-33- О близости, рождённой бурей, и ненависти, что вскипает в венах

«Non possum te non amare.»

— «Я не могу не любить тебя.»

(Цицерон)

Дверь с глухим стуком захлопнулась за их спинами, разогнав по покоям тяжёлый воздух и ударив тёплым сквозняком в мокрые туники. Каракалла был шумным, нетерпеливым — разогнал слуг резким жестом, тащил их за руки, как ребёнок, захлёбываясь возбуждением. .Смех срывался с его горла влажно, дрожью — как всё внутри него, нестабильное, разгорячённое. Хорошо ещё, что Гета удержал, не дав старшему начать всё прямо в мозаичных коридорах дворца. Они были мокры до последней нитки: туники прилипли к телу, тяжело облепляя плечи и грудь, капли струились по щекам, по ключицам, по спинам. Воздух в покоях казался теплее, чем под дождём, но не суше. Он пах кожей, ливнем и такой же плотный, насыщенный тем же густым, вязким дыханием уже разразившейся грозы. Каракалла на миг застыл, тяжело дыша, вскинув подбородок, будто пытался удержать остатки самообладания. Но всего на миг. Затем резко рванулся вперёд, схватил Лукрецию за лицо — пальцы скользнули по вискам, зарылись в волосы, сомкнулись на затылке — и он поцеловал. Почти впился в её губы, с влажным чмоком, с шумным вдохом, будто захлебнулся ею. Девушка чуть качнулась от напора, приоткрыла глаза и слабо улыбнулась в поцелуй, словно не до конца верила, что это происходит наяву. Взгляд метнулся к Гете. Он стоял у самых дверей, глаза распахнуты, но без испуга. Янтарь в радужке темнел с каждой секундой. Тени на лице подчёркивали то, что уже невозможно было скрыть — возбуждение, не сдерживаемое, сорвавшееся с петель самоконтроля и сомнений. Каракалла, не отрываясь от Лукреции, шагнул глубже в покои, увлекая её за собой. Они спотыкались, путались в складках туник, сандалии цеплялись за кромку ковра. Всё было слишком — слишком влажно, слишком быстро, слишком живо. Император целовал её снова: настойчиво, жадно — в губы, в уголки рта, в щёку, в шею. Его пальцы сжимали бёдра, язык скользнул во впадину над ключицей. Лукреция позволяла. Губы вспухли от поцелуев, выдохи вырывались короткими, прерывистыми толчками. Гета задержался у двери, он смотрел. Пульсация в теле становилась мучительной, голодной. Сжимал пальцы в кулаки, пытаясь удержать остатки разума, хоть немного. Однако всё в нём требовало движения — прикосновения, шага, втягивания вновь в то, что разгорается перед ним. Он не стал ждать долго. Вспыхнул, как искра от удара кремня, и шагнул ближе. Оказавшись вплотную, наконец восстановил тот самый тонкий, обжигающий контакт, что был между ними в саду. Его пальцы скользнули по мокрому плечу Лукреции — медленно, почти благоговейно, — затем опустились к талии. Прикосновение было осторожным, даже нежным, как будто Гета нарочно противопоставлял себя хищной нетерпеливости старшего. Каракалла на миг оторвался от её губ. Бросил взор на брата. Жар, затянутый в зрачки, расползался тенью по радужке. Плотный, как дым, — он делал глаза темнее, тяжелее, и отражал бурю, поднявшуюся внутри не меньше, чем в Гете. — Ну же, — прошипел Каракалла с хрипотцой. Ладонь, зарывшаяся в волосы Лукреции, сжалась крепче. Он мягко, но настойчиво повернул её лицо к младшему. Гета поцеловал сразу. Жарко, глубоко, с каким-то сдержанным отчаянием. Язык скользнул в приоткрытый рот девушки, и всё внутри у него скрутилось тугой спиралью. Он сжал ткань её туники на талии, сдавив так, будто хотел удержать её возле себя — не телом, даже не рукой, а всей сутью. Лукреция прижалась ближе, сама, будто угадывая то, что он не решался выразить словами. Каракалла смотрел. Улыбался, довольно и сладко, наслаждаясь — каждым движением, каждым вздохом, каждой секундой. Августу хотелось вдохнуть глубже. Хотелось сорвать с себя всё лишнее, чтобы осталась только нагая плоть. Они целовались всё глубже, с каждой новой секундой, с каждым вдохом. В какой-то момент даже стукнулись зубами — неуклюже от переизбытка — и это только подстегнуло жар. Гета стиснул Лукрецию, будто хотел втянуть в себя, сжал её подбородок крепко, почти грубо, не позволяя отстраниться. Губы двигались яростно, мокро, с отдачей, в которой горело что-то безрассудное. Лукреция отвечала с той же жаждой, не сдерживаясь. Каждое движение её рта, каждый поворот головы не просто говорили — кричали о том, как сильно она жила в этом мгновении, как сгорала в нём. Каракалла не отступал. Его пальцы всё ещё тонули в напитанных влагой прядях, касаясь кожи, цепко. Он склонился , провёл кончиком носа вдоль скулы девушки, задержался у щеки, уловил её дыхание. Едва заметная щетина на подбородке задела кожу. Лукреция вздрогнула, голова медленно повернулась, как по зову. Гета заметил это и не вмешался. Его рука всё ещё держала за талию, но сила ослабла. Молодая госпожа встретилась с Каракаллой взглядом. Его губы были приоткрыты, дыхание задержано — он ждал, весь был обращён к ней. Лукреция медленно подняла руку, коснулась мочки уха, захватила серьгу двумя пальцами — большим и указательным — и сняла её осторожно, словно прикасалась к чему-то ритуальному. Украшение скользнуло вниз, прохладным металлом обожгло кожу. Ладонь продолжила путь: скользнула по линии уха, двинулась к шее, мягко провела тыльной стороной пальцев по взмокшей коже. Подушечка большого пальца описала плавную дугу вдоль челюсти, нащупала угол и задержалась у колючего края подбородка. Поверхность тела была тёплой, напоённой дождём, жила, пульсируя под кожей. Каракалла не двинулся. Остался в этом прикосновении, как в заклинании. Вдохнул в её ладонь, склоняя голову навстречу, позволяя себе раствориться в её прикосновении без сопротивления. Гета следил. Внимание выхватывало каждое движение, каждую секунду, каждую перемену в выражении лица. Он заметил, как ресницы брата дрогнули и опустились, как взгляд скользнул вниз, а потом исчез под сомкнутыми веками. Что-то внутри Каракаллы искало решение, взвешивало, жгло изнутри. Серьга выскользнула из пальцев Лукреции и упала в ковёр, тонко звякнув среди плотного ворса. Каракалла опустился на колени, неторопливо. Его ладони обхватили щиколотку девушки, обвели кругом, изучая изгиб кости, движение сухожилий под кожей. Провёл рукой вдоль икры, смазывая касание влагой от дождя, впитывая тепло. Пальцы вернулись к ремешкам сандалии. Он занялся ими медленно, по одному, с вниманием. Сначала одна — с мягким щелчком, затем вторая. Когда обувь сошла с ноги, он положил её в сторону, не глядя. Повторил то же с другой ногой. Левая ступня осталась в ладонях — прохладная, немного скользкая от дождевой воды. Он изучал её . Изящная, с длинными, чуткими пальцами, ступня казалась почти хрупкой. Мизинец слегка загибался внутрь, и эта небольшая неровность позабавила, вызвая мимолётную усмешку. Каракалла провёл подушечками пальцев по внутреннему своду, ласково, почти медитативно, будто хотел запомнить текстуру кожи. Затем губы коснулись лодыжки. Плавно. Прикосновение было лёгким, едва ощутимым — как поцелуй, даруемый статуе. Но он не отстранился. Остался там, задержался, затем приник чуть выше, ближе к изгибу ноги. Жар дыхания растекся по телу. Губы чуть разомкнулись. Влага его рта смешалась с каплями дождя, запоминая вкус. Он поднял взгляд, не меняя положения. Снизу вверх. Лукреция всё ещё оставалась между ними. Задержала фокус на том, как император бережно опускает её ступню на пол, как отпускает, не прерывая движения сразу — и от этого прикосновение словно длилось дольше, чем должно было. Гета поддерживал сзади. Опора оказалась весьма кстати — под коленями чуть подламывалось, как от жара, который поднимается из живота. Его руки сжимали талию чуть ниже рёбер. Сначала это был просто инстинкт — удержать равновесие. Но в захвате уже появилась дрожь. Мышцы не слушались. Плечи напряглись. Взгляд упирался в брата, в изгиб спины, в склонённую голову, в рот, оставивший поцелуй на коже. И только тогда пришло осознание: смотришь слишком пристально, застыл там, где не должен был. Что-то скапливалось внутри, не давая полноценно вдохнуть. Возбуждение стягивало грудную клетку, как обруч, и ощущалось не только от тела Лукреции. Младший долго думал, что всё от неё. От запаха кожи, от того, как мягко девушка тяжелеет в руках. Но теперь понимание размывалось. Движение Каракаллы — снятие обуви, простое, бессловесное — оказалось болезненно чувственным. И невозможно было отвести глаза. Не знал, почему это тронуло. Не знал, что именно жгло. Только взгляд цеплялся за то, что происходило внизу, а грудь не наполнялась воздухом. Пришлось моргнуть несколько раз, сбросить липкий туман — и с трудом поднять глаза к лицу Лукреции. Каракалла не поднялся сразу. Остался внизу, удерживая тишину, как нечто ценное, наслаждаясь реакцией. Каждый миг казался ему съедобным. Лицо оставалось близко к ноге Лукреции, и лишь спустя мгновение он выпрямился. Двигался медленно. Туника облепляла грудь, тянулась за спиной, ткань собиралась в складки на животе. Каждый шаг сопровождался шелестом влажной материи, прилипшей к телу. Он уже не врывался в пространство, не стремился расталкивать чужие границы. Двигался иначе. Сдержанно, с грацией хищника, что принял запах и теперь выбирает, откуда начать. Приблизился к Гете. Ни звука. Ни рывка. Только постепенное сокращение расстояния. Младший не двинулся. Лукреция оставалась в его руках, теперь и как прикрытие. Неровный вдох качнул грудную клетку. Взгляд не сдвигался с Каракаллы — как если бы в любую секунду пришлось отражать атаку, перехватывать жест, отступить назад. Каракалла не собирался останавливаться. Уголки губ расползались в кривой, затаённой улыбке. Рука поднялась к плечу младшего, к застёжке, удерживающей тогу. Фибула — золото, тёплое от тела, с тонкой гравировкой — легко поддалась, едва скользнули под неё пальцы. Раздался щелчок. Ткань сразу поползла вниз, и Каракалла помог ей упасть, освободить ключицы, открыть грудь. Затем опустился к поясу. Гета носил его не для простоты — исскусный, тяжёлый, плетёный из кожи с вставками из янтаря и позолоты, он облегал талию с тщательной точностью. Пальцы обвили контур, ощупывая сложную пряжку. Материя под ней содрогнулась. Не мгновенно, но подалась. Гета задышал чаще, не понимая что предпринять. Челюсть сжалась, скулы резче обозначились под кожей. Он не двигался. Не прятался. Но в глазах мелькнуло напряжение, почти испуг, как у зверя, загнанного в угол, который сам выбрал. Сердце стучало в горле, гулко, беспощадно, и каждое биение словно отзывалось в ладонях, прижатых к его спине. Когда руки брата обвили его, замыкая круг, чтобы добраться до узла сзади, он не оттолкнул. Не произнёс ни слова. Только зажмурился на миг — не от боли, не от стыда, а от того, как сильно не знал, что делать с тем, что чувствует. Лукреция видела всё. Не сразу осознала, что именно происходит между братьями, но тело откликнулось первым — жарко, изнутри, будто из подреберья поднималось что-то расплавленное. Она повернулась к Гете. Скользнула ближе, губами коснулась виска. Кожа там пульсировала. Прикосновение было лёгким, почти невесомым — не просьба, не призыв, а касание, чтобы вернуть к себе, отодвинуть от надвигающегося сопротивления. Носом коснулась щеки, затем — уголка рта. Дыхание смешалось с его, стало общим. Не поцеловала сразу, лишь обозначила присутствие. Как будто предлагала: смотри на меня, дыши мной, не раздражайся. Гета едва заметно подался вперёд. Губы разомкнулись. В этот момент Лукреция поцеловала уже по-настоящему — уверенно, с мягкой настойчивостью. Забрала его себе. Втянула. Наполнила собой. Напряжение не исчезло, лишь его природа, постепенно менялась. Дрожь прошла по кистям, когда девичья рука накрыла мужские, а затем тонкие пальцы переплелись с чужими, задержались в этом скользком, горячем контакте. Каракалла уже справился с поясом Геты. Вернувшись к Лукреции, он встал за спиной. Ладони легли на плечи, опустились вниз, вдоль швов ткани, находя границу между телом и мокрым полотном. Туника напиталась водой, была тяжёлой, словно прикипела. Каракалла тянул осторожно. Материя медленно ползла вниз по спине, скользила по лопаткам, оставляя за собой след прохлады, затем обнажила ключицы, грудную клетку, мурашки на коже. Лоскуты собрались в сгибах локтей. Гета не остался в стороне. Его руки отпустили Лукрецию, огладив костяшки на последок. Пальцы помогли брату — подхватили тунику спереди, чтобы ткань не разорвалась, чтобы оголение произошло красиво. Одежда отлипала с характерным звуком. Тонкие складки обнажили грудь, едва касаясь сосков. Всё происходило без слов. Только дыхание, участившееся между тремя телами. Лукреция сомкнула веки. Волосы облепили лицо, щёки и лоб, грудь покрылась тонкой рябью. Спина чуть выгнулась — под ладонями Каракаллы, в желании прижаться сильнее. Губы оставались рядом с губами Геты, почти касаясь. Туника соскользнула вниз окончательно. Осталась у ног. Каракалла сорвал с себя тунику резко. Материя, напитанная водой, сопротивлялась — тянулась, не желая отпускать. Раздражение вспыхнуло. Он рванул сильнее. Ткань сдалась с шумным треском. Тело оголилось полностью, обнажённое до последнего излома. Между бёдрами — не осталось ничего скрытого. Член стоял высоко, налитый, тёмный у основания, покрытый влагой. Вдоль вены прошла пульсация, кожа натянулась, блеск смазки собирался на головке. Глаза императора устремились в Лукрецию. В этом взгляде не было запроса — только требование. Она ответила. Не отвела глаз. Тело само развернулось в его сторону, а колени чуть дрогнули. Гета шагнул в сторону. Подхватил свою тунику, однако ткань не хотела сдаваться. Пришлось напрячь спину, чтобы ускориться, но без резкости. Он видел, как горит брат. Каракалла больше не мог сдерживаться. Схватил Лукрецию за бедро — спешно, с нажимом, оставив на коже след. Светлая поверхность под ладонью порозовела. Он развернул её, толкнул вперёд, к столу — мраморный край врезался в таз. Лукреция тихо охнула, звук сорвался неожиданно, но ладони нашли опору. Она наклонилась вперёд, отвела бёдра назад, выгнулась. Повернула голову. Сначала — к Каракалле, затем — к младшему. Гета в это время сбросил с тела остатки ткани. Последняя складка упала к вниз. Плечи расправились. Он поднял взор и встретился с её глазами. Зрачки расширены, рот приоткрыт. Лицо дышало ожиданием. Старший август прижался вплотную, бедренной костью толкнув мягкую округлость её тела. Возбуждённый член скользнул между ягодиц, влажный, напряжённый, оставляя на коже блестящий след. Он провёл им вверх-вниз, покачивая тазом, вжимаясь чуть глубже, сипло выпустив воздух из легких, со срывающимся стоном, когда пульсация отдалась в основание живота. — Не могу больше… — прошептал, в первую очередь самому себе. Открытая ладонь легла между лопатками девушки. Надавила. Не грубо — с намерением. Лукреция подчинилась, корпус склонился ниже. Руки согнулись, локти потянулись к мрамору, мышцы напряглись. Вес сместился. Спина прогнулась дугой, лопатки обострились, поясница подалась назад, усиливая контакт. Из груди Каракаллы вырвался прерывистый звук — гортанный и низкий. Он перехватил тяжёлые тёмные пряди, перекинул их на правое плечо Лукреции, обнажая шею. Линия позвоночника прочертилась отчётливо. Несколько капель воды скатились по коже и разбились о каменную плиту, шипя в тишине. Император раздвинул её ноги своей ногой, вынуждая раскрыться больше, стопы разъехались по полу. Рука скользнула вниз, между разведённых бёдер. Промежность была увлажнена достаточно, чтобы, легко проведя по половым губам, скользнуть двумя пальцами внутрь. Каракалла приоткрыл рот, даже издал звук, схожий с довольным смешком — так неимоверно приятно было осязать взаимное желание. Пальцы двигались порывисто, шевелясь внутри, скользя по стенкам. Не владея собой в полной мере, он, поддавшись жару, прикусил молочную кожу на девичьем плече. Язык прошёл по следу укуса. Лукреция поднялась на носках, таз ещё сильнее откинулся назад. Он держал её за ягодицу, крепко сдавливая. Пальцы выскользнули с характерным хлюпом. Свободной рукой Каракалла направил себя, головка упёрлась в мягкие складки, мерно погружаясь в чужое естество. Общая смазка выполнила свою работу, влагалище постепенно принимало его целиком.. Лукреция шумно втянула воздух, грудь качнулась вперёд от первого, особенно ощутимого толчка. — Кара… — наконец подав голос, застонала она сквозь стиснутые зубы. Стон вышел низким, насыщенным чувствами. Император качнулся повторно, начиная выстраивать темп. Лобок плотно ударялся о нежные ягодицы. Движения были быстрые, уверенные, но не жесткие. Всякий раз, Каракалла, входил глубоко, до самого основания. Соприкосновение сопровождалось мокрым, липким звуком — мокрая плоть, наконец, встречалась с телом. Всё вокруг исчезло для Каракаллы. Осталась только Лукреция — линия спины, расставленные ноги, кожа в бликах света. Девушка полностью отдалась происходящему, позволив себе утонуть в процессе. Из её рта срывались тонкие стоны, приглушённые, короткие, как дыхание. — Сладкая… сладкая… пчёлка… я так хотел… — Каракалла бормотал, уткнувшись лбом в плечо. Грудь сотрясалась от частого дыхания, спина была напряжена, словно струна. Всё его тело погружено в неё. Лукреция выгибалась. Суставы пальцев побелели от усилия, ногти впивались в отполированный мрамор. Голова запрокинулась, затылком прижавшись к горячим, влажным волосам старшего. Тот метнул взгляд на лицо девушки и, уловив реакцию, ускорился. Движения стали жестче, рванее, живот ударялся о ягодицы все сильнее. Гета вдохнул глубоко. Лёгкие наполнились тяжёлым, спертым воздухом. Он стоял рядом, обнажённый, напряжённый до дрожи. Язык проводя по пересохшим губам. Не двигался. Только смотрел. Следил, как брат движется внутри неё, как тело Лукреции принимает, отвечает, тянется навстречу. Член дернулся от нетерпения. Он опустил ладонь, провёл по нижней части живота, скользя по коже, и прошептал их имена — неосознанно. Каракалла поднял голову, словно услышал как его окликнули. Лоб отлип от плеча, капли пота, бусинами украшали лицо, щёки пылали.. Внимание обратилось в сторону брата, прекращая фрикции, в попытке сосредоточить внимание на нем. Гета шагнул вперёд. Просто смотреть, было невозможно. Каракалла оставался внутри Лукреции, недвижимый, обе руки сжимали её талию. Всё тело было напряжено, словно удерживало себя последним усилием. Взгляд впивался в младшего. Ждал его, призывал, как недостающий элемент. Когда Гета оказался совсем близко, старший сжал волосы Лукреции, потянул — не сильно, но властно. Вскрик вырвался у неё на вдохе, голова откинулась вбок, позвоночник изогнулся с остротой. В этот момент Каракалла двинулся — резко, до предела. Толчок прорезал воздух, эхом отозвался в мраморе. Из её груди сорвался хриплый звук — полный и откровенный. Гета наклонился к Лукреции. Эрегированный член мазнул по внешней стороне ляжки, оставив след предэякулята, размазав тепло по коже. Он подался ближе, ловя её губы в поцелуй. Пальцы провели по выпуклости груди, очертили линию, остановились на соске. Всё напряглось, покрываясь рябью, кожа стянулась, сосок налился, стал плотным. Он начал тереть его подушечками, мягко. Лукреция застонала громче, губы распахнулись, прямо в его рот. Каракалла начал двигаться вновь. Таз покачивался медленно, с нажимом. Каждый толчок отзывался жаром, горячей волной внизу живота. Лукреция оставалась между двух тел. Один проникал, другой — держал, прижимая губами. Левая ладонь потянулась назад, нащупала бок Каракаллы, вдавилась в плоть, словно стараясь втянуть его ещё глубже, не отпускать. Правая выпрямилась, упёрлась в край мрамора, фиксируя равновесие. Каракалла прижался телом к спине. Грудь к спине, дыхание хлестало жаром, смешиваясь с потом, заполняя пространство. Гета не останавливался. Рот всё ещё скользил по губам Лукреции, язык проникал внутрь, ласкал нёбо, касался поверхности щёки. Слюна потекла — по подбородку, каплями вниз, сбегая на шею, на грудь. Каракалла застонал. Глухо, надорвано, глубоко. — Хватит здесь, — выдохнул. Затем вышел из неё медленно. Лукреция вздрогнула, колени подкосились, но опора под руками спасла от падения. Каракалла потянул девушку к себе, развернул, разорвав их поцелуй с братом. Поднёс ладони к лицу и неожиданно мягко коснулся лба губами. Затем посмотрел на Гету и качнул подбородком в сторону ложа. Тот понял без слов. И они двинулись туда. Все трое. Каракалла опустился первым. Постель приняла вес тела с мягким скрипом — подушка смялась, ткань покрывала собралась в складки, пропитанные жаром. Он лёг на спину, раздвинул колени, открываясь. Кожа блестела от пота, грудная клетка вздымалась. Член, покрытый их общей влагой, тянулся вверх в ожидании. Лукреция вскарабкалась следом. Ноги дрожали, но она преодолела податливую высоту ложа, перелезла через Каракаллу, усаживаясь сверху. Колени обхватили его бока. Пальцы опустились на грудь — скользнули по редким волосам. Она наклонилась вперёд, направляя себя, и начала вновь соединять их тела, медленно, втягивая его в себя. Она направляла, приподнимаясь чуть, затем оседая — глубже, с каждым движением, пока не достигла предела. Каракалла выгнулся под ней, горло перехватило, звук остался внутри, не прорвавшись наружу. Чувствительность хлестнула, почти невыносимо. Кисти дрожали. Он не знал, где оставить их: вцепился в ткань под собой, затем — в её бёдра, снова отпустил. Мышцы лица дёрнулись, веки сомкнулись на мгновение. Когда открыл глаза, взгляд вернулся вверх, к ней — как она двигается, лениво, тесно, вбирая его снова и снова. Брови нахмурились. Каракалла метнулся глазами к запястью — браслет был на месте. Не сон. Лукреция управляла движением — ритмично, вдавливаясь вниз, поднимаясь вверх, с нарастающей силой. Промежность соприкасалась с его лобком, грудь поднималась в такт, слегка подскакивая на каждом движении. Гета последним оказался на постели. Лёг, не прекращая созерцать с их слияние — как член Каракаллы исчезает в ней, как влага покрывает кожу, как Лукреция выгибается, откидывая голову назад, открывая горло. Он не дышал — или почти не дышал. Каракалла поднял руку. Резко, но точно. Схватил брата за затылок. Захват был горячим, скользким, сильным. — Целуй ещё… — зашептал, задыхаясь. Гета не сразу понял, к кому обращён этот шёпот, но затем ощутил — ладонь ведёт, направляет. К Лукреции. Он подался ближе. Коснулся сначала щёки, потом — губ. Поцеловал мягко, осторожно, а затем — глубже. Перешёл на шею, по линии к ключице, ниже, до соска. Язык скользнул по коже. В ответ — стон, сорвавшийся с губ. Гета вернулся к её рту, поцелуй стал полным: стонущий, алчный. Захватил подбородок, удерживая, языки соприкоснулись, слились. Слюна поблёскивала в уголке. В это время Каракалла продолжал ласкать девушку. Ладонь прошла по линии таза, охватила её, надавила, оставляя отпечаток. — Так хорошо… — сказал старший. Однако смотрел не на неё — на Гету. На губы, облизанные краем языка, на шею, где проступили жилы, на грудную клетку, колыхающуюся в рваном дыхании. И в нём вспыхнуло желание — прикоснуться и к нему тоже. Но император удержал свой порыв. Гета и Лукреция продолжали сливаться в поцелуе. Каракалла, лежащий под ними, удерживал её за ноги, вжимая пальцы в плоть, не позволяя раскачиваться более. — Иди к нему, — произнёс мягко, не как приказ, как просьбу. — Хочу смотреть на вас. Лукреция кивает, не в силах заговорить. В её зрачках — мрак. Тело ещё жаждет разрядки, которую пока не удалось получить. Она соскальзывает с него. Извлечение сопровождает глухой, тягучий звук, пробегающий по воздуху. Гета подхватывает, прижимает к себе. Касается плеча, ладонь скользит по линии позвоночника, другая — сжимает бок. Член прилегает к низу живота — налитый, горячий, почти болезненный от перенапряжения. — Повернись, я хочу... — просит в ухо. Она откликается. Быстро, послушно. Колени находят опору в складках покрывала, ладони распластаны на ткани. Грудь свисает, соски затвердели, живот втянут. Ягодицы прислоняются к чужому тазу. Гета входит. Не срывается на резкость, но вжимается сумасшедше. Тесные, горячие стенки принимают его, охватывая плотно, обжигающе. Он опускается лицом к её шее, дыхание жжёт кожу. Руки на бёдрах — напряжённые, хватка крепкая, подушечки вдавлены до побелевших суставов. Лукреция выгибается, плечи вздрагивают, лопатки словно поднимаются к небу. Черты лица искажены удовольствием, на грани истощения. Из её горла вырывается порванный возглас — ни крик, ни стон, а тяжёлое, невыносимо плотное дыхание. Каракалла в это время подбирается ближе. На коленях, медленно, почти бесшумно. Ладони охватывают её с двух сторон, поддерживают, поднимают, помогая найти устойчивость. Грудь двигается в такт, покачиваясь, всё ближе к его лицу. Он ловит сосок губами, языком обводит, втягивает внутрь. Прикусывает, коротко, затем снова облизывает — впитывая дрожь и стоны. Одна ладонь опускается вниз, меж тел — туда, где движется Гета, где в быстром темпе сталкиваются их тела. Пальцы находят клитор, обводят его и надавливают, с точной, отмеренной силой. Лукреция резко втягивает воздух, реагируя на стимуляцию. Каракалла отрывается от её груди, поднимает взгляд. Смотрит, как младший хмурит брови, жмурится в такт толчкам, словно теряя себя. — Хорошо?.. — мурлычет, с тенью насмешки. Гета не отвечает. Веки дрожат, дыхание сбивается, губы приоткрыты. Он не в том состоянии, чтобы вести разговор, лишь толчки становятся интенсивнее. Каракалла улыбается, обнажая зубы и вновь возвращается к девушке. — Тебе нравится?.. — спрашивает, пытаясь установить зрительный контакт. — Да, — тихо отвечает Лукреция. Он довольно скалится, поднимается выше, выпрямляясь и подтягивая девушку за собой, вынуждая опереться ладонями на плечи для равновесия. Лукреция держится за него — крепко, почти всей собой теснясь к телу Каракаллы. Нос утыкается в впадину между ключицей и шеей, тёплое дыхание обдаёт влажную кожу. Пальцы соскальзывают вниз по натянутому от напряжения плечу, оставляя следы. Каракалла обвивает её, не отпуская, губы скользят к макушке, замирают там. Он продолжает ласкать между ног — движения точные, сосредоточенные, касания ложатся по клитору, усиливая чувствительность. Бёдра Лукреции дёргаются, подаются навстречу Гете. Рука Каракаллы, свободная, медленно поднимается, касается запястья брата — скользит по коже, останавливаясь у косточки. Гета вздрагивает от неожиданности. На миг сбивается, дыхание запинается, но не останавливается. Напротив — толкается сильнее, ускоряет темп, прижимается телом интенсивнее, в преддверии разрядки. Однако широко раскрытые глаза, теперь, смотрят вперёд, в сторону лица Каракаллы. По позвоночнику Лукреции струится пот, переливаясь в мерцающем свете. Без удерживающих рук она бы обмякла, утонула в мягкой ткани ложа. Девушка целует шею Каракаллы, под самым основанием. Тело охватывает жар, движения Геты становятся резче. Каракалла всхлипывает. Рука продолжает движение внизу — мягкими, уверенными кругами, не оставляя клитор без внимания. Вторая — по-прежнему на запястье младшего, нажим деликатный, но ощутимый. Присутствие, касание, напоминание: он рядом — с ней и с ним. Когда дыхание Геты становится совсем рваным, Каракалла прерывает их общее, сливающееся звучание: — Ещё рано... Подожди. Давай по-другому. Ложись. Гета замедляется. Нехотя, с усилием. Бёдра ещё порываются к движению, но он подавляет импульс. Кончить хотелось уже давно, но почему-то он послушался. — Приказываешь как рабу, Каракалла, — сквозь зубы шипит, недовольно. Старший усмехается, негромко, без злобы. Его голос тёплый, охрипший от возбуждения. Лукреция, опираясь на него всё сильнее, пытается уловить, что происходит, почему он отвлёкся. Ласки прервались, пустота пульсирует между ног. — Я не приказываю, — сипло выдыхает он, не отводя взгляда от Геты. — Я прошу. Но девушка, сбитая с толку, не улавливает причины остановки. Возбуждение нарастает, ища выхода. Пальцы сами тянутся вниз, обхватывают член Каракаллы. Плотно, кольцом, медленно сжимая. Он выдыхает судорожно, раскрывая рот. Тело дёргается, живот напрягается отзываясь. — Так нечестно... — хрипит. — Сделайте как говорю. Каракалла отстранился от Лукреции, уселся на край ложа, провёл ладонями по лицу, стирая излишек напряжения с век и скул. Мышцы живота подрагивали, дыхание выравнивалось. Он ждал — терпеливо, уверенно, будто и не сомневался, что они подчинятся. — Ты, — выдохнул наконец, голос низкий, уже распоряжающийся, глядя на младшего, который сдерживал раздражение, но всё же повиновался. — Ложись. Но не полностью. Гета фыркнул в ответ, губы скривились в знакомой полуулыбке, но спорить не стал. Опустился на ложе, облокачиваясь на подушки. Спина наполовину опирается, локти приподнимают грудную клетку. Одна нога вытянута, другая согнута в колене, бедро напряжено. Поза казалась неустойчивой, но возбуждение — напряжённое, горячее — выдавало, как его трясёт изнутри. Каракалла видел, как тот поджимает губы, почти яростно, не от желания, а от самого факта — что кто-то смеет им командовать. — Хочешь, чтобы я ещё и нежничал, братец? — усмехнулся, голубые глаза вспыхнули провокацией. — Сделал ведь, как просил. Не язви, — огрызнулся Гета. — Да. — Каракалла облизнул губы. — Да, да. Молодец. Лукреция подалась вперёд, ползком, ведомая движением жестом старшего. Колени оставляли мокрые следы на ткани ложа, волосы рассыпались по спине. Она приблизилась к Гете, опершись ладонями о его бедро, оседлала его, медленно, немного устало. Пальцы сжали основание члена, мягко, точно, и, запрокинув голову, с выдохом села, наполняясь им вновь. Гета затаил дыхание. Веки дёрнулись, грудь приподнялась, горло сжалось от удовольствия. Он запрокинул голову назад. — Послушная... — едва слышно сказал, удовлетворением, не удержавшись от едкости. Девушка хмыкнула, тяжело дыша сквозь полуоткрытые губы, но всерьёз не возмутилась. Тело только лениво качнулось вперёд, таз пошёл в движении, и Гета, как по команде, подался навстречу. В её взгляде мелькнула насмешка — прищур, уголок губ чуть дёрнулся. Молча, но с недвусмысленным вызовом. Он держал её за талию, потом провёл ладонями по бокам, задержался на изгибе спины, сжал грудь, обрисовал большим пальцем сосок. Рука скользнула к животу, остановилась под рёбрами, пальцы обвели ложбинку солнечного сплетения, замирая в ленивом, ласковом круге. Лукреция обопёрлась обеими руками в подушку, напрягая плечи, раскачиваясь медленно, позволяя себе короткую передышку после прежней резкости. В её движениях чувствовалась сосредоточенность — как у всадницы, удерживающей контроль. Каракалла в это время устроился рядом, чуть поодаль. Колени согнуты, бедро под углом, рука между ног, скользит по собственной плоти в неторопливом темпе. Взгляд его блуждал — от гибкой дуги спины Лукреции к застывшему выражению лица брата, от скользящих бедёр к скрещённым пальцам, к напряжённым линиям мышц. — Так... красиво, — тихо проговорил. — Какие вы… Мы... все вместе... так прекрасны. Но Лукреция уже не слышала. Стон сорвался с губ — глухой, усталый, вдох сократился, бёдра двинулись быстрее. Гета тоже, весь во внимании к ней, приподнялся, впиваясь поцелуями в её грудь, плечи. Девушка всхлипнула, тихо рассмеялась, будто от щекотки, затем резко прикусила его нижнюю губу, на мгновение замирая, а потом вновь растворилась в ритме, ускоряя движения. Каракалла поднялся, воспользовавшись моментом, пока их тела двигались в неспешной, вязкой синхронности. Ступни касались мраморного пола беззвучно. Подойдя к низкому столику у стены, он потянулся за флаконом с маслом. Возвратился — неторопливо, уже смочив ладони. Жидкость была густая, с насыщенным ароматом. Сначала он провёл ладонью по спине Лукреции — от основания шеи до поясницы, оставляя после себя глянец. Затем опустился ниже. Большие пальцы надавили по краям, разводя округлости бёдер. Скользящий жест — и один палец коснулся анального отверстия, мягко, чуть надавливая, но не вторгся. Тело девушки дёрнулось.. — Маленькая пчёлка… — прошептал Каракалла, горячим дыханием касаясь лопаток. — Не пугайся. Я не сделаю больно. — Кара… — голос дрогнул вслед за телом, тихий, едва различимый на фоне влажного дыхания и прерывистых всхлипов. — Я обещаю... обещаю тебе... Гета замер. Его движения стихли. Лоб вспотел, в висках пульсировал жар, а взгляд, острый, как у зверя в темноте, нашёл лицо брата. — Что ты… — Не двигайся, — спокойно отозвался Каракалла, не поднимая глаз. Коснулся губами её спины,спускаясь к пояснице. — Я хочу быть с вами. Лукреция тяжело опустилась на грудь Геты, щекой к его шее. Тот провёл ладонью по влажному позвоночнику, не мешая, не протестуя, только дышал часто, коротко, сдерживая собственное напряжение. Пальцы Каракаллы, покрытые маслянистой влагой, вернулись к ней. Сначала один, потом второй — медленно, аккуратно. Вход был тесный, непривычный, но податливый. Он не торопился, подготавливал. Кожа там, между бёдрами, лоснилась от масла, стекала по впадинам, собиралась у основания. Когда отверстие стало чуть более восприимчивым, он вылил ещё масло в ладонь и обильно покрыл член — весь, от корня до головки. Венозный рельеф проступал явственно, и он всё ещё пульсировал, мучительно в своем нетерпении. Он находился за её спиной. Гета оставался внутри, полусидя, держал её за талию, прижимая ближе. Лукреция дрожала всем телом. Плечи натянуты, лопатки сведены, шея напряжена, словно что-то держало её на месте — страх, возбуждение или и то и другое. Ни один мускул не двигался, будто бы тело окаменело от невозможности выбрать, поддаться или сбежать. Каракалла не спешил. Несмотря на то, что всё внутри него просило ускориться, взять, влиться силой, но он собирал себя по кускам, удерживал каждую импульсивную жилу. — Вот так… не больно ведь, — проговорил еле слышно. Оба пальца уже входили в неё полностью, осторожно. Масло помогало, сглаживая трение, но натяжение тканей всё равно отзывалось болью — тупой, живущей глубоко. Она чувствовала Гету внутри, его горячий, пульсирующий член, и одновременно — вторжение от другого. Это было много. Слишком много. И при этом — завораживающе. Неясный, тонкий всплеск удовольствия то набегал, то отступал, мешался с неуютом, тело не успевало принять всё сразу. Гета напрягся, заметив, как Лукреция перестала дышать. Грудь больше не поднималась, пальцы вцепились в подушку, бёдра не двигались. — Тебе больно? — Если бы было — ты бы знал, — отозвался Каракалла, не поворачивая головы. Губы его скривились. Он знал, что говорит наполовину для себя, наполовину — чтобы не дать младшему отстраниться. Пальцы продолжили движение — выверенно, терпеливо, словно обучая тело принимать их. Он взглянул на брата, намеренно, давая прочесть в себе всё: не вызов, не азарт — сосредоточенность, сдержанное влечение, желание не сломать. Никакой улыбки в лице Каракаллы не было. Только сосредоточенный жар под веками и почти трепетная уверенность в движениях. Он не хотел сделать больно. Он хотел, чтобы это произошло без страха. Лукреция шевельнулась, едва слышно ахнув, когда таз Геты самопроизвольно дёрнулся вверх. Трение наложилось — глубокое, острое. Но не просила прекратить. Императоры трахали одну женщину одновременно, много раз. Но так бережно — никогда. Каракалла, наконец, решил, что подготовки достаточно. Ладони легли на её бёдра — горячие, скользкие от масла, от капель пота, от её кожи, и от его собственной, разгорячённой. Он приник плотнее, тяжело втягивая воздух между зубами, утыкаясь лицом в женскую лопатку. Дышал коротко, сдержанно, будто с трудом возвращал себе контроль. Не входил сразу. Прильнул, чувствуя, как напрягается Лукреция, как сокращаются мышцы, как вся она стягивается внутрь, замирая в ожидании. Гета замер тоже, вглядываясь в лицо девушки, в то, как она зажмурилась, уткнувшись щекой в подушку. В напряжении было нечто общее, оно передавалось, множилось между всеми тремя. — Расслабься. Нужно расслабиться. И дыши... — сказал Каракалла, почти беззвучно. Его голос дрожал. Вскинул взор на брата. — Вы оба… Уголки губ дрогнули. Он хрипло усмехнулся, но не язвительно — скорее слабо, вымотанно. Лукреция, разомкнув рот, попыталась сбросить волнение, выпустила воздух, не сразу, но послушалась. Гета вздохнул, цокнул языком и аккуратно выскользнул из неё. Каракалла покачал головой, в уголке губ мелькнуло: ну надо же, какой заботливый, но, вопреки обыкновению, не поддел, не усмехнулся — сам был на грани. Он направил себя и медленно надавил. Головка скользнула к входу, упираясь в разогретое кольцо мышц — скользкое от масла, горячее, поддающееся с трудом. Лукреция дёрнулась. Каракалла замер, провёл ладонью вверх по позвоночнику, обвёл пальцами изгиб талии. Затем снова подался вперёд — неспеша, выверяя движение. Глубже. Девушка задышала чаще. Он вошёл до середины. Гета крепко держал её за предплечья, не отрывая взгляда от лица. — Не двигайся, — прошептала она, уткнувшись лбом в шею младшего. — Подожди… Каракалла затаил дыхание. Через несколько секунд толкнулся до конца. Лукреция вскрикнула — коротко, с надломом, как от боли. Он вдавился в неё до конца, соединясь целиком. Гета не менял положения. Грудная клетка ходила часто, поверхностно. Он ощущал, как Лукреция содрогается, напряжённая, как каждый стон гасится в горле, словно она с трудом удерживает крик. Её губы коснулись его шеи — влажно, на ощупь — как попытка зацепиться за реальность среди перегруженных ощущений. Каракалла чуть двинулся. Едва уловимое движение — внутрь, обратно. Он чувствовал, как плоть под ним раскрывается, втягивает. Тепло пробирало до костей, плавило. Это было… слишком. Он отстранился на долю мгновения и вновь скользнул вперёд. В тот же миг Гета начал входить в Лукрецию снизу. Его член прошёл внутрь, в лоно, ставшее плотным, тесным, до неприличия тесным. Сквозь тонкую перегородку он чувствовал — Каракалла всё ещё там, глубоко. Девушка выдохнула с надрывом, грудь её выгнулась, голос сорвался в вскрик. Пальцы судорожно обвили его запястья, потом двинулись выше, сжали плечи, оставляя горячие царапины. Они оба были в ней. Гета чувствовал — и её, и Каракаллу. Ощущал, как рядом, почти соприкасаясь, скользит пульсирующее, напряжённое тело. Это было странно, что именно с ней. Иррационально. Но возбуждало до озноба. Лукреция уже не могла ничего — только дрожала, не сопротивляясь. Судороги пробегали по животу, по внутренней поверхности бёдер. Пот тёк по спине, по лопаткам, скапливался между складками кожи. Первым пришёл в движение Гета. Осторожно, пробуя, едва сгибая таз. Бёдра Лукреции откликнулись, медля, но всё же пошли ему навстречу. Каракалла задвигался в ответ — вытягивая себя плавно, возвращаясь внутрь с тяжёлым, контролируемым нажимом. Звук касаний — влажный, прерывистый — сливался со стонами, с хрипами, с дыханием. Их тела, раскалённые, сблизившиеся до последнего просвета, терлись друг по другу. Каракалла касался губами её плеча, затем перешёл выше — к основанию шеи, обвёл влажную кожу языком, оставив едва ощутимый укус. — Ты чудо… — произнёс с восхищением. — Ах… — Гета выдохнул резко, прикусив щеку. — Не так быстро… прошу… — Лукреция пролепетала едва слышно, всхлипывая. По щекам текли слёзы, рот приоткрыт, губы блестели от влаги. Она протянулась назад, отыскивая Каракаллу, коснулась его ноги и обвила бедро ладонью. Он замер — на вдохе. Затем продолжил. Медленным, тягучим движением, как будто испытывая её заново. Это не было идеальным прикосновением к плоти — телесная несовершенность давала о себе знать: напряжение, несинхронность, непривычное трение. Но всё равно ощущалось как нечто невыносимо приятное, почти невозможное для описания. Для неё — не из-за власти, не потому, что с ней были те, кому принадлежал Рим. А потому что это были именно они. Гета и Каракалла. Для младшего — в первый раз подобная форма соития, не дерзкая, не торопливая, а плавная, настороженно-чувственная. Он трахал не просто женщину, а ту, к которой тянулся и умом, и горлом, и нервом. Он волновался. Потому что это была она. А для Каракаллы — это стало откровением. Он, привыкший к беспорядочной страсти с безликими рабами, сейчас ловил себя на мысли, что готов отказаться от любого из них. Лишь бы Лукреция позволяла делать с собой подобное снова. И снова. И ещё. Всегда. Без конца. Первым срывается, окончательно, Гета. Его толчки становятся неровными, прерывистыми, выдают приближение кульминации. Пальцы впиваются в простыню, сминая ткань, другая ладонь скользит по спине Лукреции, стискивает её поясницу, оставляя следы. Он уже не контролирует силу — держит слишком крепко, как в горячке. Каракалла, чувствуя, как младший теряет ритм и сам перестаёт сдерживать натиск. Его движения становятся жёстче, нарастающие рывки пронизывают Лукрецию до глубины. Он двигается внутрь, глубоко, со стоном, выдыхая раскалённый воздух ей в затылок. Спина напрягается, в бедрах — ярость и желание. Лукреция вскрикивает, громко, надсадно — не от боли, а от того, как всё внутри замирает от переполнения. Она сжимается, содрогаясь всем телом, но не пытается вырваться. Она принимает их, терпит, сгибается, позволяя обоим владеть собой. Каракалла наваливается всем телом, прижимаясь плотно, заполняя собой пространство между их спинами. — Как же хорошо… так… — говорит, на грани всхлипа, утопая в этом сплетении. Он опускает ладонь, находит вспухший бугорок в складках между бёдрами и начинает тереть, в унисон с телом . Движения резкие, ловкие , подталкивающие её к оргазму. Лукреция извивается, напрягаясь, вжимаясь глубже между телами. Внутреннее давление почти невыносимо: два горячих члена движутся внутри, слишком плотно, слишком ярко. Она захлёбывается в ощущениях, но не просит остановиться — наоборот, тянется, сжимаясь вокруг них сильнее. Каракалла поворачивает голову, ловит глазами брата. Лицо Геты залито потом, веки опущены, губы приоткрыты, дыхание срывается. Каракалла тянется к нему, накрывает его щеку ладонью — мягко, с осторожной лаской, как если бы боялся спугнуть. Гета содрогается, отводит голову в сторону, но не полностью. Принимает прикосновение, пусть и вынужденно. В его лице тревога, в которой пульсирует всё: возбуждение, стыд, предельная чувствительность. Каракалла гладит по скуле, потом большим пальцем касается рта, проводит по нижней губе, оставляя влажный след от масла. — Ты… такой красивый, — выдыхает старший. Гета тонет в оргазме. Всё слишком близко, слишком остро. Его корпус выгибается, бёдра дёргаются, звук вырывается резким, сдавленным стоном — рвущимся изнутри, из самой сердцевины. Мышцы сводит судорогой. Пальцы впиваются в предплечья Лукреции, удерживая, словно якорь. Она чувствует, как он пульсирует в ней — тёплое биение, дрожь, с каждой секундой всё глубже. Но собственный экстаз ускользает — растворяется в тепле, в изнеможении, в выжатом до капли теле. Её грудь содрогается, челюсть сведена, губы влажны, полуоткрыты, но звука нет — только судорожный глоток воздуха и подрагивание внизу живота. Каракалла не удерживается. Вдавливается до упора, вскрикивает с неожиданно высоким звуком. Выходит, перехватывая основание члена, и кончает — в рывках, со спазмами, с каплями, что падают на спину Лукреции, на постель. Лицо зарывается в её спутанные волосы, жар щеки впивается в затылок. Он выгнут, весь натянут как тетива, пальцы вцеплены в её бёдра, предательская трясучка выдаёт, как яростно он держался до последнего. Ненадолго всё замирает. Воздух наполнен звуками тел — редкими, хриплыми, сбивчивыми. Ни слов. Ни звуков снаружи. Только послевкусие. Каракалла заваливается на спину, увлекая Лукрецию с собой. Она ложится на него всем телом, неподвижная. Гета опускается рядом, полусогнувшись, уткнувшись лицом в постель — как выжженный изнутри. Ткань впитала всё: сперму, масло, солёный пот, запах кожи. Их тела, тяжёлые, переплетённые, дышат с трудом. Мир вне постели кажется несуществующим. Остались только они. Только раскалённая кожа. Только остаточные пульсации внутри. Несколько секунд никто не двигался Лукреция лежала на Каракалле — обмякшая. Её тело словно растворилось в его, став продолжением жара. Она пошевелилась вяло, сместившись чуть вбок — осталась между ними, но ближе к старшему. Щекой уткнулась в углубление между его шеей и ключицей. Каракалла молчал. Внутреннее эхо всё ещё стучало где-то глубоко, в основании живота, остаточный пульс будто катился волнами от паха к солнечному сплетению. Пальцы иногда цеплялись за кожу на её спине, затем разжимались. Он не пытался говорить. Не хотелось. Ни мыслей, ни фраз. Только она — вся, разомкнутая, мягкая, рядом. Так близко, как только возможно. Гета лежал рядом, на животе, лицом повернувшись к ним. Дыхание оставалось неровным, грудная клетка подрагивала, словно сердце ещё не успело утихнуть. Рыжие волосы сбились, прилипли ко лбу и вискам. На бледной коже плеч и предплечий — алые полосы от ногтей, выцарапанные в спазме. Он не двигался. Только ладонь касалась ладони Лукреции. И этого было странно достаточно. Всё вокруг будто плыло в тепле. Без мыслей. Никто не говорил. Никто и не просил слов. Только кожа к коже. Только гул внутри. И затихающая буря за пределами дворцовых стен.

***

Грохот не стихал с рассвета. Камень гремел под ногами, как будто город дышал сквозь трещины, и каждый вдох был последним. Улицы объяты огнём и гарью, но бой шёл не в домах — бой шёл у стен. За стенами — римляне. Внутри — ещё живые люди. Пока ещё. Луций двигался быстро. Пыль вперемешку с пеплом слепила глаза, меч в руке слипался от крови. Он прыгнул через поваленные балки, ранил одного легионера под ключицу, другой бросился на него — получил лезвием по бёдрам. Луций почти не кричал. Дыхание срывалось на резкий хрип, но голос он берёг. Он слушал. Наверху, на каменной гребне стены, мелькала фигура. Он знал её походку даже сквозь дым. Тонкая, собранная. Бронзовая броня на груди и кожаные наручи. Тугая тетива звенела почти беззвучно, раз за разом. Она стреляла быстро, точно. Из-за спины — один за другим — уходили враги. Женщина сражалась так, будто это был не бой, а её последний обет. Она не отступала. Стояла между дымом и небом, и её лицо было обращено в сторону моря. Его жена, вставшая на защиту родного города. Он хотел крикнуть. Хотел броситься к ней. Но был слишком далеко — внизу, в пылу битвы. Только меч, только кровь, только шум подступающей гибели. И всё произошло в один миг. Он услышал крик. Женский? Нет. Не её. Чей-то чужой, истошный, раздирающий. И на этот крик он обернулся — инстинктивно, словно по зову судьбы. Она стояла на самом краю, едва заметно ссутулившись, как будто что-то поймала взглядом внизу. Затем — удар. Стрела. С хрустом. В грудь, между рёбер. Тонкое тело чуть дёрнулось назад. Руки разжались. Лук выпал. Стрела всё ещё торчала, подрагивая в теле. И она упала. Назад. За стену. За край. Туда, где под стенами подступающие враги и ревущее море. Ни крика, ни молитвы. Только пустота. Он застыл. Меч выскользнул из пальцев. Их было сразу трое, римлян. Один схватил сзади — Луций рванулся, ударил головой, выбил меч из рук. Другого — подсёк ногой. Третий — с разбегу, с копьём — он перехватил его и пробил ему живот почти не глядя. Его лицо — как камень. Его дыхание — как у зверя. Он не слышал больше ничего. Не видел. Он бросился на стену. По щиколотку в крови. По телам. По пеплу. И поднялся — туда, где только что стояла она. Никаких слов. Только пустое пространство. Внизу, у подножия стены, клубилось море людей и воды. Красное пятно расплывалось, смешиваясь с волнами. Он стоял, глядя вниз. И не чувствовал, как его тело сотрясается. Только сердце стучало. Глухо. Неровно. Её больше не было. Внезапно тяжёлая резная доска с глухим стуком упала на крепостную стену, образуя переход для наступающих. По ней, пригибаясь под град стрел, один за другим побежали римские солдаты, и за ними, в латах, сверкающих в свете огня, ступил в сражение Генерал Акаций. Их взгляды пересеклись. Расстояние ещё сохраняло видимость разделения, но воздух между ними уплотнился, налился железом и кровью. Акаций увидел его. И не знал, кого именно. А Луций рванулся вперед, готовый нанести удар. Он сжал рукоять — до хруста. И сердце сжалось вместе с ней.

***

— За несколько дней до осады последнего вольного города Нумидии. Ты знаешь, как я скучаю по тебе, Марк. Не по глади твоих лат, не по решительности в строю, а по взгляду — внимательному, прежде чем прозвучит слово. По тому, кто всё ещё различает: где долг, а где приказ. Где воля императора, а где своя. Я слышу, как меняется воздух в коридорах дворца. Не весной он пахнет — гарью. Пыльной, едкой. Кто-то становится тише — и от этого страшнее. Кто-то — громче, и тем опаснее. Сенат больше не спорит. Толпа больше не поёт. Вино подают всё чаще — и всё слаще. Значит, что-то прячут. Ты знаешь их. Ты знаешь, они не остановятся. Ни Африка, ни Восток, ни даже кровь поданных — не станут пределом. Если однажды они попросят тебя сделать то, что ты всегда считал бы невозможным — вспомни, кому ты давал клятву. Я жду тебя. Привези мне только одно: доказательство, что мир ещё возможен.