[Часть VIII] Разговор

Хруст пластиковой обложки прозвучал, когда Сергей приоткрыл первую вкладку. На титульном листе размылось водяное пятно, рядом жирным карандашом: “Сводка № 14‑С. Подгруппа «Эбби» (1987–1995).” Под строкой — фотография мальчика‑подростка, худого, с большими глазами. Лицо без улыбки, но знакомое до дрожи. Подпись: «S. Morozov. Категория B. Референтный индекс‑ЭБ». Сергею понадобилась минута, чтобы глухо втянуть воздух и перевернуть страницу. Пальцы цеплялись за бумагу, словно за живое. — Прости, — шепнул Голицын. — Я не показывал это раньше, боялся сорвать тебе швы памяти. Но теперь тебе нужен весь контекст. Дальше шли таблицы: «Сеанс 06 / оператор мисс Циркуль», «Доза 2.8 мг / активатор D‑67», «Реакция — срыв речи, память событие‑0 подавлена на 43 %». Внизу маркировка “результат удовлетворительный, субъект сохранён”. Многие смежные фамилии были перечёркнуты красным: “ликвидация”. Сергей перелистывал листы, пока рука не обожглась резкой красной вкладкой: ПРОТОКОЛ «ИРИС» Версии сигнала «Урок‑00» - "В 1.0 → цепочка запоминания + нейрофизический шок: 27 % летальности." - "В 4.2 → интегрированный аудио‑триггер + хим. субстрат: низкая прямая смертность, высокий уровень внушаемости." - "В 4.2Ω → оптимизировано для городской сети, требует носитель‑каскадер." — Носитель‑каскадер — это ты, — резюмировал Голицын. — Твоей задачей было восстановить “В 4.2Ω” in vivo, когда бы тебя активировали триггером. А дальше сигнал бы распространился. К горлу подступил метал­личе­ский вкус. Слова пересохли на языке: — Значит, я… вирус, которого хранили до лучших времён? — Упрощённо — да, — кивнул Голицын, тяжело опускаясь в кресло. — Приказ новой группы кураторов: «Запустить Ω‑фазу через носителя. Проверить устойчивость механизма в городской среде». Вчера они нажали кнопку. Ты рухнул в кому, а система сочла активацию успешной. Но что‑то пошло не так, и ты… вытащил себя. Сергей молчал. В затылке стучали старые швы боли, будто кто‑то выдёргивал провода. Наконец он отложил папку — пальцы побелели. — Что дальше, Голицын? Ты сдаёшь мне файлы и отпускаешь? — Нет, — устало покачал тот головой. — Я предлагаю сделку. Сергей невольно фыркнул: — Какую? Заинтриговать и снова в цепь? Голицын глубоко вдохнул: — Отдай мне кристалл‑носитель, что ты унёс из ядра. Я передам его наверх как подтверждение, что «фаза Ω» в работе, — я вытяну время. Взамен получаешь полный доступ к оставшимся архивам и шанс вывести мою семью. Потом… мы инсценируем гибель «объекта Эбби» и похороним эксперимент. Сергей по‑настоящему рассмеялся — горько: — Ты уверен, что сможешь обмануть их дважды? — Не уверен, — тихо ответил Голицын. — Но без этого кристалла они погасят архив, начнут охоту. С ним — будут ждать отчётов. Две недели, может месяц. Я готов рискнуть ради дочери… и ради того, чтобы ты успел разрушить остальные узлы. Сергей задумался. На внутреннем экране сознания промелькнули: Анна, лесная дорога, старый ЗИЛ; архивные ряды серверов; детский плач в бетонной камере. — Хорошо, — произнес он после затянувшейся тишины. — Но условие: я оставляю себе цифровую копию кристалла. Кроме того, твою семью вывожу я. Сначала они — потом кристалл. Впервые за ночь на лице Голицына мелькнула искра облегчения: — Согласен.

План «Октябрь»

1. Эвакуация семьи - Жена Голицына и дочь Катя‑младшая живут в служебном доме под охраной Службы безопасности проекта. - Анна организует подмену медицинских карточек: девочке назначен «экстренный осмотр» в областной диагностике. - Охрана сопровождает их до клиники — там Сергей перехватывает. 2. - Кристалл‑оригинал передают курьеру с контролируемой прослушкой: «носитель стабилен, принятие сигнала идёт». - Портативный блок‑лог подменяется — в нём циклическая тестовая симуляция, рисующая нормальные параметры. 3. - В папке — точная карта пятнадцати точек. - С помощью оставшегося оборудования «Гипертекста» создают цепочку троян‑скриптов: при включении «Ω‑фазы» узлы стирают собственные прошивки. - Запускать троян — Сергей вручную, одновременно с эвакуацией семьи. 4. - Голицын «погибает» в лабораторном пожаре через недельный таймер. - «Субъект Эбби» объявляется без вести пропавшим в зоне возгорания.

***

На часах было 03:17, когда план завершили. Тишина архива походила на замирание сердца перед ударом грома. Голицын поднялся: — Ты позвал кошмар обратно, чтобы остановить его. Я подвёл тебя там, в детстве. Теперь попытаюсь искупить. Он протянул руку. Сергей колебался секунду, но пожал. Пальцы старого офицера дрожали, но в них было — не поддельное раскаяние и решимость обречённого. — Если встретишь мисс Циркуль, — шёпотом добавил Голицын, — бей сразу. Она давно не человек. Сергей выбрался из кабинета на пустой лестничный пролёт. Серое небо за стеклом окрашивалось розовым — близился утренний рассвет. Электрический свет в коридорах уже гасили: экономия, приказана сверху. Он думал о том, сколь странно перекраивает память время: ещё сутки назад он ехал в ЗИЛе сквозь стрельбу, а теперь — договаривается со своим «куратором» о спасении его дочери. Кулак сжал кристалл так сильно, что стекло чуть не треснуло. — Две недели, — прошептал он в пустоту. Сколько бывших «Эбби» за это время могут активировать? Сколько нечаянных заложников станет носителями? Прижав к себе документы, Сергей спустился в холл. У входа его ждала Анна — забирая взглядом усталое лицо, она без слов поняла: соглашение заключено. — Начинаем? — Сейчас, — он похлопал по папке, — но сперва — кофе. Нам предстоит долгий день. Анна усмехнулась, и эта лёгкая усмешка вдруг сделала мир моложе. Они пошли к запасному выходу, где уже мерещился запах утра, мокрого асфальта и первой тёплой листвы. Впереди — операция «Октябрь», за ней — следующая битва. Но на один короткий отрезок времени Сергей позволил себе роскошь: вдохнуть и почувствовать, что страх снова подчиняется его воле. Сергей уже поднялся, но ощущал на лопатках тень, будто стены кабинета выталкивали его обратно. Он остановился у двери — что‑то не давало уйти. — Голицын… Катя. Ты называл её кукловодом тепла. Расскажи о ней всё. Начальник архива опустил глаза: — Если хочешь знать правду, придётся вернуться туда, где её убили. Он откинул ковёр: под досками — люк с подрезанной сигнализацией. Сергей догадывался: зарезервированный «тихий выход» для кураторов. Древняя металл‑лестница уводила под землю, пахло блёклой свежестью мела. На нижней площадке горела единственная лампа‑свёрток. За железной дверью открылся зал размером с спортзал — «минфильтр‑06». Всё пространство было обложено белой плиткой; в центре — бетонный куб‑кафедра с вмурованным в него проигрывателем 35‑мм киноплёнки. — Это была «слепая комната», — хрипло начал Голицын. — Тут испытывали варианты сигнала, отключив все биосенсоры, чтобы курато­ры сверху не помешали. Мы называли сеансы «чёрные молитвы». Он запустил старый проектор. На экран выпрыгнул смазанный кадр: девочка лет восемнадцати — длинные русые волосы, скомканная футболка с зая­чьими ушами. Девочка держала на ладони шарик кукольного носка, и в объективе мелькала картонная табличка “доктор Плюшкин”. Голос с плёнки звучал знакомо: высокая интонация, чуть дрожит — но в ней было столько храбрости, что в подвалах морозило кровь. Катя показывала детям импровизированный спектакль, перекрывая ужас стен. Сергей почувствовал, как сжалось сердце: будто крошечная лампа загорелась в чёрной коробке. На миг он услышал дет­ство не в лекарственных звуках, а в смехе. Вторая катушка: тот же зал, Катя сидит, а позади неё — бригадир медиков в костюме П4. Массивный шприц, резиновый жгут, надпись «субстанция Сr‑11». Девочка улыбается до последнего: — Эй, ребята, не бойтесь… это просто фокус. Кадр дёрнулся, и на плёнке — резкое затемнение. Над головой Сергея визжала кинолампа, будто выдрала клинок из стены. Он машинально схватился за катушку, остановил плёнку. — Ты не должен был это видеть, — прошептал Голицын. — Но иначе не поймёшь, отчего я веду себя как пёс на цепи. Сергей долго смотрел на чёрный экран, пока дрожь в руках уступила пустоте. На полу под кафедрой лежали исписанные тетради — Катин дневник, спрятанный Голицыном много лет назад. Обрывки каран­дашных строк: «…если они включат “Урок‑00” ещё раз, я должна придумать смех. Смех лечит ухо внутри…” “…Морозов снова плакал по ночам. Я придумала для него мягкую песенку. Она про то, что комната — это не клетка, а комета, которая скоро улетит…” Сергей согнулся. Его собственная память отозвалась эхом: детский сон, где яркая «комета» выносит его наружу — он ни­когда не понимал, откуда эта метафора. Теперь понял. — Катю ликвидировали, — тихим, ровным голосом сказал Голицын, — но она успела «заразить» многих. Не препаратом, а смехом. И этот смех ломал протокол так же сильно, как наш шок ломал нас. Он поднёс к карману браслет, сверкнула флешка. — Я снял сеанс на скрытый магнитофон. Если когда‑нибудь гуляломир услышит её историю — система утратит последний оплот. Страх перестанет работать. Сергей машинально взял флешку — тёплый металл щекотал ладонь. Поднимаясь обратно, они услышали сверху первый грохот тревожных ботинок. «Кураторы» уже прочесывали архив. Голицын остановился: — Дальше вместе мы не пройдём, Сергей. Я задержу их в архивном зале. У меня есть допуск‑угроза: пока они думают, что кристалл со мной, пули не выстрелят. Сергей хотел спорить, но голос начальника стал как гранит: — Ты — их главный сбой. Защитить тебя значит защитить шанс Катю‑младшую увидеть солнце. Уходи. Он дотронулся до плеча Сергея, взглядом словно передавая последние шифры. — Держи левый коридор, через трубо‑шахту выйдешь к техническому двору. Анна ждёт там с микроавтобусом. Я шепнул ей пароль: «Комета». Шаги приближались. Голицын закрыл люк, и Сергей снова остался один — только с внезапно тяжёлой флешкой в кулаке и с дневником Кати, заткнутым за пояс. Сергей бежал по бетонному кишаку, стенки которого сочились известью. Над головой вспыхивали редкие аварийные лампы. Каждый их удар напоминал: время уходит. В кармане мобильник Анны высветил новое сообщение: «Площадка Е‑8. Движение патруля поспешное. Тебе три минуты. — А.» Он свернул к шахтному лотку. С шумом открыл заслонку, скатился по гофре, вспоротой ржавыми болтами. Пыль и медный привкус крови мешали дышать, но тело само скользило. Внизу его подхватил влажный воздух двора — запах солярки, мокрой печной золы и июньских комаров. Полусогнутый, он видел, как Анна открывает борт старого микроавтобуса «RAФ‑2203». На капоте меловым крестом было написано «КОМЕТА». Она едва успела завести двигатель, как у ворот мелькнул свет фар. Два «УАЗика» с серыми номерами. Раздались сигналы. Но ворота были заперты на тяжёлый оцинкованный замок: старый охранник‑вахтёр (понимая ли, что делает?) не торопился открывать. Анна надавила газ, рванула боковую калитку. Из грузового люка посыпались грязные мешки — маскировка подпольных уборщиков. Сергей нырнул за кузов и, только поймав баланс, кинул взгляд назад. В центральном окне архива вспыхнул огонь: ровная полоса пламени. «Началось», — понял он: Голицын включил пожарное само‑удержание. Они вырвались на просёлок. Дорога вилась между полей люцерны и сухих озёр. По рации Анна включила тихую волну, слушала городские частоты — одна за другой клёкали шифр‑запросы: «К-17… Код 4‑0‑4… Объект не идентифицирован… Заблокировать трассы…». — Троян на серверах сработал, — констатировала она, — у них хаос в канале. Сергей медленно разжал кулак: флешка и кристалл лежали рядом, два маленьких заряда иной войны. — Но хаос не вечен, — заметил он. — Они начнут раскручивать. Мы должны довести план до финала. В километре впереди тянулся заброшенный аэродром сельхозавиации: бетонные плиты, заросшие травой, пара ржавых «АН‑2». Под одним из них уже стоял светло‑голубой «Хайс», третий участник операции — некогда архивный сисадмин Лёша “Модем”, которого Анна смогла убедить. Модем встретил их кислой улыбкой: — Пароль — «Кукольный театр из носков». Сергей протянул дневник Кати. Тот бережно сунул тетрадь в рюкзак с оборудованием. — Бэкап сделаю пятью шифрами. Копию в TOR, копию на Open‑NIC. Если меня прихлопнут, публичная ссылка уйдёт всем международным НКО. Сутки спустя — энергетика сцены резко меняется: ночь, клиника. Анна переодетая в медсестру. Сергей — санитар‑реаниматолог. Дочери Голицына сообщили о подозрении на внутриглазное давление, нужно срочное МРТ. Камеры записывают, но маскировка идеальна; на сервер клиники уже внедрён макрос Модема, который заменит записи через минуту после их ухода. В подвале трио перегрузило Катю‑младшую на каталку для биоматериала. Девочка испугана, но Анна шепчет: — Комета летит быстро, держись. Пока «охрана семьи» курит в коридоре, каталку вывозят к санпропускнику. Далее всё решают две ламинированные печати и код‑слово «эпидконтроль» — Сергей помнил их наизусть. Катя‑младшая оказывается в “Хайсе” через десять минут после входа. Их остановят лишь один раз — пост ДПС. Инспектор лениво сверяет номера и получает «уведомление о перевозке биоматериала». Документ блестит гербовой печатью. Придирок ноль. Катя‑младшая сидит на заднем кресле, возле неё — жена Голицына. Женщина дрожит, но держится. — Папа просил сказать: «Комета вернётся, у неё длинный хвост». Что‑то значит? Сергей кивает: — Это пароль. «Длинный хвост» — признак, что план ещё движется. Он сделает всё, чтобы хвост был невидим. На третий день после побега в новостях разразился сюжет: “Сильный пожар уничтожил часть фонда городского архива. Погибли двое сотрудников, судьба начальника Голицына неизвестна. По предварительным данным, возгорание вызвал сбой старого электрооборудования.” Лёша Модем сбросил Сергею фото: на развалинах пожарные таскают шланги, а в углу кадра — обгоревший табельный пистолет, что носил Голицын. Обуг­ленная рукоять торчит из золы. Сергей долго смотрел на снимок. Он понимал: тело могут «найти» позже, если кураторам будет нужно убедить всех, что начальник точно мёртв. Но для мира он уже исчез — значит, у них появилось время. Небольшой дачный посёлок на границе области стал новым укрытием. Домик с провалившейся крышей, колодец и пол‑гектара сорных яблонь. Никто не проверяет паспорта — да и паспорта у всех теперь ложные: Модем вышел на старого «каталожника» из ФМС. Ночами Анна просматривала оцифрованные тетради Кати, плакала тихо — но за день собиралась. Сергей учил Катю‑млад­шую делать «носочные» куклы: отрезать носок, пришивать пуговицы‑глаза, рисовать улыбку. Девочка смеялась, и этот смех лечил его сильнее антибиотиков. На пятый день они открыли последний файл с кристалла — «registry_ebb.csv». Там 112 имён, годы и статусы: Код‑этикетка | ФИО | Статус | Локация | Примечание EBB‑28 | Морозов | С.носитель‑Ω | *** | активирован 2025‑05‑05 EBB‑14 | Романенко М. | «спящий» | Кызыл‑ОНК | доза 2.2 ...... Часть ячеек замазана X‑ами: данные стёрты. Но 37 записей светятся зелёным — «жизнеспособен, резерв». То есть почти четыре десятка людей ходят свободно, каждый готов стать новой точкой вспышки. Сергей сжал кулаки. — Следующая фаза плана — вывести их из‑под радара. Не дать куратору «Т» нажать новую кнопку. Анна открыла карту: каждый зелёный — точка на России, ещё две в странах Балтии, одна в Сербии. Они с Модемом разбили работу на сектора: сначала локальные (100 км), потом в поездки. Семью Голицына переселят в Скандинавию — есть нелегальный канал. Ночью Сергей вышел на крыльцо. Над головой висело тучное небо времён низкого майского давления. Вдалеке сверкали молнии — но без грома, будто кто‑то фотографировал грозу. Анна села рядом. — Ты всё ещё держишь флешку? Он кивнул. — Если вдруг поймёшь, что не выдержишь — скажи. Сергей усмехнулся устало: — Я её держу не как груз, а как карту. Катя показала, что даже в камере можно зажечь спичку смеха. Мы сделаем то же, только на весь протокол. Анна обняла его. Тихий скрип крыши казался музыкой про­стоты, которой ему не хватало. — Миллионы людей живут, не зная, что были ближе к рабству, чем к свободе, — сказал он. — А мы будем их щитом. — И их кометой, — добавила Анна, и на эти слова больше нечего было возразить. Последние строки дневника Кати, перечитанные на заре: «Если комета улетит, она оставит за собой полоску света, чтоб мы нашли дорогу домой.» Сергей закрыл тетрадь. За окном ранний солнцепёк медленно сушил мокрые листья. Это уже не был архивный люк или подземелье «Тени». Это было место, где память не пугала, а направляла. Глава VIII заканчивается тем, что команда, наконец, получает цель — не просто бежать, а собирать разбросанных «Эбби», гасить узлы и освобождать мир от оружия, которое давно вышло из‑под контроля. Прошло трое суток с того вечера у дачного колодца. Кураторы притихли, — уцелевшие рации передавали лишь обрывки команд: «…перенести штаб‑Δ…», «…подтвердить гибель Ген‑К…». Анна и Модем настраивали троян для «зелёных» носителей, но самой большой цепи узлов — той, что обслуживала пригородный радиорелейный пояс, — они пока не касались. Доступ к нему по‑прежнему лежал под руинами архива: там, где скуксился пожар, а пепел накрыл бетон. Сергей знал: если не уничтожить этот корневой реверс‑хост, — любой новый куратор поднимет «Протокол‑17» с резервных копий. Значит, нужно вернуться в мёртвый улей. Один. В четыре утра Анна спала вполглаза — на столе горели схемы. Сергей положил рядом чистый блокнот: «Если не вернусь до 18:00 — активируй “Змей‑Модуль” и уходи на север. Пароль „Скамья 1988”». Он прошептал девочке Кате‑младшей: — Запомни, кометы всегда возвращаются, просто им нужен большой круг. И ушёл в сырой туман, запах которого вызывал тошнотный прилив воспоминаний. Архивный корпус теперь был оцеплен ЛПХ — «Лабораторной пожарной службой». Ни военных, ни полиции: кураторы чистили следы тихо. Через выбитый вентиляционный канал Сергей пролез в подвал. Пепел скрипел под подошвой. Электрика обуглена, но резервная нить оптоволокна ещё мигала красным через потёкший пластик. У «смотровой башни» (старый лифтовой колодец) горел аварийный планшет с логотипом Q‑Neuro Link. На экране — любимая подпись кураторов: “R‑Sys waiting for master key.” Значит, ядро пытаются восстановить, но без кристалла ничего не получится. Это давало Сергею час‑полтора. Он достал флешку с Катиной записью смеха, подключил к морте. Запуск: компилятор запросил частоту. Сергей ткнул 44 кГц — стандарт, но поверх неё наложил девиантный фазовый сдвиг. Теперь смех Кати стал «шумом» в понятиях протокола. План простой: перегрузить восстановительный канал дроблёным сигналом радости, — пусть ядро, которое кушало только боль, подавится смехом. Шаги чужие звучали выше. Из теней вышла она — мисс Циркуль: когда‑то её называли «учительницей фонетики», а дети — «тетей‑Циркулем». Правая её рука и теперь блестела витой арматурой вместо пальцев, а лицо наполовину закрывала старая силовая маска фильтра П‑5. — Эбби 28, — произнесла она без пауз, — ты вернулся за мной? Дрожь прошила позвоночник, но Сергей удержался: — Я вернулся закончить урок. Катя сказала, что учительница обязана слушать смех, прежде чем ставить оценку. Он включил колонку планшета. Раскаты беззаботного подросткового хихиканья заполнили зал. Мисс Циркуль, привыкшая к плачу субъекта, отшатнулась, будто в кожу ей вбили уголья. Металлические суставы руки дрогнули: вибрация странным образом резонировала со звуком. Она кинулась к Сергею, но смех двигался по кругу — разложенный стерео‑поток плясал по колоннам, заставляя эхо бить сверху. Колени кукловода подогнулись. — Ошибка проекция Е… — бормотала она, ударяя себя железной ладонью по виску. Сергей шагнул вперёд: — Урок окончен. Он нажал клавишу phase >90 — финальный инверт. Крик металла перешёл в вой, и мисс Circle рухнула на колени. Искры фиолетового цвета брызнули из шейного порта: встроенный в неё обратный канал «урок‑00» закоротило. Её глаза потухли — не кровь, а тёмная машинная жидкость стекала по подбородку. Кукла системы пала. Сергей бросился к основному стояку. Кабеля живы. Он перерезал главный провод питания и воткнул вместо него питание от аварийного генератора, через свой фазовый преобразователь. Теперь каждый байт «Тени», что ещё хранился в кешах, получал детский смех как служебный флаг. На экране «R‑Sys» вспыхнула ошибка F09. Подземный сервер начал самоочистку. Пошло форматирование ядерных таблиц. Сергей смотрел, как проценты бегут вниз: 78 — 45 — 19… На «14 %» комната завыла: включились химические пожарные баллоны. Воздух стал резким, глаза жгло. Он успел сорвать с мисс Circle маску П‑5, натянул себе, выбежал к вентиляции. За спиной коридор тонул в облаках халонового газа. Там, в ядре, голубые лампы одна за другой исчезали. Раздался грохот — обвалился старый сервер‑стеллаж: «Тень» умирала окончательно. На улице лёгкий дождь полоснул по лицу смесь химии и пепла. У дальнего входа стоял микроавтобус. Анна в кабине, глаза красные от нервного ожидания. Сергей упал на пассажирское сиденье, задыхаясь: — «Комета II» — готово. Сквозь сетку дворников он видел, как над архивом поднимается новый столб дыма — не пожар, а пыль от обрушившихся под­земных этажей. Система больше не перезагрузится: файл‑ядро уничтожен вместе с бэк‑серверами. Анна включила поворотник, вывела машину на старое шоссе. Модем по рации подтвердил: троян “Змей” активирован и получил сигнал форматирования от мертвеца‑центра — все периферийные узлы стирают прошивки, думая, что это приказ сверху. Сергей откинулся на спинку. В ушах ещё стоял отголосок смеха Кати, но теперь он грел, а не ранил. — Катя‑старшая победила их посмертно, — шепнула Анна. — И мы тоже, — ответил он. Но мысленно добавил: «Пока». Сумерки. Глухая сельская АЗС. Сергей набрал старый номер Голицына, зная, что связь может прослушиваться. Гудки. Затем автоответчик. Он сказал всего два слова: — Комета вернулась. И нажал End, навсегда оборвав канал. Он не знал, жив ли Голицын после пожара, но сообщение дойдёт через тех, кто остался. Пароль означал: «узел ядра уничтожен, твой долг перед Катей исполнен, можешь исчезнуть». Они ехали на восток, к хребту, за которым не ловит федеральная сотовая сеть. Катя‑младшая, задремав, держала в руках куклу‑носок с пуговичными глазами. Каждую секунду Сергей прислушивался к себе — не остался ли где‑нибудь шрам триггера, не вскипит ли внутри чужой приказ. Но внутри была только тишина и смех. Вдоль дороги росли лиловые васильки, и колёса, проезжая, разбрызгивали дождевую воду. Анна включила старый магнитофон — тихая плёнка хрипло выдала вальс из «Мой ласковый и нежный зверь». Когда‑то в подвале этот вальс ставил дежурный лаборант — маленький акт милосердия между «уроками». — Сергей, — она повернулась, — главный узел стёрт, но в списке ещё тридцать шесть имён. Мы должны… — Знаю, — ответил он. — Мы станем их кометой. И где‑то внутри, под старыми шрамами, действительно вспыхнуло чувство полёта: катин светящийся хвост теперь тянулся за ними, освещая дорогу до самого горизонта.