Часть 1

Рука ломается с ярким хрустом, и только после этого я смотрю в его глаза. В то хорошее, что оставляют напоследок. И ни разу не жалею. Глаза, широко распахнутые и разъехавшиеся, кажется, не могут решить, на чём сфокусироваться. Оно и понятно, диссоциация - знакомое составляющее боли. Наряду с молчанием. Если честно, я слегка удивлена, не думала, что его так поведёт от закрытого перелома. А ещё честнее, я надеялась на крик. Он же по звуку будто сдулся. Н-да. Но и это своего рода занимательно, наблюдать, как по твоей только воле теряют связь с реальностью. Однако он мне нужен здесь, способный смотреть. Способный видеть. Сгибаю кисть и коротко ударяю, звенья цепи бьются друг о друга с приятным металлическим щёлканьем. На щеке, заросшей чёрными, и, бьюсь об заклад, жёстким волосками, моментально расцветает гематома. Мысль о волосках заземляет, возвращая чувства к банальному отвращению. А крика не было. В погоне за реакцией с его стороны повторяю процесс. И снова. Он наконец завывает, сквозь сжатую во рту ткань звуки слышатся глуше, чем есть, но даже так прохожий с улицы вряд ли сказал бы, что они принадлежат мужчине на пятьдесят с плюсом. Глаза смотрят куда-то в район моих плеч, плёнка жидкости на них, кажется, от нервной дрожи подёрнута рябью. Может, я придумываю, а может, эти глаза действительно молят. Так оно или нет - вопрос имел бы куда большее значение, будь ответ "да" достаточен. Может, когда-нибудь, но не сейчас. Сейчас я хочу больше. Бью ещё раз, без усердия, но целясь в то же место. Почти жалея, что тряпка во рту не позволяет достать зубы. В этот раз он скорее вскрикивает и сразу зажимается, закусывая кляп. Собирается сдерживаться. Легко различаю во взгляде протест, отмечаю: значит, ничего он не молила, и правда показалось. Дёргает головой и зачем-то хмыкает, в параллельной вселенной это, возможно, смотрелось бы упрямо. От его потуг становится смешно, и я, дабы привнести атмосферу, вполне себе по-хамски плюю на пол. Мой гость с секунду пялится на то место, куда приземлилась вязкая жижа. На носок его ботинка, то есть. Во мне вспыхивает, чтобы сразу погаснуть, раздражение. Смотрю на него. В его расплывшиеся глаза. - Никто не просил дёргаться. Я ведь и правда в него не целилась. Обращаю взор вниз и замечаю как негармонично, на фоне покрытой лаком кожи, выделяется слюна. Моё веко дёргается. - Не порть удовольствие. Поддаюсь порыву и со всей силы наступаю на запачканное место тяжёлой подошвой сапога. Раздаётся стон. Убираю ногу и бью каблуком, оставляя смазанный след на дизайнерских туфлях. Не то чтобы красивый, зато сделанный мной. Умышленный. По внешним признакам, вроде, он полностью в сознании. Дышит учащённо, оно и понятно, но глаза уже не вращаются каруселью. Теперь он, прерываясь на меня лишь мельком, разглядывает сломанную конечность. Руку взяла левую. Пусть думает, что нужен мне способный писать. Пусть позволит себе быть смелее. "Ты изойдёшься криком". Жаль, нельзя произнести, а потом заставить забыть. Такое привычное мне желание узнать реакцию, сделать вывод, выверить план. В голове партия Бить-Чтобы-Сразу негодует, предлагая запереть в подальше партию За-Науку. Я принимаю первую из сторон, долго выдыхаю, расслабляюсь, пока смотрит на меня. Пытается шевелить рукой, но так, украдкой, и неизменно морщится. Часть до локтя и чуть ниже ходит вперёд-назад, кусок же ниже точки слома, безвольно свесившись, тащится следом. Лицезрение данной картины заставляет мозг грузиться активней. И вот, режим выбран. Никаких в чём-то там и умных язвительств, вопросов с подвохом и попыток вывести на срыв. Сегодня всё до тупого просто. Протираю руки о штаны, убирая влагу. С удовольствием замарала бы его одежду, но даже мысль о касании рукой где-то ниже области шеи отдаёт флёром навоза. Картина того, как ладонь ложится на его бедро, столь отталкивает, что я непроизвольно трясу кистью. Судя по всему, моё лёгкое проявление эмоций не осталось незамеченным, и он, насколько позволяют верёвки, подаётся вперёд, жадно высматривая признаки страха. Ну, таково моё предположение. Естественной потребностью стало прыснуть со смеха, но я сдерживаюсь. Сама не понимаю, зачем. Сегодня нет потребности сшивать сценарий, взвешивая каждых вздох и изощряясь, как бы вставить в пьесу очередную микроэкспрессию. В голове стучат резкие импульсы, рождающие яркие картины, навязчивые, требующие действий. Прожжённая ткань, свёрнутая челюсть, сотни залитых спиртом порезов. Второй перелом, теперь открытый. Поворачиваюсь к дальней стенке, зная, почти чувствуя, как человек за спиной оценивает комплекцию, вес, возможные слабости. Знаю, что в очередной раз ничего не находит. Мне нечего выдавать - неуверенность и паника сегодня обитаются лишь в одном теле. Подхожу к стеллажу и протягиваю руку в почти элегантном жесте, из своих скудных хореографических навыков пытаясь вылепить нечто псевдо-утончённое, издевательское. Говорю себе, что даже могло получиться, и, уже полностью свободно, ни разу не играя, достаю из ящика стола нужный предмет. Оборачиваюсь и подхожу не спеша, ощущая его нервные потряхивания кожей. По мере того, как лицо компаньона бледнеет, на моём алым маком раскрывается улыбка. Я её никогда не видела, но знаю, какая она, чувствую изнутри её форму. Там больной, во все зубы, оскал, там тёмный перелив глаз. В нутре их - текущий огонь. Инферно. Останавливаюсь в полушаге от его коленей, кайфуя, напитываясь паникой из воздуха. Провожу языком по зубам, касаюсь губ, мягко смачивая собственные нестянувшиеся раны. Скоро запахнет металлом. На самом деле там ещё и соли, и сахара, но именно аромат железа глубже всех однажды врезался мне в память. Жалкий всхлип служит мне аккомпанементом, он же - церковный звон, древнейшая мелодия, знак начала. Как ткань по швам, по шрамам рвутся губы. Я ликую всё пронзительней, моя улыбка - в дыхании, во взгляде, в сокращениях мышц. Хорошего конца не будет. Что-то сгнивает внутри меня, когда я поднимаю молоток.