Тепло

      Новый Год.       Вечная суета последней недели декабря уже вошла в список привычных вещей и аккуратно уложилась в голове. Каждый коротал оставшиеся деньки оставшегося месяца, как мог, в ожидании чуда. В ожидании, наконец, торжества.       Вьюга безжалостно наметала уже в который раз за этот бурный месяц. Месяц сдач экзаменов, месяц надежды на удачу, месяц упования на легкие билеты зачётов. Тяжесть грядущих событий и мрачной, но, несомненно, одной из самый красивых погод в году висела в воздухе, разрываемая только предвкушением чего-то светлого и теплого посреди бушующего хаоса и беспорядка жизни. Останавливающего в этой своей текучей теплоте и окутывающего целиком, как самые нежные объятия, как искренне любимый горячий чай, как невероятно мягкий и пушистый плед.       Что случится дальше? Что ждёт в будущем? Каким последующий год станет для каждого? Вопросы давили на разум. Но не тяжелым свинцом, — легким трепетом они образовывались где-то в груди, и ответ на каждый из них был известен лишь на одной судьбе, чья власть была, наверное, выше любого правителя, когда-либо исполнявшего свой долг в Сказочном Мире.       Кто-то беззаботно бегает в коридоре, кто-то держит чью-то руку и шепчет на ухо своему любимому человеку тёплые слова, кто-то, мысли которого напрочь затянуты плёнкой сомнений и нервов, лихорадочно готовится к сдаче экзаменов. В чьей-то комнате раздается звонко льющийся, словно взволнованный поток слов перед важным событием, смех, в другой — измученный вздох. Все проводят время в одиночку, с друзьями, с близкими — каждый занимается своим. Но всех их объединяет предощущение приближающегося грандиозного и, несомненно, одного из самых главных дней в году. «Праздник!» — куда не кинешь взгляд в Волшебном колледже, лишь это и кричат все окрестности и самые неприметные вещицы.       Библиотека — роскошное место, с гордостью называемое настоящим достоинством и, безусловно, лучшим пространством училища. Красота эта воистину магическая, и грех выразиться так, чтобы не суметь пересказать благоговение, вызываемое завораживающим зрелищем одного лишь вида хранилища книг, пусть это и трудно. А к новогодним каникулам богатство и без того невообразимой красы увеличивается во множество раз.       Исходящий от старых масляных ламп, расставленных, казалось, повсюду, мягкий свет тёплыми лужами освещал каждый длинный столик, стоящий меж огромных, высоких и пылящихся шкафов. Кое-где на поверхностях в качестве элементов интерьера лежат пышные ветви ели, отдающие лёгким и ненавязчивым ароматом древесины и хвои и покрытые чем-то, напоминающим самый настоящий снег. Никто их не трогает; все в безмолвном согласии, что не стоит портить такие украшения. Красивые и утонченные гирлянды, мерцающие на свету, которые, кажется, вовсе не реальны и сотканы на самом деле из волшебства, обрамляли книжные шкафчики. Повсеместно поблёскивали тусклые огонёчки, так и маня взор, но несильно отвлекали учащихся от того, ради чего они проделывали путь сюда, — от книг.       Конечно же, честную дань уважения за эти чудесные декорации нужно отдать не только учителям и многоуважаемой директрисе, но и Сказочному Патрулю. Девушки изрядно потрудились и хорошенько постарались, как и в каждом предыдущем году обучения здесь.       Поздний вечер. На окончание декабря и всю оставшуюся зиму закат окрашивает небо своими пёстрыми красками не лишь на сумерки глядя, а так рано, что такое ощущение, будто бы это не просто вечер, а самая настоящая глубокая ночь. Снежинки в окне, быстро устремляющиеся к земле будто наперегонки, теперь можно различить только рядом с фонарями.       Одинокая луна обычно еле-еле видна, но сегодня небо ясней, чем всегда. А звезды так и незаметны, размываемые спешащими белыми пушинками и их небольшими слепившимися комочками. Иней расползся по стёклам, будто какой-то очень талантливый художник создал прекрасный узор. Часто Снежка любит таким заниматься и разрисовывать окна невообразимыми арабесками из тоненького слоя льда.       Холод практически не проникал в стены Волшебного колледжа. Хотя как такового отопления нет, ходят слухи, что по территории заведения существует тепловой магический барьер. Правда, никто так и не знает, являются ли слухи реальностью — никто и не проверял, что даже странно. Может, это просто Василиса Васильевна пользуется таким доверием у студентов? Вполне.       Недавние поры сочились атмосферой тепла. Такие уютные, что почти перебор. Но нет — это почти идеально. Еще бы экзамены отменили, и надоедливое «почти» исчезнет, что, ко всеобщему сожалению, очень-очень маловероятно. Но ничего в жизни не бывает идеально, если смотреть горькой правде в глаза. За исключением некоторых настолько редких, что больно, вещей.       Синхронно с живым всё замедлилось. Время текло как-то по-особенному заторможенно, будто лёд заморозил и пленил своими прочными оковами не только бескрайние просторы улиц и городов. Многим это нравилось: можно дольше насладиться этой необыкновенной порой.       Правда, именно многим, но не всем. Маша, например, совсем не любит зиму. Усталость и вечная гнетущая апатия захватывают голову целиком, делая ее тяжелее. Цветкова предпочитает прохладную и цветущую весну. Неудивительно, учитывая её волшебные способности, да?       Тем не менее, к подобным погодным условиям и свирепым штормам одна из участниц знаменитого Патруля уж точно привыкла.       Общая обстановка располагала и неведомой силой тянула к библиотеке. В целом, наверное, в каждом месяце, в котором толпы студентов сдают зачёты, такое происходит. Но не только из-за этого: на канун Нового Года это место становится… Особенным. Просто особенным безо всяких причин и гораздо более привлекательным, чем в остальное время. Стало быть, тому виной эти теплые вечера с незабываемой аурой, проведенные в стенах прекрасного и приятно пахнущего старыми книгами помещения и зачастую оставляющие хорошие воспоминания. Хоть истома перед зимними экзаменами может только сниться в самом сладком сне, режим которого благополучно отсутствует у более половины учащихся.       Все разошлись по комнатам. В коридорах тихо, но не обойдется и без той самой шумной двери, за которой каждый день происходит бог знает что. Надо отдать должное — Патруль иногда тоже бывает в этом списке, несмотря на их в целом благородную репутацию в Сказочном Мире. Но не в колледже. Тем не менее, сегодня всё затихло. Быть может, потому что часы показывают около двенадцати часов ночи?       Обычно это никого не останавливает. Однако, потому как в ближайшие дни намечается зачёт у самого Крива Кузьмича, многим хотелось бы хорошенько выспаться, чтобы не потерять все знания от очередной бессонной, полной выполнения огромного количества домашнего задания и мучений ночи.       Снег валами время от времени падает с ветвей обнаженных морозом деревьев. Зачастую студенты этим пользовались, дёргая за тоненькое ответвление и тем самым осыпая своих друзей этим приятным подарком в качестве свалившейся леденящей свежести везде: на макушке, по плечам и — самое прекрасное — за шиворотом.       Прямо сейчас за окном такой ветер, что белая снежная дымка время от времени вздымается в воздух. Зрелище завораживает и напоминает небольшую песчаную бурю, только вместо золотистого, охрового блеска — серебряный.       Отливающая синеватым чернота залила небо. Погода слегка поуспокоилась, сжаливаясь над окрестностями. В Мышкине же по обыкновению климат сам по себе намного сдержаннее. Возможно, дело в элементальных потоках, которых в любимом городе Патруля, — куда девочки до сих пор ездят на каникулы, — хоть и оставалось, но гораздо меньше, и циркуляции волшебной энергии, нехило влияющей на метеорологические условия Сказочного Мира.       Тишина наступившей и поглотившей небосвод ночи больше не смешивалась с протяжным и ноющим воем метели. Колледж затих в такт. Но, непременно, до этого в воздухе витало некоторое напряжение и нервное предвкушение. Совсем скоро ведь один из главных экзаменов для старшекурсников. И многие довольно упорно трудились ради того, чтобы попробовать сдать его, ведь Крив Кузьмич…       Страшно даже подумать, как без капли сожаления он начнет расспрашивать, прося пояснить каждое слово и глядя в глаза — нет, в самую душу — словно хищник. Его репутация, стаж работы и опыт учеников, с ним контактирующих, позволяли сказать, что все опасения по поводу него не просто байки.       Действительно, подготовиться тщательно не будет лишним. Так что… Пару человек до сих пор готовятся. Быть точнее, один. Ещё точнее — одна.       Все масляные лампы погасли. Почти все масляные лампы кроме единственной, но отнюдь не видной в благоухающем ароматом книжек и полном знаний помещении. Только последнему столику, на котором она и лежит, светящаяся вещица помогала разглядеть что-то в небольшом, однако достаточном радиусе.       Теплый свет позволял увидеть строки, напечатанные замысловатым текстом еще около… Сотни лет назад? Эту книгу, на вид, жизнь потрепала знатно. И в прямом, и переносном смысле. Корешок ослаб, но пигмент толстых корок большого справочника не потерял своего багрового окраса.       Где она вообще её откопала? Хотя… Было ли что-то, чего она не могла откопать, если бы хотела?       За столом ещё пару минут назад раздавался еле слышный шёпот, почти сливающийся с молчанием вокруг. Такой тихонький, что если бы кто-то осмелился и захотел подслушать — не услышал бы. Те, кто там сидят, явно заботятся о том, что бы их разговоры оставались в тайне. Но сейчас голоса позволили себе стать самую чуточку громче, когда их обладатели в конце концов убедились, что кроме них, сумасшедших, в библиотеке никто в такое невероятно позднее время не сидит.       Даже Мария и ее любимый ворон не засиделись сегодня. Удивительно, что кто-то может побить их рекорды в страсти к чтению и изучению всего нового. И всё же задерживаться до самого рассвета в библиотеке не лучшая ситуация.       Да и дежурным попасться не редкость и довольно храброе и самонадеянное решение. Ну… Если бы один из той пары людей, что сейчас шушукаются, своей персоной не был учителем и этим самым дежурным, обязательно бы струсил оставаться здесь и не хотел бы навлечь на себя неприятностей. Как хорошо, когда можешь разрешить себе что-то подобное и иметь хоть крошечную от блеска былого власть в этом Волшебном колледже.       — И?       Мужчина, на вид старше сидящей рядом девушки года на два-три, держа в руках небольшую, но толстую книгу, вытягивал из собеседницы слово за словом. Слегка приподняв темные брови и одной из ладоней вытворив в воздухе неясный жест, направленный на то, чтобы неведомым образом поддержать разочарованно стонущую шатенку, он своим взглядом показывал и ежесекундно напоминал, что вообще-то ждет её ответа. Уже минутку так точно.       Его выражение лица говорило… О многом. Выражение лица Морока всегда о многом говорит. Пусть и не красноречиво.       Голубые глаза крепко впились в неё, но не давили. Голова чуть склонена вбок в ожидании и лёгком интересе, и всем своим видом он подавал искреннюю надежду на то, что измученная ученица ещё в состоянии связать хоть парочку слов. Обычно напряженные в поддержании ровной осанки мужские плечи были в кои-то веки расслаблены, но преподаватель всё равно не сутулился. Таковы уж королевские давние привычки.       Ветрова сама попросила его помочь. Это, конечно, не звучало, как настоящая просьба, но за всё это время Владислав Владимирович научился отличать, когда она воистину недовольна, а когда просто специально выделывала возмущенный вид на своем красивом личике по привычке, чем был очень горд. И он, как настоящий джентльмен, конечно, согласился на то, что бы благородно помочь девушке, в этом явно безумно нуждающейся и просто невероятно горящей желанием поучиться и проверить свои знания вместе с ним.       Около часа после отбоя они сидят здесь. А может, и больше. Никто из них увлеченно не считал времени. Более увлеченно они общались друг с другом.       Как прекрасно нарушать правила, будучи и так не самым доверенным человеком директрисы, но когда рядом никого нет, наконец, снимать маску преподавательского хладнокровия по отношению к ученице. К любимой ученице.       Невероятно уставший и помятый вид Вари объяснить можно тем, что она напряжённо пыталась вспомнить самую крохотную крупицу того, что учила, и нормально сдать материал хотя бы Мороку. По правде сказать, получалось хуже, чем за день до этого. Возможно, виной всему то, что сегодня все вокруг как будто провоцирует на агрессию и раздражает до невозможности из-за невероятного недосыпа, а преподаватель рядом одновременно являлся еще большим хворостом для этого пламени ее плохого настроения.       Но с другой… Тушил его своими идиотскими шутками и всяческими попытками с верой развеселить ее в своей дурацкой манере. И самое глупое: это работало. Несмотря на то, что проделывал он всё это поочередно.       Полуприкрытые глаза сощурились в отчаянных попытках вспомнить дату, про которую спросил Влад. Розоватые губы поджались на миг, затем она сдула тонкую прядку, нагло лезшую в лицо. Ладони же неспешно терлись друг о друга, чтобы согреть себя на чуточку. Сегодня холоднее, чем было в предыдущую неделю. Прогноз погоды обещал сильные морозы к началу января.       — Я уже не могу! Ты специально спрашиваешь меня каждое слово! Это издевательство, Мор… — запнулась. Проглотила последние буквы излюбленного прозвища.       Средне-высокого тембра девичий голос внезапно прекратился, а после послышалось раздраженное фырканье, когда она молча отвела взгляд. Варя сжала пальцы в замок и сдержалась, чтобы не закатить свои аметистовые усталые глаза.       Она почти проиграла. Почти!       Морок еле сдержал смешок. Даже не знал: забавляться ему от ее пыхтящей от тихого негодования гримасы или расстраиваться от того, что она вновь была так близка к провалу, но так и не совершила его. Все же он резко выдохнул через нос, отводя взгляд и подавляя свою самодовольную ухмылку и желание усмехнуться.       Их маленький спор.       Ещё в самом начале учебного года. Первый урок боевых искусств в первой четверти. И вот, когда она в одиннадцатый раз за их разговор назвала его Мороком, а он девятый раз её — Колючкой, в голове преподавателя родилась идея. Состояла она в том, чтобы просто-напросто… Называть друг друга официально. Морока — «Владислав Владимирович», Колючку — «Ветрова» или же «Варя».       Изначально девушка было отвергла столь глупую затею, гордо отвернувшись, но сломать ее убеждения оказалось даже слишком легко: взять на слабо своим самым наглым тоном, пока она во вспыльчивом положении духа, Князев умел лучше всего остального. В первое время это звучало довольно странно…       — Ты идиот, М… Владислав Владимирович! — она сказала бы, нарочито высокомерно сложив руки на груди, намереваясь уйти и сильно стараясь не показывать своего очевидного смущения.       — Ветрова, успокойся, а. Так быстро выводишься — мне уже скучно, — ласково бесил бы её дальше. И этот специально выдавленный «учительский» тон, который возмущал Колючку и заставлял ее щёки вспыхивать самым горячим алым от злости, а может, и не только, цветом, ему совершенно не шёл.       Однако в последующее время кое-что поменялось, и условия этой небольшой игры почти сократились до жалкого «называть официально при остальных», если бы не парная упёртость. Кто же знал, что однажды их переклинит, произойдет самый большой сбой в их жизнях, повернувший всё под откос, и вот…       Аккуратно впиваться в ее губы, пока никто не видит — привычка. Обнимать его без необходимости во всяких язвительных словах — привычка. Случайно заглядываться друг на друга и проклинать себя за то, что пялятся — привычка. Замирать при «случайном» прикосновении на боевых искусствах, искать знакомое лицо в коридоре, смотреть расписание уроков с целью не просто поинтересоваться — всё это привычки.       Вредные привычки, не поспоришь.       Влюбленность как чёртова снежная и невероятно плотная пелена от самого жестокого и безжалостного бурана затуманила разум ещё давно, но перекрыла доступ к существованию с привычным отрицанием теплых и странных чувств лишь в конце прошлого учебного года. Бред, да?       Признаваться самому себе Влад, к удивлению, начал позже, чем Варя, чья врожденная гордость не позволяла волшебнице ветра подобной роскоши: первой рассказать о странном трепете в груди и навязчивых фантазиях и мыслях казалось абсурдом, а потому юная девушка предпочитала всё так же молчать и выбрасывать в сторону возлюбленного ею… Учителя колкости. Это ей никогда не разонравится.       Однако Морок задействовал первым и упорнее, пусть впоследствии корил себя и мысленно называл идиотом за то, что так медлил. Да они могли бы уже…       Он до этого представлял, чего они уже могли бы. И только эти одни и единственные в его жизни головные ахинеи заставляли его кожу, всегда холодную и бледную, покрыться жгучим румянцем, а кичливую натуру слегка погаснуть еще на пару минут, как он будет оправляться от того, что сам и выдумал. Торопиться в реальности им некуда, но кто запрещал торопиться в мыслях? Ей даже семнадцати нет, а ему по новому возрасту, что даровал аленький цветочек, несколько месяцев назад исполнилось восемнадцать.       Алёна была способна сравниться с наглостью Князева только в тот момент, когда прямо в его день рождения безо всяких слов глянула сначала на свою подружку, обладавшую этими глазами цвета чистого аметиста, а затем на друга-учителя боевых искусств. Но как она посмотрела… Кажется, ту всезнающую ухмылку Рыжей он не забудет никогда.       Совесть впервые кольнула Владислава Владимировича, которого покинула, казалось, так давно, от мысли о том… А можно ли это вообще? Если опустить то, что он, ради всего святого, её преподаватель, то его прошлое тоже не давало покоя. Первое время ему не давало спать чувство, что он… Будто бы не заслуживает её?       Темное и мрачное прошедшее время его жизни. Предательство. Притворство и обман. Это чувство поглощало его и оставляло догорать в сомнениях…       Первое время.       Пока он просто не… Привык. Не привык к тому, что она прямо на его глазах вмиг забыла о том, что Морок — это и вправду Морок, а не просто ею горячо полюбившееся прозвище, которое она не произносит с огромным трудом последние пару месяцев так точно. Не привык к ее рукам, как самый настоящий послушный и влюбленный, размякший и ослабший в своей твердости характера, когда дело касалось её, идиот. Не привык к легкому трепету в животе и груди перед занятием с её классом и в принципе перед этим чудесным днем недели, когда на каком-то из уроков будет она. Пока первый поцелуй не сменился вторым, а потом третьим, и четвертым, и… Дальше.       Пока его привычное самодовольство всё-таки не победило, и он очнулся от этого сна, длящегося около недели, в котором всё, о чём он думал — вопросы морали и правильности, а выглядел как больной собственными мыслями и был сам не свой. Правильности, которая благополучно летит из головы прямиком в окно, когда они оказываются рядом.       Но он никогда не воспринимал всё то, к чему привык, как должное. Потому что… Она ничего ему не должна, и он, черт возьми, даже это понимал. И здесь Колючка вновь приструнила его и сделала слабей.       — Кто-то сам просил спрашивать как можно подробнее, нет? — хмыкнул преподаватель, и уголок губ дёрнулся в тени привычной ухмылки. Она бы обязательно появилась, если бы не его такая же, какой обладала Ветрова, усталость после изматывающего рабочего дня.       — Кто-то так и вправду хотел, но этот кто-то имел в виду не каждый предлог и слово!       — Да ладно тебе, ты не знаешь, чего ожидать от Кривозуба…       — Поверь уж, благодаря тебе знаю, — воспоминание залило Варины мысли.       Секретность их отношений — тот повод, по которому у Ветровой прихваты и так окровавленного любовью к, когда-то, собственному неприятелю, коим он являлся несколькими годами назад, случаются чрезмерно часто. Не сказать, что самого Морока это не волнует… Волнует. Даже заботит.       Вспомнилось, как по обыкновению Владиславу Владимировичу нужно было занести какие-то бумажки, которые Василиса Васильевна передала ему не с самым довольным, но сдержанным видом, Криву Кузьмичу. Каковы были чувства волшебницы ветра, когда она сосредоточенно и совершенно поникнув в серых мыслях стояла в знаменитом углу осуждения и позора, а в кабинет вошел тот, по кому она каждый чертовый вечер скучает, так ещё и скрывая от остальных. И ему тоже не особо и показывает, если не в настроении. Князев еле подавил желание тихонько усмехнуться тогда — но под ее взглядом, кричащим опасное «не смей», он лишь сглотнул все звуки, которые могли бы вырваться. Невозможно забыть то ощущение, когда сердце внезапно невольно вздрагивало от волнения.       Кривозуб странно на них посмотрел, но так и остался при своем вечно недовольном выражении лица. И слава Василисе Премудрой. С тех пор они осторожней со взглядами. А Варя же старается не особо игнорировать занятия Крива Кузьмича и выполнять все его поручения и задания. Просто на всякий случай, если он что-то… Передумал про неё после случившегося.       — Признаюсь, было, — поражённо вздохнул юноша, чуть покачивая головой в принятии и легонько потрёпав тем самым свой черный маленький пучок на затылке и прядки, обрамляющие притворно виноватое лицо.       Думал, как бы продолжить, но она уже перебила:       — Вот и славно, — Колючка зачем-то потянулась к книжке в руках Морока, по которой он и спрашивал материал. Явно хочет подглядеть еще пару предложений.       Да. Вот прямо сейчас он даст ей эту книжку. Она чуть ли не бледнее метели за стенами, и он должен продолжать мучить ее? Он, конечно, жестокий князь в прошлом… В прошлом. Ну, и на уроках боевых искусств, когда это нужно.       Но с не такого давнего времени пламя его свечи яростной жёсткости начало колебаться и дрожать, пока не остался мизерный огонек, когда дело касалось Колюч… Ветровой.       Влад потянул свою руку со старым учебником в сторону от её тонких пальцев. Глупо было предположить, что она остановится: Варя лишь двинулась дальше. Она так просто не сдастся, особенно, когда у нее такое скверное настроение как прямо сейчас. Да и от его действий на ее лице уже изобразилось искреннее недовольство и возмущение. Вдруг в голове вспыхнула идея. Ничего лучше бы Князев не придумал. Не додумался бы.       Возможно, он просто не хотел додумываться до чего-то другого. Но это не столь важно.       И поэтому, свободной ладонью обхватив ее запястье холодной руки, так и норовившей поймать книжку, он лишь… Прильнул своими губами к её. Совсем не надолго, почти поверхностно и выражая не так много чувств, как он мог бы при других обстоятельствах. Но достаточно, чтобы выбить ее из колеи и заставить бледную кожу слегка порозоветь.       Ложью было бы сказать, что Морок сделал это просто, чтобы заставить ее остановиться. Пусть это не похоже на те отчаянные поцелуи, что они делили за невозможностью большего.       Приятное тепло чуть ли не добралось до его острых скул, когда губы почувствовали её: такие мягкие, податливые, практически родные. Глаза девушки успели расшириться так же быстро, как по привычке прикрылись. Ладонь волшебницы, так порывавшаяся забрать то, что нужно, остановилась. На мгновение библиотека стихла, как и должно быть поздней ночью. Но и тишина эта была вообще-то… Тоже неправильной ценой.       Хотелось бы, конечно, продолжить, но не здесь и уж точно не сейчас.       Ветрова перевела такой же озлобленный, но более растерянный и застенчивый взгляд, на Влада. Брови нахмурились, и губы, до этого несколько мгновений сливавшиеся с его, поджались. Показывающие изнеможение за день фиолетовые глаза приобрели искру, что приобретали каждый раз, когда Владислав Владимирович позволял себе такие вольности средь бела дня. Точнее, в этот раз, почти средь темной ночи.       Что-то теплое разлилось в груди, расползаясь поблизости. Можно представить ее глупую и совершенно неосознанную улыбку перед сном, когда Колючка вспомнит этот момент, этот нежный и всепоглощающий трепет, опустошающий сознание на абсолютно все их моменты вместе. Но, к сожалению, на данный момент Морок не будет удостоен такой чести — лицезреть ее слабость и исчезновение стен колючей гордости во всей своей красе. Ранимость свою девушка показывала только в крайних случаях, пусть с ним это происходило чуть чаще с тех пор, как она и так с большим усердием посмела самую каплю приоткрыться.       Делала это она ещё когда-то только одним своим трем близким подругам, и то не полностью. Травмы прошлого, конкретнее, детства до сих пор закрывали ее «сейчас ненужные для остальных» чувства на стальной замок. Так что Влад не мог не считать каждый ее ничтожный знак проявления настоящих и, по ее мнению, слабых эмоций настоящим успехом.       Ладно, возможно, он сделал это, потому что больше хотел поцеловать, чем остановить. И что?       — Ты невыносим, — обиженно, но не теряя легкой взволнованности от его жеста, буркнула Варя.       Смотреть на него трудно, очень трудно. Особенно когда этот свет масляной лампочки освещает смягчившиеся в присутствии излюбленной ученицы красивые мужские черты. Эти ледяные глаза, что так напоминают зиму, бушующую за окном. Но… Нет, он лучше. Его глаза живей застывшей природы и, несмотря на лед его глаз, приятная лазурь которых теплее погоды в сотни раз.       Но она такая же, как он.       И именно поэтому в тот самый момент, когда взгляд Князева опустился на ее красивое лицо и смягчился, — мимолётный момент отвлечения и бессилия перед чувствами — книжка резким движением выскользнула у него из ослабших пальцев. Послышалась победная радостная усмешка. Морок успел лишь почувствовать резкую пустоту в обеих ладонях, больше не державших ни книжку, ни ее тонкое запястье, а затем накатывающее ласковое, совсем не злобное раздражение.       — Спасибо, Владислав Владимирович! — тёплая напускная и ненастоящая язвительность так и выливалась за края, смешанная с, пусть и небольшой, но искренней радостью от того, что ему не удалось отвлечь ее настолько, чтобы она не смогла заполучить желаемое. Чтобы она, и не смогла получить того, что хочет? Невозможно.       Вот же… Заноза колючая.       Ладно, это хотя бы заставило Колючку гордо и удовлетворенно улыбнуться посреди её усталости от, кажется, нескончаемых зачётов. Поэтому маленький проигрыш в ее пользу не ощущался таким уж и проигрышем. Мороку оставалось лишь еле слышно вздохнуть, не сводя с неё пристального взора своих обезоруживающих льдистых — но, несомненно, сейчас далеко не холодных — глаз.       Обидно, конечно, что не получилось очаровать её, как, например, на прошлой неделе после урока боевых искусств… Впрочем, не так важно. Но вид уголков ее губ, наконец приподнятых, дарил ему не меньше радости и прилива какой-то странной нежности, которую он пока что сдержит в себе.       — Ты серьезно продолжишь себя выматывать? Мазохистка ты, Ветрова, — разобравшись с нахлынувшими эмоциями и отложив их в сторону, тихо пробормотал Владислав Владимирович почти в самое ее ухо, отчего его ученица незаметно вздрогнула. Не может скрывать, когда его слова, произнесенные на этом горячем придыхании, заставляют кровь разгоняться.       — Кто бы говорил, — она не удостоила преподавателя своего выразительного, но в реальности сейчас довольно смущенного взгляда, вместо этого устремляя его между строк учебника, который она раздобыла.       Читала… Глазами. А как можно читать и мозгом тоже, когда Князев стоит… Точнее будет сказать, сидит над душой?       И тут она тоже права. Иногда Морок не знает пределов и работает с отчётами и документами допоздна, и поэтому все, на что у него хватает сил перед тем, как завалиться на кровать и упасть в небытие — подумать о том, что завтра он увидит свою Колючку, и, в принципе, его существование в этом колледже не так бессмысленно.       Поскорее бы она уже выпустилась, и тогда у него будет просто невероятная возможность целовать ее, где хочется, обнимать, где хочется, класть свою ладонь ей на талию, на плечо, да хоть куда, где хочется, держать зрительный контакт столько, сколько пожелается. Не озираться по сторонам в бдительности, если он хочет сказать ей что-то, не касающееся их учебных взаимодействий или дружбы, не быть параноиком, когда есть хоть малейший намек, что кто-то из остальных преподавателей заметил, ясно показывать, что она его, и делиться с какими-то сопливыми парнями из параллели он не собирается…       Ох, как он заживёт! Эти мысли — причина, по которой он ждет наступления следующего года ещё больше, чем обычно, ведь как раз в следующем учебном году девчонки Сказочного Патруля станут студентками выпускного класса. И в этот знаменательный день, когда он всё же сумеет дожить до того, что Варя с успехом окончит своё обучение в Волшебном Колледже, Владислав Владимирович всучит в руки уважаемой Василисы Премудрой заветную бумажку под названием «заявление на увольнение».       — Мне хотя бы экзамены сдавать не надо. Уже очень поздно, тебе пора спать, — его тёплые пальцы коснулись её, холодных, как железные трубы на морозе.       Намного холоднее, чем тонкое запястье той же женской руки. Забота почти просочилась сквозь слова, сливаясь со строгостью. Он было хотел донести до девушки еще какую-то мысль, но она была прервана ощущением того, насколько… Ледяными были ее пальцы. Даже ледяней, чем его пронзительные глаза. Тёмные брови нахмурились в беспокойстве.       И когда он стал таким мягким? Что она сделала с тобой, Морок?       Сделала так, что теперь язвительность, самодовольство и фирменные ухмылки порой бывают вытеснены этой самой настоящей потребностью показать ей свое внимание, этой опекой и негласной ответственностью за неё, этой любовью.       Ветрова не успела ответить.       — Ты чертовски холодная. Что, остыла ко мне совсем? — не сдержался.       У Вари получилось только глянуть на него своим самым скептическим и говорящим взглядом из всех, что она умела делать, и выдавить из себя отчеканенное: «Ха. Ха. Ха». Очень остроумно. Он как всегда блещет умом.       Всё же Влад прикусил губу, чтобы на этот раз подавить порыв ухмыльнуться и не гневать её ещё больше. Она приподнял руки в мирном жесте, вперившись своими глазами в эти до несправедливости и тянущей боли в груди красивые, сейчас полуприкрытые и глубокие аметистовые. С трудом ему удалось вернуть серьезное выражение лица, и как только он прижал свою ладонь к её, держащей учебник, прежние волнующие чувства зашевелились. Нет, так не пойдёт… Нужно согреть её.       И почему он раньше не заметил? Идиот.       Поспешно расстёгивая свою учительскую спортивную кофту и стягивая с себя, Князев мысленно чертыхнулся. Простудится же ещё… А ему потом беспокоиться о ней и оставлять учеников на уроках с довольно знакомыми словами: «Дети, я сейчас вернусь. Ничего без меня не трогать», просто чтобы проведать её.       — Чего хочешь? — стушевавшись, задумчиво пролепетала Колючка, созерцая его руки, с которых соскальзывала ткань.       — Согреть тебя.       Кажется, он уже согрел ее этими словами, потому что приятно покалывающий огонь, вспыхнувший в щеках, по-другому было сложно оправдать. Ветрова иногда такая глупенькая… То бесстыдно говорит ему слова, очевидно направленные на то, чтобы сорвать его с последних капель самообладания, то смущается и заливается самой яркой краской от каких-то мелочей. И никогда не угадаешь, что она сделает на этот раз. И это безумно привлекало… По крайней мере, его. И это самое главное.       — Не…       — Надо. Надо, Варь, — Владислав Владимирович бесцеремонно прервал её своим тихим и настойчивым тоном.       Не успела волшебница вымолвить и ещё один протест после его слов, как что-то теплое накрыло с трудом держащиеся ровно изящные плечи. Как хорошо…       Дурацкий, но такой привычный, слегка резковатый и приятный запах одеколона заполонил чувства и затуманил разум, не в первый раз въедаясь в само существование и оставляя на нем неисправимое клеймо.       Колючка выпустила тихий и довольный вздох полной грудью. Ладно, может, она на этот раз признает, что ей стало лучше. На самом деле, она много раз признавала, но любой раз беспечно забывался и отбрасывался в сторону, как-то, к чему она уже привыкла.       — Ну как? — Морок вопросительно протянул, любуясь видом своей любимой кофты на своей любимой ученице.       Всё своё, и всё любимое. Маленький внутренний собственник удовлетворён, пусть этого собственника его обладатель тщательно скрывал, давая Варе всю свободу, которую, как он знал, нужна ей как воздух с самого детства. Иногда приходится — нет, хочется самому — вытеснять свои не столь важные и не самые лучшие черты, свой эгоизм ради любимого человека. Особенно если это такая мелочь по сравнению с ее прошлым и травмами, которые она упорно старается игнорировать.       — Тепло.       Преподаватель прыснул от смеха в кулак, и самая настоящая улыбка появилась на его обыкновенно остром лице при виде того, как Ветрова отчаянно и нетерпеливо пытается продеть руку в отверстие рукава, тыча без разбора и не попадая уже в третий раз. Но вот, она снова добилась своего, и теперь сидит, довольная, в объятиях нагретой до этого телом Князева спортивной кофточки. Она в ней не впервые по самым разным обстоятельствам, но наслаждаться этим видом каждый раз, как в первый, ничто не мешало.       И все же Варя сжалилась. Больше над ним, нежели над собой. Почти неслышный аккуратный хлопок закрывания этой скучной и затягивающей в водоворот тоскливых мыслей книжки для каких-то гениев, собирающихся сдавать экзамен на год вперед. Вот и всё. Наконец.       На плечах сразу стало легко, и воздух уже не казался таким напряжённым, каким был до этого. Вот оно — скоро они пойдут отдыхать! Им обоим это, пожалуй, очень-очень надо. Но нужно ведь еще положить книгу на правильную полку в правильном отделе, Мороку еще около получаса ходить здесь, по библиотеке, чтобы хотя бы с наполовину чистой душой уйти к себе, да и уходить прямо сейчас не хочется… Если он уйдет, то вряд ли в ближайшие дни получится много контактировать.       Как ни странно, но даже Владислава Владимировича включили в список учителей, которые будут принимать экзамены, за нехваткой большого количества преподавателей. Вскоре ему придется сидеть за какой-то партой и следить, чтобы никто не списал или, не дай бог, сказал что-то кому-то посреди зачета, а иногда вовсе и спрашивать учеников, которые, непременно, будут нервно заикаться и поправляться, и слушать их будет больнее, чем Астера. Но это лишь малая часть боли, заключающейся, прежде всего, в том, что Колючку будет видеть гораздо сложнее. Не то, чтобы он влюбленный дурак, который не может и дня без нее прожить, вовсе нет! Но… Но все равно.       Трудно сказать, что хуже: если он совсем не увидит ее в ближайшие дни или если станет принимать зачет. Нет, нет, принимать у нее точно ничего нельзя… Он отвлечется. И будет слушать далеко не ее слова, а красивый голос, каждую ночь звучащий в его голове. Голос, петь которым — чёртово преступление. Это как зов сирены лично для него, противиться которому он не имеет возможности.       Мысли тянулись и перебивались, как неприятный и сильный снегопад не с мягкими пушинками, а колкими и назойливо лезущими в лицо снежинками. Но в мгновение буря в голове затихла, как только Влад почувствовал на своем плече легкую тяжесть. Не тянущую вниз, не затруднительную и совершенно идеальную. Тяжесть, которую хотелось бы ощущать больше. Чаще.       Не смея сделать и движения, что могло бы как-то потревожить лежащую на надплечье хорошенькую голову, преподаватель сумел лишь аккуратно уловить боковым зрением её макушку. Он подавил растущую от этого вида тесноту в груди. Будто бы пустота одиночества за всю его жизнь, до этого многие годы ослеплённой жаждой власти, а теперь — ей, наконец, целиком, медленно, но верно полностью затягивалась не впервые. Моменты с ней лечили лучше любых лекарств с теплым чаем или самого известного и опытного врача.       Они уйдут позже. «Сейчас спешить некуда», — заволочённые влюблённостью мысли подсказывали наперекор любой нормальной идее.       — Слушай, Колю… Варя, — будто он не может совершить ошибок. Он случайно! — Я хотел предложить, может…       Тон сразу стал более нервным, как временами бывает только рядом с ней. Мягко прочистив горло, Морок хотел было продолжить, быть может, даже запинаясь, но услышал дыхание. Такое тихое, что практически неразличимо от устоявшейся поблизости тиши. Тусклый огонек лампы помог ему различить трепет длинных ресниц, когда их обладательница закрывала свои прелестные глаза. Разочарование подкралось к горлу. Вот же…       Обломщица.       Владислав Владимирович вообще-то хотел уже в сотый раз, так хотел предложить ей провести зимние каникулы… Вместе. Не все две недели, конечно. С Патрулём оттащить Ветрову от болтливых подруг не находится и шанса. Но это не значит, что украсть её от них на денёк он попытаться не может.       Новый Год будет прекрасно — нет, идеально — начать вместе. В этом году атмосфера чуда необъяснимо сильней, чем когда-либо раньше, и поэтому вера в то, что всё будет хорошо, мягко ложилась на измученные души. И было бы замечательно показать ей, что эта вера — правда. Показать, что весь последующий год, а затем и тот, что за ним, и так, кажется, до конца своей жизни, он будет рядом и не перестанет поддерживать её, как это делала и она по отношению к нему, пока волшебница ветра станет смущенно уводить взгляд и очаровательно смеяться.       В следующем году всё непременно станет лучше, чем было. Так и будет.       Князев бы отвёл её куда-то, как бывает у нормальных пар, хоть в Мышкин бы сводил разок. Только вдвоем. Сказал бы, наконец, полностью, что по-настоящему чувствует. Наедине. Увел бы ее за собой на катке. Хотя, скорее всего, это сделала бы Ветрова, если учитывать, что он продолжительное время не был на таких развлечениях. Не было времени, да и желания со всеми этими бесконечными педагогическими делами. Но теперь его самое заветное желание — провести с ней зимние каникулы.       Но отрицать того, что его сердце греет то, что она сейчас, кажется, заснёт прямо здесь, на его плече, будет смешно и лживо. Варя отдохнёт. Она полностью этого заслужила. Она готовится к этим зачётам чёрт знает сколько, а про себя и важность сна забывает.       Если надо будет, Морок и отнести её в комнату сможет: это не так и трудно ради Колючки. Конечно, всё падает на произвол судьбы, но какова вероятность, что прямо сейчас и прямо в коридоре, ведущем в их с Рыжей, Белой и Машей комнату, внезапно появится бродящий ученик, который заметит его с ученицей на руках? На миг в голове мелькнул образ Василисы Васильевны, и лёгкий страх сковал разум… На шесть секунд, пока голова на его плече не пошевелилась в попытке найти более комфортное положение. Еле слышный сонный мычащий что-то звук. Все заботы разом исчезли, по крайней мере, на ближайший час.       Первый раз в его жизни. Странно, если считать, что ему далеко, ой как далеко не восемнадцать. Но то, что было раньше, трудно назвать жизнью. Жажда власти, одержимость идеей владели разумом Темного Князя, и больше ничего. Любовь… Незнакомое для него тогда слово. Убеждения, что эмоции — нечто отвлекающее и ненужное в блеске славы и на пути абсолютной силы в Сказочном Мире, заполняли его тяжелую голову. Конечно, интрижки на пару дней были. Но Морок их с трудом помнит.       Вся прошлая жизнь разбилась в пух и прах перед ней. На первый взгляд простая девчонка. И на второй тоже. Но вдруг смотреть на неё без поселившихся в животе и неумирающих даже на зиму бабочек стало невозможно. Обыкновенные мягкие черты стали особенными, а ее упрямство заставляло не корчиться в раздражении, а следить за тем, чтобы восхищение и ласковость не отразились на его собственном лице. Каждая клеточка ее тела теперь стала идеальной; какая-то девушка-подросток безвозвратно забрала его сердце, становясь на это место.       Владислав Владимирович не знает, чем заслужил шанс на то, чтобы начать жизнь с начала. Но каждый ведь его заслуживает? А еще больше не знает, почему он достоин получить взаимность возлюбленной. Но он не жалуется. Просто с радостью принимает дары судьбы, как ни странно, благодаря её за них.       За возможность быть к Варе ближе, показывать настоящие чувства, пусть и в обязанности скрываться от остальных, проводить ладонями по мило зардевшимся мягким щекам. За возможность испытать любовь. Но не с кем-то ещё, а с ней.       Это стоит того.       Холодная ладошка легла Мороку на колено, еле сжимаясь в слабый кулак. Он почти привык к таким ее прикосновениям. Она не коснулась открытой кожи, а приятные разряды электричества всё равно прошлись по позвоночнику вниз. Ему ничего не оставалось, кроме как аккуратно, невесомо накрыть бледную ладонь своей, чуть побольше этой.       — Люблю я тебя… Колючка, — Влад выпустил протяжный вздох, и плечи чуть поникли.       Потребность давать ей знать о своих чувствах в последнее время переполняла всё сильней. Даже если она глупо засыпает прямо на нём. Идеальный повод, чтобы потом припомнить ей это.       Наверное, волшебницу ветра какие-то неплохие парни пытались пригласить на ежегодный Зимний бал. Но она, конечно, отказала, возможно, даже разбивая сердца. Но кто ей нужен?       Кто ей нужен, кроме Морока?       Правильно, никто. Лучше не пойти ни с кем, чем с кем-то другим. Тем более, в воображении можно увидеть преданный ею и ревнивый взгляд, прожигающий ее «партнера», которым счесть кого-то, кроме себя, он бы вряд ли смог.       Ветровой не хотелось спрашивать, почему Владислав Владимирович так откровенно медлит. Почему он просто не может пригласить её на бал и наплевать на всё, но и она тоже неглупая.       Учитель с ученицей и при этом множество свободных студентов вызвали бы много подозрений и взглядов. Поэтому, кажется, не оставалось ничего, кроме как поддаться судьбе и влюбленно смотреть на любимого, уверенно и спокойно сидящего за учительским столом, чертовски привлекательно сложив ногу на ногу. А ему – на этот вид. На это платье, эту причёску, это прекрасное любимое личико.       Будто бы Морок и сам уже месяц не придумывал, как бы стащить ее оттуда и самому скрыться с этого совершенно бесполезного бала, если он даже потанцевать с излюбленной вдоль и поперек ученицей не может. Если бы всё было проще…       Но сейчас не время беспокоиться. Потребность думать ушла на задний план, оставляя только чувства. Колючка такая до невозможности красивая в теплом свете лампы, будто она сама — самое главное украшение на Новый Год.       «Колючка». Как знакомо и прекрасно звучит, но как давно он ее не называл таким образом. Соскучился.       Она, наверное, задремала и лишь отдалённо слышит звуки и голос любимого учителя. Поскорее бы она проиграла, и тогда ее распаляющее «Морок» вновь появилось бы в жизни, и тогда, в следующем году…       — Ты проиграл, Морок.