{ — }

Ша Хуалин делает шаг. Тонкая нога, не стесненная тканью, светится и блестит под луной. Она знает, что ее видно, в то время как ее враги предпочитают прятаться в тени, знает, что она привлекает внимание. Так и должно быть. Ее ступни аккуратные и босые, наступать на камни или корни не очень приятно, правда, но не зря у демонов выше болевой порог. По большому счету, оторвали бы ей руку, она бы и не заметила, пока перед глазами не потемнеет — с ней случалось, она знает из опыта. К тому же обувь неудобна, ее не делают под форму ноги, наоборот, девушкам связывают пальцы бинтами и выворачивают, чтобы те вырастали по форме туфелек, чтобы были красивыми. У Ша Хуалин, по всем меркам, не слишком большие ступни, но слишком неправильные, чтобы на нее налезло что-то, кроме мужских грубых сандалий, а они некрасивые и массивные. Она лелеет свою красоту, и весь ее образ должен выглядеть приятно глазу, аккуратно и утонченно, как фарфоровая статуэтка. Тем не менее есть кое-что, что она ценит больше, и это свобода. Итак, босые ноги — ее выбор. Отсутствие одежды — тоже ее выбор. Ша Хуалин прекрасно знает, насколько ее тело великолепно. Пышные формы, гладко перетекающие друг в друга, как вода, полные гармонии и грации самой природы, изгибы мягкие и резкие, углы и капли, естественная красота. А она, опять же, ценит свою красоту — и хочет, чтобы все видели, восхищались, как она того заслуживает. Алая газовая ткань, тонкие ленты и золотые украшения созданы лишь для того, чтобы подчеркивать ее тело, не скрывать, не прятать — отнюдь, оставьте это сумасшедшим человеческим женщинам, прогнувшимся под волю не разбирающихся в искусстве мужчин. И, пожалуй, последнее в ее образе, что заслуживает отдельного внимания, — колокольчики. На обрывках ткани, на браслетах и в шпильках в вольных волосах столько бубенчиков, колокольчиков и золотых монет, что не счесть. Они позвякивают от каждого движения, выдают ее местоположение, но что еще лучше — они в умелых руках создают музыку. Ша Хуалин, как ни странно, любит музыку. Это одна из немногих вещей, что ей нравится в людях, помимо женщин из ивовых беседок в их полунагом изяществе: их искусство закрывать части тела, чтобы выглядеть только распущеннее и привлекательнее, то, как груди вздымаются в томном вздохе и переливчатом смехе, восхищает ее до глубины души. Ей нравится не громкий ритм отбиваемых маршей демонов, хотя они считают это музыкой, нет. Ша Хуалин нравится то, что играют все в тех же ивовых беседках — это, вероятно, вообще любимое ее место другого мира, единственное, где она чувствует себя хоть немного как дома, безопасно и легко, где ее понимают даже больше, чем понимают во дворце. Ей выдавалось слушать выступления прославленных мастеров; их музыка невероятна и течет куда плавнее, но в ней нет чего-то такого завораживающего, что есть у перепелок, — вероятно, души. Ради возможности извлекать музыку своим телом, стать ее продолжением и воплощением, приходится попотеть. Ша Хуалин никогда не училась ничему, что не давалось ей с рождения или не было выучено вынуждено в бою. У нее, как у любого приличного демона, никогда не было терпения. Но оно и не нужно, когда есть желание, страсть, — этого в ней сполна. Она вкладывает в танец душу, как вкладывают цветки, растущие под красными фонарями, и, пусть ее душа другая и ее песнь, соответственно, тоже, она поет, — и это музыка, а не рев, или марш, или отточенный звук мастеров, подчинивших инструмент силой, как ради красоты девушки силой суют свои ступни в маленькие туфельки. Когда Ша Хуалин срывается и ругается, что ничего не входит, колокольчики звенят с ней, и это тоже своего рода музыка — грозная, хаотичная, ближе к демонической, чем к человеческой, но живая и оттого красивая. Ша Хуалин знает мало слов, и из тех, что она знает, только понятие «красоты» подходит точно к тому, к чему она стремится. Это не что-то, что можно понять, но никакие его подобия — «изящество», «искусство», «великолепие» — не передают все то, что она считает красивым. Это и плавность, и вода, и огонь, и хаос, и музыка, и танец, и бой, и гнев, и гордость, и тихое счастье. Может быть, она глупа и не понимает, она же все-таки демон, но она умеет чувствовать. Она чувствует. Она делает шаг. Ее сердце бьется в висках, щеки красные, глаза блестят, и на губах, измазанных горько-сладкой помадой одной из сестриц из дома блаженства, живет улыбка. Ша Хуалин чуть поднимает правое бедро, чтобы звякнули золотые монеты, вскидывает руку к небу, блеснув браслетами, и резко поворачивается на целый круг, а когда останавливается, то все бубенчики звонким унисоном стукаются о ее молочную кожу. Все на мгновение стихает. В ночном молчании слышно спертое дыхание затаившегося врага, шелест листьев, журчание ручья вдали. Она вплетает свою песнь в мелодию природы, танцует так, чтобы колокольчики на ней звенели в такт и тоже пели. Удар, шаг, взмах рукой, снова удар, блок, шаг, шаг, поворот, удар. Каждая ее битва — это танец. И среди криков погибших слышится музыка. Ша Хуалин привыкла быть красивой. Она живет красиво. Она убивает красиво.