-35- О плотской тишине, рвущемся небе и ложных утверждениях, что приносят утешение.

“Rex est qui metuit nihil, rex est qui cupit nihil.” “Царь — тот, кто ничего не боится, царь — тот, кто ничего не желает.”

— Луций Анней Сенека, Тиэст, стих 380

Лёгкая повозка — без балдахинов, без пурпурных накидок — катилась по каменной мостовой с тем ровным, успокаивающим гулом, каким славятся хорошо выточенные колёса и вымуштрованные кони. По распоряжению Геты, теперь повозка ожидала её всегда. Император велел: подопечной цезаря не пристало разъезжать по Риму, словно какой-нибудь провинциалке. Лукреция сперва собиралась возразить. Не из упрямства, но из внутреннего сопротивления показной роскоши. Излишеств она не любила — не в крови. Даже будучи супругой, а затем и вдовой патриция, предпочитала носилки, иногда шла пешком, если путь позволял. В этом было что-то честное, простое. Без ненужного пафоса. Но воля была озвучена, и перечить означало вступить в открытую конфронтацию. А она не хотела. Слишком многое стоило то хрупкое равновесие, к которому они с Гетой пришли. Оно могло разрушиться от одного неловкого слова, от едва заметного оттенка в голосе. Пусть будет так, как он решил. Признаваться в том, что поездка из Палатинского дворца стала куда приятнее, не хотелось — просто из упрямства. Хотя, если уж говорить начистоту, после прошлой ночи все принципы казались зыбкими, словно пепел, сдутый с ладони. Молодая госпожа сидела спокойно, с прямой спиной, укрытая лёгким покрывалом. Повозка катилась неспешно, кони шли шагом. Влажный утренний воздух приносил с собой запахи — свежеиспечённого хлеба, пыли с мостовой, вычищенного до блеска камня. Было ещё слишком рано, чтобы Рим зашумел по-настоящему, но слишком поздно для безлюдья. У ворот дома Флавия повозка замедлилась. Стража расступилась, отворяя створки. Лукреция не спешила сойти — задержалась на мгновение, всматриваясь в тени, растянувшиеся от колонн. Внутри её ожидали словесные поединки, игра жестов и смыслов, но вместо мандража в груди теплилось редкое ощущение покоя. Впервые покинуть Палатин не в спешке, не из тревоги, не из-за неприятных обстоятельств — было по-своему отрадно. Не менее приятно, чем ощущение лёгкости дороги. Предвкушение событий дня выпорхнуло благим вестником к его началу. И пусть день встретил её резким пробуждением, за ним неожиданным уютом распустился мягкий рассвет. “ Палатин всё ещё хранил тишину после грозы — сырую, гулкую, с лёгким привкусом мокрого мрамора и выветрившихся благовоний. Сквозь полупрозрачные занавеси уже пробивался утренний свет: мягкий, жёлто-серый. В спальне старшего императора было тепло. Влажный, застоявшийся воздух, глухое дыхание тканей и плоти — всё оставалось внутри, никуда не спешило. Каракалла лежал, уткнувшись лбом в сгиб руки, ещё не до конца вернувшись из сна. Рыжие волосы спутались, кожа на лбу отливала влажным блеском. Покрывало сбилось до пояса, обнажив торс — грудь вздымалась в размеренном, глубоком ритме. Он зевнул, тихо, почти по-кошачьи, и, потянувшись, раскинул руки и ноги, лениво вытягивая затёкшие мышцы. Лукреция сидела у изножья, укрытая тонкой накидкой — той самой, что час назад Гета небрежно сорвал с плеч, отдавая распоряжение принести одежду для них обоих. Ткань пахла потом, пачулями и кисловатой ноткой лимона, мягко покоясь на плечах. Ноги были подогнуты, спрятаны под покрывало; лодыжки касались ступней Каракаллы, тяжёлых и расслабленных. Взгляд оставался спокойным — внимательным, но как будто отстранённым. В лице не было тревоги. Скорее — усталость. Недосып проступал в складках у рта, в редких, чуть замедленных морганиях. Тело почти завидовало той сладкой неге, с которой старший потягивался, невольно желая повторить то же движение. Гета стоял чуть в стороне — полуодетый, в ещё не подпоясанной тунике. Один из слуг склонился с застёжкой, другой подносил браслет. Август не спешил. Пальцы лениво касались ткани, словно примеряя, размышляя. Выбор вещей был частью утреннего ритуала — привычного, медитативного. Но прежде за этим никто не наблюдал. Сны, что пробудили двоих на ложе, оставили в сознании младшего привкус беспокойства, пусть он и подавлял подступающую паранойю. Но в остальном — самочувствие было на удивление хорошим, а рассудок — ясным, несмотря на пасмурность за пределами стен. Он чувствовал взгляд. Нет — два. Лукреция смотрела неторопливо, без пристальности, глаза скользил по телу, от макушки до самых пят. Каракалла же, всё ещё сонно кряхтя, наблюдал куда менее сдержанно, чуть прищурившись, будто в глазах всё ещё оставалось жжение от сна. Молчание не было тягостным. Напротив — тихое, тёплое, с налётом ленивого успокоения. Никому не хотелось говорить. Просто — позволить телу, разуму, чувствам постепенно войти в начинающийся день. Лукреция время от времени бросала взгляд на Каракаллу. Отмечала, как ровно поднимается грудная клетка, как лежит его тело, не меняется ли выражение лица. После утренней паники в нём осталось что-то хрупкое — и даже теперь, расслабленный, небрежно зевающий, он казался беззащитным. Настолько, что наблюдать за этим становилось неловко. Но, уловив, куда устремлены его глаза — в сторону брата, — она приподняла брови и вновь обернулась к Гете. За его сборами было любопытно следить: во-первых, он выбирал наряд с такой тщательностью, что Лукреция была уверена — никто в мире не тратит на это больше времени. Во-вторых, в полусонной дымке рассвета он выглядел до смешного притягательно. Младший выпрямился — не нарочито, но с тем особым жестом, в котором всегда было немного позы. Ему нравилось когда на него смотрят. Признаваться в этом — нет. Потому и не торопился, растягивая процесс, впитывая внимание. Не позволяя себе думать о том, с каким оттенком смотрит брат. Тишина была почти священной. Зачем рушить её тем, что пугает? Дверь в покои отворилась почти неслышно. Фиделия вошла с тем достоинством, которое бывает лишь у тех, кто давно уже перестал быть просто прислужницей. В её походке не чувствовалось суеты; движения были выверены, взор — внимателен. Руки удерживали свёрнутые ткани, за плечами с тихим шелестом следовали ещё двое рабов, неся ларцы. Гета не обернулся. Лишь слегка кивнул в сторону Лукреции — молчаливый жест, недвусмысленный: займись госпожой. Фиделия ответила таким же коротким кивком: бесстрастным, на взгляд со стороны. Но Лукреция уловила напряжение — в затаённом взгляде, в сдержанном изгибе губ, в том, как пальцы чуть крепче сжали край туники. Оно просачивалось неуловимым сквозняком недоброжелательности. Тем не менее, молодая женщина опустилась на колени рядом, аккуратно разложив ткани у изножья. За ней рабыни уже подносили ларцы с украшениями, бронзовые гребни, сосуды с маслами. Заветный утренний ритуал начинался. — Что желает надеть госпожа? — спросила Фиделия ровно. Лукреция смотрела на неё сверху вниз — не с высокомерием, а с искренней озадаченностью. Подобные сборы, обилие рук, касающихся тканей и волос, сборы под чьим-то взглядом — всё это оставалось непривычным. Но сейчас... выбора не было. — Эту, — ответил за неё младший, указав жестом на золотисто-охряную тунику. Фиделия коротко глянула на Августа, кивнула и чуть улыбнувшись, последовала распоряжению. Лукреция же нахмурилась — слишком явно всё шло к тому, что Гета вновь берёт под контроль каждый её шаг. И вдох. — И волосы соберите, — добавил он, не отступая. Посмотрев на домину, добавил: — Тебе так идёт. Голос оставался удивительно мягким, почти не соответствующим его повелительной манере. Лукреция не могла понять — приказал ли он, провоцируя, или просто не сдержал порыв. Та туника и вправду ей нравилась. Можно было бы выбрать другую — назло. Но сегодня… сегодня не хотелось устраивать малую войну. Пусть будет так, как сказал. На этот раз. Гета уловил — не мысль, а ощущение. Что-то в воздухе качнулось, тонкая нить несогласия прошла по комнате. И всё же девушка подчинилась. Это удовлетворило его. После слишком неприятных событий в сенате ему остро требовалось послушание, чувство контроля. Внезапно пришло осознание: если говорить с Лукрецией мягко, без давления — возможно, и не придётся сталкиваться с бунтом. Фиделия отметила, последнюю фразу, невесомый комплимент в сторону вдовы. Никак не отреагировала, лишь коротко выдохнула. Ревность была нелепой, и она это прекрасно понимала. Но всё же, взяв в руки тунику, встряхнула её чуть резче, чем требовалось — будто желая расправить складки, а вместе с тем стряхнуть наваждение. Движения оставались точными, но в них появилась нервозность. Остальные рабыни сновали молча. Пространство вокруг ожило: шелест тканей, звон бронзовых украшений, мягкие шаги, шорох сандалий по мрамору. Лукреция подчинилась, без слов — позволила себя одевать. Поднимала руки, разворачивалась, чувствуя, как ткань обнимает тело, как металл касается шеи и запястий. Всё происходило по чётко заданному порядку, как в старом римском ритуале — и всё же в происходящем чувствовалась неловкость. Слишком много внимания. Слишком мало привычной отстраненности. Гета посмотрел на Фиделию с той самой усмешкой, что появлялась, когда ему было по-настоящему весело. Неярко, почти лениво, но в уголках губ скользнула тень озорства. Он тоже уловил напряжение в движениях служанки — и, по-своему, наслаждался этим. Лукреция обратила внимание на реакцию императора. Она смотрела на него, всегда собранного, имеющего вид уверенного человека, которому и в голову не приходит, что его поведение может кого-то сбить с толку. И всё же — что это было? Что стояло за этим баловством? Зачем была вся эта демонстрация? И почему она, в конце концов, стала подыгрывать? Каракалла, все также распластанный на постели, хохотнул и откинулся на подушки. Он криво улыбнулся, окинув взглядом младшего, и, приподняв бровь, будто спросил: «Дразнишься?» Вербально Гета никак не отозвался. Лишь уголок рта дёрнулся в ответ. Слуги на мгновение замерли — кто-то выронил гребень, торопливо поднял. Им и без слов было ясно, что происходило ночью. Удивления в их глазах, впрочем не было; они привыкли к любовному темпераменту императоров. Лукреция же просто смотрела. Сначала на Фиделию, с мимикой всё более суровой в своей сдержанности. Потом — на Гету, с говорящим выражением лица, в котором четко читалось: «Ты издеваешься?» И вдруг — не выдержала. Смех прорвался неожиданно. Звонко, коротко, почти по-юношески — вспышка живой реакции, прорвавшая молчание. Фиделия дёрнулась, но не издала ни звука. Лишь поправила пояс туники, сжав его крепче, чем необходимо. — Прекрати, — бросила Лукреция сквозь смех, покачав головой, обращаясь к августу. Гета лишь повёл плечами — беззаботно и невинно, будто говоря: «Я ничего не делаю». Выглядя при этом довольным донельзя. Девушку забавляло, что он ведёт себя, возможно впервые при ней, как ребёнок. И одновременно — стало жаль Фиделию. Но глубоко внутри, где-то на затемнённой периферии рассудка, свербила неоформленная мысль: Лукреции не хотелось, чтобы Гета когда-либо прикасался к этой женщине вновь. Слуга осторожно провёл гребнем в последний раз, пригладив пряди у виска. Фиделия, не дождавшись распоряжения, сделала шаг назад — и тут же остановилась, уловив немой посыл от Лукреции. Та, не поворачивая головы, коротко произнесла: — Можешь идти. Фиделия склонила голову, пряча напряжение, и без лишних движений направилась к выходу. За ней потянулись остальные — кто с подносами, кто с опустевшими ларцами. Один, совсем юный, задержался на мгновение, словно в нерешительности остановился, глядя на императора. Но, не дождавшись ни жеста, ни слова, поспешно исчез за дверью. Гета выдохнул медленно, лениво, будто только теперь заметил происходящее. Но вмешиваться не стал. Суета слуг и подобные мелочи не стоили его внимания. — Чем займёшься сегодня? — спросил император после короткой паузы, изучая профиль Лукреции, подсвеченный скользящим лучом утреннего света. Она обернулась сразу. Браслет на запястье отразил золотистый отсвет, мягко вспыхнув. Провела пальцами по ткани туники и, не слишком конкретно, произнесла: — Встречаюсь с одной знакомой. Мы обсуждали возможность поддержать несколько общин — благотворительные дела. — Ты им даёшь — они просят ещё, — заметил Гета с пренебрежением. — Всегда удивляла женская склонность к чрезмерному милосердию. В его голосе не было насмешки — скорее, подлинное недоумение. Тон был суховат, но без желчи. Лукреция нахмурилась. — Люди голодают. Дети болеют. Нет ничего постыдного в желании помочь. — Они всегда голодны. Сколько ни дай. Он не спорил — скорее констатировал. Говорил тихо, будто размышляя вслух. Не недовольство или попытка начать спор — просто убеждение. Он действительно так считал. — Не все способны и должны жить в достатке, — добавил Гета спустя пару секунд. — Но винить будут нас — за всё, чего им не хватает. Каракалла медленно перекатился на бок, подтянул под себя подушку, зевнул и хмыкнул: — Верно. Всегда кто-то виноват. Голос звучал заторможенно, почти рассеянно, но в этой фразе ощущался старый, неосознанный рефлекс — поддержать младшего, когда тот говорил о чём-то серьёзном, пусть самому Каракалле это было глубоко безразлично.Он не торопился вставать, неподвижно лежал, и, возможно, действительно планировал ещё долго оставаться в постели. Гета слегка расправил плечи. Поддержка ощущалась — пусть и не являлась осмысленной или намеренной. Она льстила. Как никогда вовремя, ведь всё в последнее время требовало усилий. Быть правым — легко. Удерживать контроль — ещё легче, если никто не спорит. Слова брата ложились на самолюбие мягко, как мёд, подмешанный в разбавленное вино. Лукреция промолчала. Опустила ресницы, имитируя сосредоточенность на сложном орнаменте мозаики под ногами. Но её молчание не значило согласия. — Я всё же предпочту остаться верной своим порывам, — сказала негромко, но чётко. — Развлекайся, как желает твоя душа, — отозвался Гета небрежно. — Им всё равно вечно мало. — Хлеб раздавали недавно. И иные припасы. Но куда полезнее были бы травы и настои — хоть что-то от хворей. Каракалла фыркнул, растянув губы в слишком широкой ухмылке: — Болеют сотнями, а плодятся — как самые выносливые твари. Лукреция выдохнула, сквозь зубы. Тон остался спокойным. — Из этих детей вырастают легионеры. Если они начнут вымирать — кто пополнит ряды? Наступила короткая пауза. Гета чуть дёрнул подбородком, словно хотел что-то возразить, но не нашёл, за что зацепиться. В её словах не прозвучало упрёка — лишь холодная рациональность. Император немного наклонил голову, не ответив, но тем самым дал понять: услышал. Лукреция поджала губы. Всё внутри подсказывало: им ещё предстоит осознать, почему те, кто живёт за пределами дворца, имеют значение. Почему нельзя сводить их роль к безликому фону. Их существование — не тень под колоннадой. И всё же, вопреки здравому смыслу, в этот момент она не злилась. Ни на него. Ни на Каракаллу. Просто… умолкла. Слуги удалились. Воздух в покоях стал ощутимо легче — словно вместе с ними ушли пыль, шорох, дыхание посторонних. Пространство сузилось до троих. Мрамор холодил ступни, ткань туники мягко скользила по коже. Всё вновь замедлилось — утро будто держало за руки, не позволяя спешить. Лукреция, слегка раздосадованная разговором о бедняках, не сдвинулась с места. Стояла, будто не знала, какое движение должно быть следующим. С лёгким шелестом скомканной ткани что-то шевельнулось. Каракалла полуобернулся, вытянул в её сторону руку. Без нажима, без требования — просто жест. Приглашение. Ладонь раскрыта, запястье дрогнуло, словно он пытался преодолеть расстояние, заведомо превышающее его досягаемость. Выражение на лице сохраняло ту самую ленивую игривость — оттого и нельзя было понять, что именно он собирается делать, если она подойдёт. Притянет к себе? Утащит обратно на постель? Лукреция всё-таки не стала медлить — среагировала на немой зов и подошла, затем садясь на край ложа, рядом. Каракалла не потянулся, не дёрнулся навстречу — лишь соскользнул с подушек ниже, уложив голову у её бедра, и глянул снизу вверх. Ладонь девушки легла на спутанные рыжие волосы, поглаживая и император довольно зажмурился. Гета стоял напротив. В пальцах — одно из колец, которое он уже собирался надеть, но передумал.Черты лица оставались нейтральными, не выражая ничего определённого, но пальцы были чуть напряжены. Август сосредоточился на Лукреции и Каракалле. Не с ревностью. Не с подозрением. Скорее в попытке разобраться в том, что именно сдвинулось внутри. Трое застыли в покоях, как фигуры на фреске. Неподвижные, но охваченные хрупким уютом. Пусть и ненадолго. За решётками окна — глухой плеск воды, порывистый ветер. В спальне — только они. Каракалла вздохнул и заёрзал — слишком долго лежать неподвижно было выше его сил. Простыня соскользнула окончательно, обнажив тело. Гета фыркнул, закатил глаза и вновь принялся вертеть кольцо между пальцами, будто рассматривал что-то куда более важное." “ — И часто с ним такое? — спросила Лукреция, укачивая старшего у себя на руках, пока тот бормотал нечто бессвязное. — С детства, — коротко ответил Гета. — Эти кошмары… случаются. Он не произнёс «часто». Не упомянул, насколько страшно это бывало. Не стал рассказывать, как просыпался ночами, лежа в соседней комнате, и слушал сдавленные звуки сквозь толщу стен. Как учился отстраняться — чтобы не сойти с ума от бессилия. Как, будучи мальчишкой, в панике пытался привести брата в чувство. Или что конкретно Каракалла мог вытворять во время более сильных приступов. Девушка и представить не могла, насколько часто подобное происходит. Лукреция следила за ним всё последующее утро. Каракалла, казалось, пришёл в себя, даже шутил — но в движениях сохранялась странная заторможенность. Он возвращался к обычным жестам, но ритм был сбит, словно окружающее пространство ещё не до конца ощущалось реальным. Гета видел. Он понимал, куда направляется её внимание. Как ладонь задерживается слишком близко к телу Каракаллы, как едва уловимо меняется дыхание, стоит тому криво усмехнуться. Он видел всё это — и не мог до конца распознать собственную реакцию. Это было не возмущение. Но и не покой. Парадоксальное принятие: теперь он справляется с этим не в одиночку. Нервозность копилась, от страха. От тревожной возможности, что однажды туман в голове брата не рассеется. И Каракалла останется там, в полусне, навсегда.” Тихий шелест сандалий по каменным плитам сопровождал её шаги. Лукреция двигалась через внутренний двор дома Флавия — неспешно. Позади следовали трое слуг: один нёс бронзовый сосуд, другой — ткань, аккуратно перекинутую через локоть, третий — шёл просто, как полагалось при встрече гостей. Цезеллия выскользнула навстречу — быстрая, улыбчивая, в утреннем одеянии, с жемчужной цепью, вплетённой в волосы. Устремилась вперёд почти бегом и крепко обняла подругу, словно та вернулась после долгого отсутствия. — Муж ещё не вернулся, — сообщила она без прелюдий. — Успеем позавтракать. Лукреция ответила лёгкой улыбкой, подхватывая настроение. В этой живой, искренней энергии было что-то тёплое, почти домашнее — напоминание о том, что даже среди мрамора, золота и тревог всё же остаются места, где можно по-настоящему дышать. Освободившись от объятий, она пошла следом — вглубь атрия, к круглому отверстию в потолке, через которое сочился дневной свет. Лучей было немного — серые тучи ещё не отступили.

***

Триклиний оставался в полутени, пропуская лишь рассеянное сияние сквозь решётки и отверстия в стене. Слуги уже расставили утренние блюда: плоские корзины с лепёшками, миски с финиками, персиками и сваренными в вине грушами, сосуды с водой, серебряные ложки. Всё выглядело сдержанно — без излишеств, как и полагалось в ранний час. Цезеллия расположилась напротив, подогнув ноги на ложе, опираясь локтем на подушку. Волосы собраны небрежнее, чем обычно, а в чертах проступила бледность, незаметная с первого взгляда. Только теперь, когда свет пал под другим углом, Лукреция отметила: подруга выглядела утомлённой, почти болезненной. И всё же — именно она заговорила первой. — В сенате вчера был переполох. Я не знаю подробностей… но Флавий вернулся не в духе. Сразу начинать с интриги — было очень в духе женщины. Лукреция отложила лепёшку, косо глянув на подругу. — Что-то серьёзное? — молодая вдова ещё помнила напряжённость Геты в саду. Видимо, дело было в этом. — Не думаю. Вероятно, распри стариков. Говорю же — Флавий был не в настроении рассказывать. Просто ставлю тебя в известность, — Цезеллия покачала головой. — Если уж мой дорогой супруг собирается вводить тебя в курс дел, то, может, и расскажет. А ты — мне потом. Больно уж скрытным он стал в последние недели. Как и все вокруг, впрочем. Последняя реплика прозвучала с очевидным намёком. Лукреция это уловила — но не отреагировала. Внутри всё ещё жила надежда, что Цезеллия не вернётся к тому, что увидела. К поцелую между ней и Каракаллой. Тогда Лукреция так растерялась, что едва смогла собрать речь в связные предложения. Хватило только на то, что волноваться не стоит. Что всё обязательно объяснит. И что никому — особенно Флавию — говорить нельзя. И вот теперь… не хотелось сдерживать это обещание. Слуга бесшумно обновил воду. Лукреция сделала глоток и снова посмотрела на подругу. Цезеллия почти не притронулась к еде. Отодвинула груши и медленно надкусила хлеб, слегка поморщившись. — Тебе нездоровится? — спросила Лукреция, с тенью беспокойства в голосе. Хозяйка дома замялась. Пальцы скользнули к краю подола, сдвинули ткань — жест знакомый, почти подсознательный. Так она всегда делала, когда собиралась сказать нечто важное. — Меня немного… подташнивает. Пауза. И затем — тише, почти неразличимо: — Я жду ребёнка. Фраза прозвучала просто, буднично. Но именно в этом спокойствии и было всё доверие, которое может возникнуть между женщинами. Лукреция невольно приоткрыла рот — удивление, бессловесное и чистое. Но почти сразу взяла себя в руки и потянулась к подруге, позволяя улыбке появиться. Прозрачной, искренней. — Это прекрасная новость. Цезеллия кивнула. Губы дрогнули — то ли от волнения, то ли от благодарности, которую она не смогла бы выразить словами. — Я боюсь. В прошлый раз… — она не договорила. Лишь прижала ладонь к животу, едва заметно, почти стыдливо. — Я не знаю, выдержу ли. Не будет ли всё… как всегда. — В этот раз всё будет хорошо, — ответила Лукреция с той особой уверенностью, которая не требует подтверждений. — Ты справишься. Обязательно. Про себя она уже знала: вечером отправится в храм — с дарами, в знак благодарности. Их боги, похоже, действительно услышали тогда.

***

Флавий вошёл в триклиний с привычно сдержанным выражением. Поприветствовав обеих женщин, метнул короткий взгляд в сторону супруги, тут же отметив её бледность. Он хорошо знал, как тело начинало подводить её в такие моменты. Волнение было искренним, но он сдержал порыв отправить Цезеллию отдохнуть в спальне. Впрочем, лишних слов не понадобилось. Цезеллия поняла сама. Не потому, что не хотела остаться — любопытство, без сомнения, терзало её — но физическое состояние подступало с новой силой. Она прикусила губу, борясь с подступившей тошнотой, и медленно отстранилась от подушки: — Пожалуй… прилягу ненадолго. Голова кружится. Добавлять больше она не стала. Только тепло коснулась пальцами руки Лукреции — на прощание — и, не дожидаясь ни одобрения мужа, ни ответа подруги, скрылась из виду. Флавий молчал некоторое время, переводя внимание с опустевшей чаши из-под вина на молодую вдову. Пора было начинать разговор — приступить к выполнению договорённости. Но было видно: мысли советника всё ещё оставались там, откуда он вернулся. " Это было не заседание Малого Совета, а частная встреча: Гета, Каракалла, Флавий. Будничный обмен последними новостями из провинций, донесениями с фронта — ничего срочного, ничего требующего немедленного вмешательства, к счастью. Однако ровность разговора нарушилась — в воздухе едва уловимо сменилось напряжение. Что-то менялось в настроении. Не в лучшую сторону. Сенатор Нумерий. Вездесущий. Живучий, как болотный комар. Явился с очередной волной недовольства, хоть и по заранее оговорённому времени. Но то, как он входил, — чуть вольновато, с осанкой, выпрямленной свежей бравадой после сенатского спора — ясно намекало: будет громко. Он был умен, к своей беде — падок на полемику и слишком голосист на собраниях. Речь, пусть и обрамлённая вежливостью, не дотягивала до должного уважения. — Провинции требуют отчётности, Август. Уже месяц как литургии для имущих возросли — и это вызвало… волнения. Люди хотят понимать, с чем это связано, — проговорил Нумерий с подчеркнутой вежливостью. Но вся его поза — от сдвинутых бровей до напряжённых кистей — дышала упрёком. Гета оставался холоден. На первый взгляд — сдержанный, вежливый. Та самая маска, которую он надевал, когда раздражение достигало предела. Но Флавий знал: внутри всё кипело. — Забавно, — произнёс император, скрестив руки на груди. — Вас волнует ропот толпы, но не судьба тех, кто удерживает и расширяет границы. Кто нуждается в этих сборах. Или вы теперь и за воинов готовы говорить? Нумерий распрямился ещё выше, подчеркнуто прямолинейно, но не перешёл границы. — Я лишь прошу пояснений, Цезарь. Во благо Империи. Каракалла хрипло рассмеялся — без веселья. Не показывая зубов, однако золото на одном из них всё же блеснуло: — Забавный глупец. Забыл, где твое место? — его голос перекрыл чужой, нарочито грубо. — Налоги необходимы. Мы воюем. Поразительно, что это тебе до сих пор не ясно. — И всё же... народ обеспокоен. Умоляю вас, прислушайтесь. Следует уверить жителей в благом намерении этих мер. — Советуй своей жене, — бросил Каракалла, все с тем же недовольством. — Мы выслушаем твоё мнение тогда, когда сами решим, что оно нам нужно. Или ты возомнил, что можешь являться с претензиями? Флавий ждал, что Гета вмешается. Но тот лишь вздернул подбородок: — Если вы желаете поднять этот вопрос — поднимите. В Сенате. При всех. Станьте тем, кто осмелится поставить под сомнение мои решения публично. Сказано было ровно. Без нажима. Почти мягко. Но это и было предупреждение. Нумерий побледнел. И Гета выдохнул — неторопливо, с тем самым оттенком удовлетворения, который позволял себе в подобных случаях. Возможность поставить дерзкого сенатора на место пришла сама. И отказывать себе в этом удовольствии не хотелось. Наоборот — внутри что-то ожило. Испуг противника подбодрил, а резкость Каракаллы добавила устойчивости. Он, без сомнения, мог объяснить всё и без угроз — повышение налогов было необходимой мерой. И не то чтобы Гету особенно волновали тревоги плебса, но избежать сбора было невозможно. Вот только тон Нумерия задел. И сохранять любезность уже не представлялось ни нужным, ни возможным. Флавий молчал. Но в горле стояло клокочущее предчувствие. Беспокойство. Гета больше не стремился к рациональности. Его речь становилась избыточной, полемичной — и в такой форме всё это могло обернуться во вред для них; во благо оппозиции. Опасно. Особенно теперь, когда враги уже раскачивали лодку. Разговор затянулся ненадолго. После обмена ещё парой формальных реплик Нумерий был вынужден уйти. Отступил, не добившись желаемого. Каракалла рассмеялся ему вслед — своим хриплым, хищным смешком. А Гета, откидываясь на резную спинку кресла, постепенно расслаблялся. Под грудной клеткой разливался подлый, но пьянящий жар гордыни. Он кивнул, соглашаясь с братом, когда тот в очередной раз назвал сенат сборищем скучных, жалких уродцев. Не стал поправлять. Не объяснил, почему, возможно, следовало бы быть сдержаннее. Зачем? Казалось, никто вокруг не понимал истинного положения вещей. Никто — кроме него самого. ” Советник моргнул. Воздух в триклинии оставался влажным. На блюде вяло темнели края фруктов — время шло. Флавий так и не понял, с чего лучше начать, поэтому просто предложил Лукреции пройти в кабинет. Всё равно не отпускало ощущение: перемены в молодом правителе стали слишком заметны. Или это только он их улавливает? Возможно, и она тоже. Хотя спрашивать об этом, он, конечно, не станет.

***

В кабинете стояла благодатная прохлада. Флавий велел стянуть тяжёлые шторы — не до конца, но так, чтобы солнечный отблеск не бил в лицо. Окна выходили в сторону сада, откуда доносился редкий птичий щебет — зелёный мир по ту сторону мрамора. Советник опустился в кресло и пригласил молодую вдову занять место напротив. Сам налил вино из поставленного слугой кувшина — не дожидаясь формальностей. Они молча сделали по глотку, и несколько следующих мгновений он изучал девушку: поза полурасслабленная, невозмутимость — почти безупречная, но слишком выверенная, чтобы быть естественной. Флавий понял: Цезеллия уже успела сказать. Или Лукреция сама догадалась. Так или иначе, перед ним сидела женщина, которой известно то, чего пока не должен знать никто. Занимательно. Он развернул один из свитков — скорее для вида, чем по необходимости. На пергаменте было лишь несколько беглых заметок, значимых лишь для его глаза. Не отвлекаясь на текст, Флавий заговорил: — Некоторые фигуры из твоего списка проявляют куда большую активность, чем предполагалось. Несколько из них уже предпринимают попытки воздействовать на людей из окружения августов. В частности — на приближённых Плавтиана. Прямых улик нет, но это, разумеется, не препятствует процессу. Флавий замолк на миг, заметив, как собеседница слегка нахмурилась, припоминая, о ком речь. — Гай Фульвий Плавтиан, префект преторианской гвардии, — пояснил он. Лукреция едва заметно кивнула. Полное имя внесло ясность — однажды Плавтиан присутствовал на обеде у Марка Туллия, будучи, к тому же, единственным гостем. Суть разговора стерлась из памяти, но осталась сцена: префект резко оборвал беседу и удалился, что, по всей видимости, свидетельствовало о разногласии со старым опекуном. Пытаться влиять на главу преторианцев — значит посягать на саму безопасность императоров. Возможно, попытка не удалась, и пришлось идти в обход. — Что случилось на последнем заседании Сената? — неожиданно спросила девушка, воспользовавшись паузой, которую советник, очевидно, оставил намеренно — чтобы дать ей переварить информацию. Флавий усмехнулся, откинувшись в кресле и скользнув взглядом к боковой колонне. Помолчал — словно прикидывал, стоит ли отвечать прямо. — Обычный спор противоположных сторон, — произнёс наконец, сухо сжав челюсть. — Не больше, не меньше. Он не соврал. Но и не добавил лишнего. Ответ повис в воздухе, тонкой, не перерезанной нитью. Лукреция не стала настаивать. Флавий коротко кивнул, будто в знак признательности, и вернулся к теме: — Сенатор Гракх... дряхлеет, и был унижен резче, чем того требовала ситуация. Но его всё ещё слушают. Как и Руфа. Первый тянется к духу республики, второй — осторожен, не склонен к мятежам, но весит в Сенате достаточно. По крайней мере — пока. Он помедлил. — Скапулла... — тон сместился, — хитёр. Цепкий. Хочет большего, и, как ты знаешь, не делает из этого тайны. Уличить его не в чем, разве что в демонстративной надменности. Хотя мы оба понимаем: он один из тех, кто расшатывает основы. Некоторые неудобства были созданы специально... для него. Косвенно, конечно. Советник позволил себе улыбнуться, увидев, как и Лукреция не удержалась от улыбки тоже. — А молодой Авий… — он щёлкнул пальцами, — заносчив и уверен в безнаказанности. Но это ненадолго. Его уверенность — показная, а пылкий нрав делает его уязвимым. В нужный момент, вбросив сомнение в правильность выбранного лагеря, можно будет выбить почву из-под ног. — А Домиций Авит? — уточнила Лукреция, вспомнив о напыщенном мужчине — добродетели на словах и лицемере по сути. — Любит пышные речи и рассуждения о морали, — отозвался Флавий. — Грезит вниманием. При должной подаче может оказаться полезным — если убедить, что без него ничего не решится. На большее не способен. Слишком труслив, чтобы ввязаться в заговор, и чересчур осторожен, чтобы высказывать собственное мнение. Советник задержался на мгновение, затем продолжил: — Аппий Гавиан вызывает опасения. Пока неясно, насколько глубоко он связан с теми, кто против нас, но интуиция говорит — стоит быть начеку. Я присматриваю за ним. — Дециан? — спросила Лукреция после паузы. — Утонул в долгах, — отозвался спокойно. — Его не сложно склонить на нужную сторону. Он уже почти продался, сам этого не осознавая. Флавий снова посмотрел на неё — пристально, но без нажима. — Я всегда сомневался в надёжности многих из них. Но благодаря твоему списку — стал видеть яснее. Печальнее, конечно... но яснее. Ты оказалась полезной, Лукреция. Очень. Он не стал улыбаться больше. В полутени кабинета, скрытого тяжёлыми шторами от римского солнца, начался настоящий разговор. Лукреция тяжело выдохнула, затем, не кривя душой, попросила разъяснить всё с основ. Кто из влиятельных фигур действительно опасен, кто может быть полезен, на что следует обратить внимание в первую очередь — и какой итог способны принести те или иные их действия, в наихудшем и наилучшем исходе. Вопросы были разумными, сформулированы без суеты, и Флавий отнёсся к ним всерьёз. Он отвечал обстоятельно, неторопливо, подробно раскрывая контексты, позволял уточнять и развивать тему. Лукреция, хоть и была знакома с устройством власти в общих чертах, не считала зазорным признать пробелы — она слушала с вниманием, вникая в систему постепенно, запоминая расстановку сил. Затем разговор коснулся армии. Молодая вдова сдержанно, но с подлинным интересом спросила о структуре легионов, их численности и лояльности. Про себя она уже соотносила услышанное с именем Регула, прикидывая, насколько высоко тот стоит в иерархии и встанет ли на сторону императоров, в случае чего. Речь так же зашла о завоевателе Нумидии, всё ещё находящемся там — генерале Акации, который, определённо, мог представлять угрозу. Но вдова умалчивала про активное участие и присутствие Луциллы у Марка Туллия. Всё ещё не могла заставить себя поставить дочь императора под удар. Она надеялась, что этого не понадобится. — Значит, Домиций Авит в хороших отношениях с несколькими генералами, но к Марку Акацию расположен не особенно, — тихо заметила Лукреция, не глядя на советника. Пальцы отбивали ритм по краю стола, будто мысли нуждались в сопровождении. — При этом ты говоришь, что с Скапуллой у него есть личные дела. И всё же он не опасен? — Лишь если его загнать в угол, — ответил Флавий после короткой паузы. — Мы можем предложить ему безопасность. Щедро, будто по доброй воле. В обмен на поддержку. Без открытых заявлений. Его окружение — особенно военные — нам нужны. — То есть действовать стоит мягко, без давления, — легко согласилась она. — А если попытаться вбить клин между ним и Скапуллой? Флавий скользнул взглядом по своду потолка — не из раздражения, но чтобы не показать слишком явного удовлетворения её догадкой. Лукреция не делала резких выпадов. Но попадала точно. Мужчина не ответил сразу, и она продолжила: — Авий — другое дело. Похож на пса, которого первыми бросят зверям на арену. — Подстрекатель, но не имеет собственной опоры, — заключил Флавий. — Это не делает его безвредным. Хитроумной болтовнёй, в которой он преуспевает, можно вовлечь серьёзных людей. — Значит, выполняет волю стариков и старается расшатать всё, что держится на месте. — Пусть шумит. Языкатых ловят первыми. Советник пригубил вино, откинулся в кресле, и теперь уже позволил себе чуть прощупать собеседницу: — Кто бы мог подумать, что в Сарматии рождаются такие проницательные женщины. Лукреция медленно повела плечом. Лёгкий жест, скорее женственный, чем оборонительный. — В Сарматии нет сената, — сказала она спокойно. — Есть совет родов, но это иное. У нас не приходится защищать вождя от своих же людей. Девушка немного наклонила голову. — Впрочем, мне льстит услышать подобное от тебя. Рим научил меня двуличности и тому, как важно видеть больше, чем сказано. Полезное умение. Печальный опыт. Флавий усмехнулся невольно. И, пожалуй, впервые посмотрел на неё по-настоящему — не как на фигуру на доске, не как на подругу Цезеллии, не как на женщину, к которой питают интерес императоры. А как на равную в диалоге, личность с иным складом ума. — Говорят, Марк Тулий жаловался, что ты терпеть не можешь долгих разговоров, — заметил он. — Но, похоже, просто не с каждым их ведёшь. — Я всегда стремилась к тишине, пусть снаружи это и выглядело иначе, — ответила девушка сохраняя будничный тон. — И вовсе не против бесед, например о поэзии или истории. Она на мгновение замолчала, будто пробуя фразу на вкус, и добавила: — Цепочка неосторожных решений, о которых я не жалею, привела меня сюда. И даже если разговор серьёзен — приятно ощущать, что можно говорить открыто. — Из тебя бы вышел достойный сенатор, — произнёс Флавий, чуть подавшись вперёд. — Предпочла бы быть воином, — ответила Лукреция, растянув губы в улыбке. — Если бы родилась мужчиной. Флавий медленно выдохнул, потирая переносицу. Общение было налажено, и он позволил себе немного отклониться от темы: — Наш император сегодня был особенно… бодр. Это ты так влияешь на климат на Палатине? Лукреция ответила тонкой, почти рассеянной улыбкой. В её лице на мгновение промелькнуло тепло — едва уловимое и тут же исчезнувшее. — Моё присутствие вряд ли способно влиять на погоду. Даже если кое-кто склонен думать иначе. — Скромность тебе к лицу, — заметил советник. — Признайся, тебе просто не терпится услышать подробности? Флавий хмыкнул — будто серьёзность предыдущей беседы позволяла сейчас чуть больше откровенности, но не больше содержания. — Просто праздное любопытство. Лукреция не дрогнула. — Настроение императора — исключительно его прерогатива. — Разумеется, — усмехнулся он. — Как скажешь. Они оба замолчали. Без неловкости. Без надобности в уточнениях. И в этом коротком молчании возникло нечто большее, чем просто пауза — оттенок молчаливого согласия. Или, по крайней мере, взаимное принятие. Флавий впервые разглядел в ней союзника — внимательного, жадного до сути, и в то же время способного хранить собственные тайны. Интересно, заводится ли Гета от её дерзости — или, напротив, злится? А может, и то и другое разом. Молодой император вспыльчив, уязвим, особенно когда речь заходит о чужой резкости в его адрес. Но поразительно — терпит. Выдерживает колкие фразы этой девушки, которой никто бы не позволил говорить с ним подобным тоном. Флавий непроизвольно вспомнил их с ней столкновение в тёмных коридорах дворца. Тогда Лукреция была вся в синяках, с раненой губой, упрямая и живая, несмотря на это. Что ей будет стоить эта опасная привязанность к августу? Понимает ли сама, на что идёт, чем рискует, и что может получить в ответ — кроме боли? Разумных людей многое губит, стоит делу коснуться сердца. И Флавий, в сущности, знал это не понаслышке.

***

Внутреннее пространство было сырым — не от влаги, а от тел, от густого воздуха, пропитанного потом, железом, гортанными выкриками. Под ногами лежала пыль, утоптанная сотнями подошв; она поднималась при каждом резком движении, скользила по лодыжкам, липла к влажным от жары шрамам, цепляясь, словно впитывая силу этих тел. Свет пробивался из верхних проёмов — резкий, острый, рассечённый прутьями решёток. Он ложился на пол узором сот, словно арена была наполненным гулом живой, напряжённой плоти ульем. Каракалла двигался вдоль ограждения медленно, с ленцой. Плащ давно валялся в стороне, подол туники был небрежно заколот на бедре, обнажая сандалию и пятно запёкшейся крови у колена — не своей, чужой. Он не стирал её с самого утра. И не собирался. — Славно… как славно, — буркнул он, проходя мимо одного из новичков. Тот попытался незаметно пригладить волосы, почуяв приближение императора. Каракалла оскалился, коротко, без веселья, с оттенком хищного удовольствия. Парень был смазлив, худощав, с правильными чертами и не излишне широк в плечах. В самый раз. Именно таких он и предпочитал. У стены, на низких лавках, расположились ланисты. Двое горячо спорили, третий жевал сушёные фиги, щурясь сквозь пыльную дымку. Один из них привстал, завидев приближение императора, но тот отмахнулся резким движением: — Сиди. Не порть настроение пустой болтовней. На площадке уже шла схватка — учебная, но с тем ожесточением, что нечасто встречается и на арене. Звенели деревянные гладиусы, обтянутые кожей, удары сочно впечатывались в тела, с глухими хлопками отскакивая от мускулов. Один из бойцов — темноволосый, с тугой повязкой, перехваченной на груди, — сделал шаг слишком широко, едва не оступился, но тут же выровнялся, резко отмахнувшись от противника, сипло выдыхая сквозь зубы. Каракалла остановился. Вскинул руку — браслеты на запястьях звякнули. — Стоп. Оба бойца мгновенно замерли. Император подошёл ближе, протянул руку к оружейной стойке и вынул настоящий меч — короткий, с потертым эфесом. Повернул его в пальцах, как безделушку, усмехаясь, будто примерялся, но не к оружию — к зрелищу. — Ты, — бросил, едва кивнув в сторону брюнета. — Лови. Метнул гладиус рукояткой вперёд — лениво, словно бросал кожаный мешочек. Меч с глухим звуком ударился о грудь бойца. Тот охнул, но перехватил, хоть и неловко. — А теперь попробуй не сдохнуть до начала настоящих боев. Император хохотнул звонко, в полный голос, запрокидывая голову. Настроение было почти болезненно хорошим — из той приторной полноты, когда внутри зудит и хочется крови. Не чужой боли — своей власти над ней. Ему нравилось наблюдать — не как праздному зрителю на трибуне, а как истинному хозяину. Которому достаточно движения пальца, чтобы указать, кому страдать, а кого оставить в живых. — Что замерли? — Каракалла развёл руками, нахмурился, потом с силой хлопнул в ладони, будто давая отсчёт. Стычка вспыхнула вновь — с новой жёсткостью, с более острой жаждой показать себя. Он всматривался в напряжённые мышцы, в то, как натягивается кожа на шеях, как гудят от усилия жилы, как один из бойцов в стороннем ряду едва заметно повернул голову, будто надеясь уловить его реакцию. На миг захотелось пройтись вдоль всех, дать рассмотреть себя. Но сытость мешала. Сытость — и тяжесть желания, всё ещё направленного в другую сторону. Пока Каракалла смотрел на бой, где мечи разили воздух и тела, игривое возбуждение внутри него сталкивалось с ноющей тенью вчерашней ночи. Макрин, сукин сын, всё же угадал. Прислал нескольких сильных бойцов — в знак уважения, разумеется. Каракалла прищурился. Один из новеньких, державшийся в полутени, выделялся сразу: коренастый, смуглый, с хищной ухмылкой, он не отводил глаз, будто напрашивался на внимание. Император выдохнул коротко, как от лёгкого раздражения, хотя скорее — от возбуждения. Решил: пусть останется, посмотрим его в деле. Возможно, поставит на него. Возможно, трахнет. Интересно, как бы отреагировала пчёлка? Стала бы смотреть, если бы он пригласил? Или отвернулась бы — с упрямым, молчаливым отвращением? Он надеялся — с ревностью. Хотел этого. Хотел, чтобы она ревновала. Император подошёл ближе к загону, бросил косой взгляд на кожаную флягу с мутной водой, поморщился и жестом велел слугам принести питьё получше. А флягу — с ленивым презрением — метнул в изнеможённого бойца. Тот перехватил на лету, всхлипнув от облегчения, и, склонившись, припал к горлышку. — Будешь так же вяло махать руками — останешься без воды, — осклабился император, сдавленно, почти весело. Гладиатор закашлялся. Кто-то за спиной не сдержал смешка. Каракалла расхохотался и сам — тонко, пронзительно, как всегда в минуты особого удовольствия. Он чувствовал себя... великолепно. Среди пота, хрипов и боли было удивительно хорошо. Шум в арене не стихал — рваный, густой, с хрипами, стуком и металлическим звоном. Каракалла, привалившись к грубой деревянной балке, следил за поединком — пальцы скользили по сухой поверхности, туника темнела от пота в местах соприкосновения с телом. Он уже собирался подозвать ланисту, когда за спиной раздались шаги. Он резко обернулся — и глаза вспыхнули. Не театрально, а с настоящим, откровенным трепетом. — Не думал, что ты придёшь, — выдохнул он, и в голосе мелькнула нескрытая радость. Гета вошёл вглубь, не торопясь, будто и правда позволял себе секунду за секундой — не для уверенности, а чтобы не выдать лишнего. Его внешний вид был безупречен: туника сидела точно по плечам, волосы аккуратно уложены, и всё в нём — от ровной осанки до чистоты черт — блистало в этом пасмурном дне. Но за этим красивым образом таилось другое: младший был смущён. Не присутствием Каракаллы — собой. Тем, как сильно хотел оказаться здесь. — Ты так расхваливал этих гладиаторов... — бросил он, останавливаясь рядом. — Не смог дождаться полноценного начала боев. Каракалла захихикал, довольный до глупости. Присутствие Геты будто раскрывало в нём что-то детское — всё внутри сжалось от восторга, как будто брат принадлежал только ему сегодня. — Вон тот, видишь? — палец ткнул в сторону смуглого бойца, как раз выходившего в загон. — Из людей Макрина. Смотри, какой нахал. Гета перевёл взгляд, коротко кивнул: — Провокатор. — Вот именно, — протянул Каракалла, почти мурлыча. — Такой должен резать жадно. С ним будет весело. Поставлю на него. Гета молчал, наблюдая: боец уходил от выпада, двигаясь плавно, с выверенной лёгкостью — без ярости. — Он гибкий, — заметил. — Выучка видна. — Легко согнётся в любую позу, — хохотнул Каракалла. — Ты прав. Гета едва улыбнулся: — Не всё нужно озвучивать, Каракалла. Тот осёкся — не обиженно, но будто бы что-то всплыло в памяти, и император стушевался, будто на миг забыл, где находится. — Надо было всё-таки наказать… этого… как его звали? — Нумерий, — спокойно подсказал Гета, точно знал, о ком речь. — Да. Стоило бы преподать урок, — голос Каракаллы понизился, наливаясь тягучим удовольствием. — Чтобы не забывал, где его место. — Быть может… — тихо сказал Гета. — И вправду стоило. Он не одобрял мысль Каракаллы, но голос выдал другое: в нём зазвучала та самая плотная, внутренняя сатисфакция, которая рождается не от чувства справедливости, а от вкуса собственной власти. Каракалла уловил это сразу. Откликнулся всем телом. Как будто ощутил: брат насыщается той же мыслью, что и он сам. Старший дотронулся до плеча — не резко, но ощутимо. Затем медленно подтянулся вверх, чтобы выровнять разницу в росте, дыхание скользнуло по щеке, тёплое. — Ты всегда правильно мыслишь, — сказал он, мягко. — Всё раскладываешь по полкам. Я ведь знаю. Просто эти жалкие сенаторы не в состоянии понять. Гета отвёл глаза в сторону. Лицо — безмолвная маска. Но он не отшатнулся. Лишь внутренне напрягся, будто под кожей пробежал импульс. Сам пришёл — значит, должен выдержать и эту странную близость. «Они не понимают». Фраза, брошенная как дополнение, осела в сознании. Повторилась. Проросла. Они — не понимают. Он — знает. Значит, всё правильно.

***

Полустепь дрожала под натиском ветра. Вечер подступал незаметно — с тяжёлым небом, будто вылитым из олова, с длинными, вытянутыми тенями от шатров, чьи тканевые скаты хлопали на порывах, словно грудные клетки зверей, брошенных в этих землях. Всё казалось выскобленным до предела: трава выжжена солнцем, дорожки сбиты и втоптаны копытами, воздух насыщен терпкой горечью степных растений. Северо-восток от Рима. Ни провинция, ни граница. Земля, на которую орлы легионов не ступают без веской причины. Здесь по-прежнему держались рода. Их шатры, вбитые в землю, образовывали кольцо — защитный обруч вокруг деревянных домов с плоской крышей: для вождя, для старейшин, для почётных гостей, не привыкших к ночёвке на шкурах. Поодаль возвышался круглый загон — ограждённый копьями, вонзёнными в землю вместо частокола. Там собирались на совет. Ветер гнал вдоль склона лёгкую пыль — она поднималась тонкими струйками, цеплялась за щёки, цеплялась за подол, вплеталась в дыхание. На дальнем холме паслись лошади — чёрные и светлые, с гривами, спутанными от вольного бега. Над ними кружились птицы — как знамёна без стяга, родные и чужие одновременно. Было ощущение, будто всё вокруг затаилось в ожидании. Земля — чрево. Вечер — порог. Остальное — пока молчит. Огонь потрескивал резко — будто щёлкала кость в суставе. Костёр был выстроен высоким: в нём сухая полынь сплеталась с толстыми, обуглившимися головнями, с тем основанием, где жар держался плотнее, чем в кузне. Языки пламени взвивались вверх, шевелились на порывах ветра, отбрасывая на лица женщин блики меди и расплавленного золота. Сухая трава по краям круга пригибалась, шурша — словно что-то кралось сбоку, неслышное, но живое. Никто не отвлекался. Старшая жрица сидела прямо, не шелохнувшись, на волчьей шкуре, раскинутой у самого жара. Её плечи укрывала овчина с нашитыми по краям полосами — красной и чёрной вышивкой, как кровь и зола. На шее — ряды бус: янтарь, стекло, клыки, бронза. От тяжести ожерелий впадинка у горла казалась глубже, бусины поблёскивали при каждом вдохе. На поясе — амулеты из кости и глины, обмотки железа, фибулы, врезанные символы рода. Остальные женщины стояли чуть поодаль, полукругом — замерев, со стороны выглядя как часть пейзажа. На лицах — покой, сосредоточенность, немота в ожидании. Одна склонила голову. Другая прошептала имя. Третья протянула сосуд — низкий, дымящийся, с травами, прогретыми на углях. Жрица приняла его молча, вдохнула глубоко. Дым рванулся наружу, окутал лицо, как саван — тонкий, почти ласковый. И тогда она заговорила. Не выбором. Не усилием. Слово прорвалось — будто не из неё, а из чьего-то иного рта. — Когда в степи поднимается ветер... — прошептала женщина, и голос её дрожал на огне, как натянутая тетива, — пчёлы первыми ищут путь обратно. Присутствующие не издали ни звука. Порывы усилились, словно откликнувшись на сказанное. Воздух резкими потоками хлестал по щекам, тянул волосы, бил в виски. Жрица вскинула лицо к небу, не вверх, а наискосок, в сторону юго-запада. Там, в выцветшей высоте, едва различимая точка падала — кувыркаясь, ломаясь. Молодой орёл рухнул в пыль с глухим ударом, встретив смерть ещё в полёте.