но это сейчас я наизусть зачитываю, запомнил за столько лет. Там… там я только подумал «ну, здесь и умру». Больше… не успел подумать. Немудрено. С таким-то описанием… представить сложно, как же больно. В кои-то век не в душе, а в теле — но, должно быть, так, что не позавидуешь. — Сознания не лишился, но помню я все плохо. Дальше… собрать собрали, да и… — «Стоять стопроцентно, ходить — семьдесят, но на том все»? — все-таки сбивает, все-таки иначе никак. С другой стороны, надо как-то показать, что слушаешь. — Хорошо читала. Достойно. — В память врезалось, — бесцветно. — Но это ты, а Се Лянь? Осознанно переключает тему. У Му Цина будто щелкает рубильник — о Се Ляне, все же, проще говорить. — Се Лянь, по-моему, просто неудачно руку сломал и что-то вывихнул. Но… у него рука сломалась, а у меня вся жизнь. Я, может, и виноват, вмазался в него все-таки я… Но зачем он ушел, все равно не пойму. Ушел и больше даже не звонил. Сказал бы я, что так родственные не делают… да уж и сам не знаю, что они делают, а что нет. Шумный, горький вздох. — Мне казалось… хотя что вру, до сих пор порой кажется, что я исчез в тот день. Что лед растаял, лезвие затупилось, а я по инерции качусь. Не запил только памятуя Фэн Синя, думал, дальше некуда… Думал. А потом через полгода мать похоронил. Вдох. Выдох. Обычно в таких случаях ходят покурить. Му Цину — бледному, потерянному в собственных словах, зашедшему впервые слишком далеко, — не помешало бы. Но он продолжает упорно, потому что раз начал, так уж договори. — Инсульт, сгорела, как спичка. И деньги были, и медицина… не спасло. Перенервничала за меня, и вот так закончилось. Я ведь… я даже нормально не стоял. Дрожащий, иссушенный голос. Иссушили его невыплаканные, застрявшие навечно комом в горле слезы. Но он вдыхает и выдыхает пару раз — и договаривает, так и не заплакав. — Вот так меньше, чем за год, все кончилось. Слишком, наверное, много было похорон, чтоб отойти быстро. Но и дальше жить было надо, счета не вечные. Я переучился, благо есть онлайн. Диплом, портфолио, работа… шеф наш, чтоб ему икалось. Вроде бы все есть — ну пусть не сложилось со спортом, зато квартира, высшее, зарплата… В фигуристы некрасивых не берут, сама понимаешь, пальцем помани — и любая будет рада… Но только я не буду рад. Наньгун Цзе понимает слишком хорошо. Все мужчины, все женщины в жизни — будто фоном, будто под стеклом. — Чего-то… не хватает будто, да? — теперь уже законно влезает в разговор. — Не хватает в жизни… Жизни. Словно ты механизм, а в сердце шестеренки. И если впустишь в механику жизнь, все полетит к чертям. Обнимает его, согласно кивающего, за подрагивающие плечи. Отчасти чтоб поддержать, отчасти чтоб самой удержаться. — Я тоже… вроде как, получила все. После смерти Бай Цзиня сразу уехала, училась уже здесь, нашла работу. Вот тоже — при квартире, при деньгах, друг пошутил, что с работой не успеваю тратить… В фигуристки, конечно, не с моим лицом, но хотела бы — мужа бы нашла уже раз пять. — Зря недооцениваешь себя, — глухо посмеивается в ответ. — По мне так, не пять, а все двадцать. — Доверюсь эксперту. — Всегда готов. — Но все же… До сих пор, как видишь, не нашла. Почему-то кажется, что он улыбается. Наньгун Цзе не видит лица, не видит вообще его — а все потому, что идиотская поза. На коленках у него, еще и обнявшись, уткнув лицо в плечо. Много тут, конечно, разглядишь. Но можно говорить — все равно, Му Цин, похоже, все сказал. — Не нашла, и, видать, не найду. Может, я кому-то и нужна, не поспорю… А нужен ли мне кто, сама не знаю. Ничего… ничего с тех пор не знаю, а прошло десять лет. У самой в горле ком теперь. Невыплаканных, разбившихся на осколки слез. Чувство, что перед ним сейчас та девочка с косичками. Ее волновал аттестат, выпускные и карьера мечты. Она считала, что не плачет, да и не о чем. У нее все есть — талант, семья, Бай Цзинь, — чего еще рыдать? Она знала, чего хочет, зачем. Она даже замуж, помнится, хотела когда-то потом. Наньгун Цзе… едва ли знает что-то. Про замуж тем более. — Я… я не желала ранить. Не его. Бай Цзинь меня так чисто, так искренне любил… Несмотря на РАС, несмотря ни на что, просто за то, что родственная, любил! Я объяснила все честно, не хотела делать больно, я… «Я тоже его любила». Как друга, но все-таки любила. Как дорогого человека, как близкого… как родственного. «Знак» начинает нестерпимо жечь. Наньгун Цзе сильней только жмется к Му Цину. В одиночестве легче заморозить слезы, запихать подальше свое горе, похоронить и забыть иные мысли. Но вот так, в объятиях, теплых, даже горячих… — Тш-ш-ш, — его ладонь ведет по волосам. Му Цин ее понимает. В Му Цине, на самом-то деле, столько же, а то и больше слез. Плакать… не больно. Плакать горько, некрасиво и странно, от плача чувство, что механизм внутри ломается безвозвратно. Так, что даже не сдать в металлолом. Шестерни слетают, балки рушатся, весь металл, который был, рассыпается в атомы. И где-то там, фоном — чувство, что так правильно. На том же фоне — ощущение, что плачет не она одна. Это правильно тоже, но почему, неважно. Ей слезы, вроде, не запрещал никто. Сама себе запретила. Ничего не исправят истерики, не принесут пользы, разве что помешают идти к цели. Смысла нет топить себя в слезах, смысла нет плодить им новые поводы — проще выстроить дамбу, перекрыть воде пути. Только так не лучше, осознает Наньгун Цзе. Так… та же проблема, но с других сторон. Так ли плохо заплакать, если есть, кому выслушать?.. Так ли неверно чувствовать, что изнутри все расцарапано, расплавлено, разбито в хлам, но ты почему-то довольна? Недолго, впрочем, вопросы бьются в голове. Слезы выматывают, даже если не устал. Слезы смывают все силы, как наводнение сносит города. Все чувства, что остались, будто слишком уж открытые другому. Металл исчез, механизм испорчен, стерт с лица земли. Теперь только то, что было под ним. Хрупкое, живое сердце из плоти и крови. Семнадцатилетняя, совсем еще маленькая, на самом-то деле, девочка. Ее не любили ни отец, ни мать, увлеклись своими спорами, и одним небесам известно, как она счастлива была встретить родственного. Свою душу, навсегда свою. Свою красную нитку, свое имя на чужой руке. Как радовалась, что они сдружились, что все сложилось хорошо, что он ее любит и разлюбить не сможет. «Мне кажется, что я исчез в тот день». Но она не исчезла в день, когда все кончилось. Просто… никто ее слез не слышал, и она решила, что плакать ей незачем. Никто не слышал девочку, что всего-то хотела быть с родственным друзьями. Любящими, близкими, открытыми друзьями. Никто не слышал мальчика, хотевшего того же. Не хотели слышать звон битых стекол и горький плач. — Я слышу, — тихий, но уверенный тон. — Я тебя слышу, не бойся. — Я тебя тоже. Правда. Правда «тоже». Тишина виснет между ними, такая сейчас нужная. Мягкая, прохладная. С полчаса точно так сидят, успокоиться пытаясь. Наньгун Цзе поднимает лицо, хочет смотреть в глаза. Глубокие, черные… но будто бы не такие бездонные. Будто, наконец, в чернильной тьме брезжит свет. Не тот, что раньше, нет, совсем маленький проблеск. — Ты… — запнулась, стирая пальцем мокрую дорожку на щеке. — …Ты больше не один. — И ты, — хрипло произносит, поправив ей волосы. — Я… не сказать, что умею словами, но… — Я умею, — уже уверенней. — Если захочу. А ей и не словами можно. Ей достаточно так, как есть. И как еще, возможно, будет — расставаться не хочется отнюдь. Вот смеху-то, сошлась с первым встречным. Не переспала, это-то похеру — сошлась, встречается, вот что важней. И пусть смеются. Она посмеется тоже. На душе от таких мыслей почему-то легко. — Хочешь еще кофе? — Это ты вопрос задал? — …Вроде. — А это утверждение. Му Цин, усмехаясь, ползет к плите и початому коньяку. Думая, что никто не видит, чуть прихлебывает с горла, а после не отрывается от турки. Колдует над кофе так сосредоточенно, что хоть фотографируй, но это успеется. Наньгун Цзе почему-то так кажется, а интуиции стоит доверяться. Кофе пьют еще долго, целый день почти. Болтают ни о чем, врубают сериалы, явно для домохозяек снятые, песни с двумя словами припева. Как… как пара, и это кажется естественным донельзя. — Останешься? — когда подходит время. — На работу такси вызову, отсюда недалеко. — Такси я и из дома вызову. — Кофе утром сварю. Самый вкусный, какой в твоей жизни был. — И завтрак в постель? Му Цин очень уж смешно закатывает глаза. — Женщины, — фырк. — Завтрак в постель и обед на работу. — Только чтоб все съесть! — От повара зависит. — Добавки еще попросишь! Наньгун Цзе смеется — будто бы добавка приговор, ну в самом деле. Смеется, допивая кофе. Из самой большой кружки в доме, потому что в те, что из сервиза, влезает два глотка. С Му Цином еще можно шутки ради препираться, но она решила. Остается. Чтоб еще вечность пить кофе, какого нет ни в одной кофейне. Чтобы проснуться не одной. Чтобы дать, наконец, себе еще попытку. В конце концов, «такое сложно еще хлеще доломать», как сказал Му Цин. Чтобы найти — для себя самой внезапно, — новый «знак» родственных на теле. Не там, где прежний, а на левом бедре, над коленом. Ирония ли, нет ли, но у Му Цина на том же месте шрам. А новый знак не сзади, а на видном месте. На запястье, шутит Наньгун Цзе, «чтобы не забыл». Чтобы быть с ним рядом. Позволять окружить заботой, заботиться самой. Валяться на диване в выходные, посылать, в кои-то веки, шефа У иной раз к херам. Ездить на кладбище на Цинмин, протирать могилы. Вести рукой по надгробным плитам, будто пальцами читая «Яо Юнь» и «Фэн Синь». Осознавать, что вторую плиту и чистить-то не нужно, управился кто-то до них — и назавтра увидеть в вичате Му Цина, заглянув через плечо, «2 непрочитанных: Се Лянь, тренер Мэй». Чтобы был рядом он сам. Тратил всю любовь, что нуждалась в этом. Целовал, обнимал за плечи, поднимал на руки под ее протесты. Закатывал глаза, сыпал сарказмами — он любитель, как оказалось, — и даже Ши Уду нашел, чем уколоть. Чтобы водил на свидания, дарил редкие книжки, учил на коньках кататься, хотя сам стоял у борта в ботинках. Чтобы однажды на слова «хочу в Далянь» сказал «конечно, всегда хотел». Чтобы смотреть вдвоем на море. Город переменился спустя годы, море — ничуть, ни на каплю. Их любимый пляж на окраине как был, так и остался тих. Чтобы встретиться, наконец, с прошлым. Но не затем, чтоб сражаться с ним. Затем, чтобы позволить, разрешить напомнить, и напоминанием сделать больно. Затем, чтоб дать слезам пролиться, пока догорают ритуальные деньги, а руки в холодный день греешь о пламя костра. — Почему на пляже? — Мне кажется, он хотел бы здесь. Чтобы услышать «спасибо, цзецзе!» в свистящем ветре. Правда ли, фантазия ли, но облегчение реальное. Чтоб им обоим, наконец, отпустить. — А? — Говорю, у тебя корни отросли, А-Цзе. — …Кажется, буду скоро как ты. Отомстишь мне за все косички. — Да не так уж!.. Не так это было и плохо! — Ты полдня расплетался, Сяо Цин! — Это… сделаем вид, что стиль. — Ну-ну. — Не хочешь… снова перекрасить? Можем даже вместе. — Твою красоту да красить? Нас в салоне только за мысль четвертуют. — А ты? — …Хочу свои. Длинные. — Это в честь?.. — Ты, Сяо Цин, не отвлекайся. Вспоминай, как плести косички.